Архидиакон и Цыганка

— Это архидиакон Фролло. Эсмеральда запнулась. Его тон не допускал возражений и не располагал к дальнейшему разговору, поэтому она решила прикусить язык. Феб схватил ее за плечи и развернул лицом к себе: — Человек, которого ты любишь. Это архидиакон. Признай это! Она отвела взгляд. Как он узнал об этом? Да и имело ли это значение? Между ними не было ничего, что выходило бы за рамки приличий, Фролло касался ее лишь раз — поддерживая вчера, когда она помогала Роксасу. — Это не имеет никакого значения, Феб, он не… — Ты думаешь, я слепой? — прошипел Феб, изо всех сил стараясь сдержать свою ярость, которая грозила вырваться наружу. Он все еще желал эту женщину. Он не мог отпугнуть ее. — Я видела, как он на тебя смотрит. Словно на запретный плод, от которого ему до смерти хочется откусить! — Феб! — она сердито отстранилась от него. — Он бы никогда… — Ты не должна больше его видеть, — холодная решимость застыла на лице капитана, которая пугала ее гораздо больше, чем его ярость. — Я тебе не принадлежу, — выплюнула она в ответ. Ухмылка искривила уголки его рта, и ее желудок сжался. — Разве? Позволь мне сформулировать это немного по-другому: в качестве… одолжения… я попросил своих людей оставить в покое твой род. Представь себе, что произойдет, если я… Решу изменить свою политику, — ее глаза в испуге расширились. — Даже архидиакон вряд ли неприкасаем. Его репутация позволяет ему находиться там, где он есть сейчас — и она должна оставаться абсолютно безупречной, без единого намека на непристойность. Не то слово, не то ухо… Ее глаза расширились от ужаса: — Ты не станешь этого делать… Он бесстрастно посмотрел на неё. — Ты солгала мне. Ты говорила, что он ничего к тебе не чувствует. Это явно не соответствует действительности. Так что теперь мы достигнем понимания более простым способом, — он придвинулся, чтобы обнять ее, притянул к себе и нежно убрал волосы с ее лица. — Выходи за меня замуж, и я все забуду. Я люблю тебя, Эсмеральда, и как моя жена, ты ни в чем не будешь нуждаться. Он тебе не нужен — и со временем ты это поймешь. Феб повернулся и посмотрел на собор, чьи прекрасные колокола были видны со всех концов города. Он отступил от нее, намеренно подставляя её холодному весеннему воздуху. — Или тебе и твоим друзьям придется очень туго. А архидиакон окажется опозоренным, публично униженным и изгнанным из Парижа. Она оцепенело смотрела на него, чувствуя, как рушится фундамент всего ее мира. Это был конец. И Роза, и Мари совершали полномасштабные нападения, дабы привлечь его внимание. Он отмахнулся от них, словно они были не более чем мухами, которые вились вокруг его лошади. Как он узнал, что это Фролло? Когда бы он мог увидеть их вместе в любой обстановке, которая прояснила бы ее чувства? Это любопытство было быстро отброшено в сторону. Феб пришел к правильному выводу, как бы там ни было, и теперь ждал ее ответа. Но выбора не было. Ее народ. Клод Фролло. Если цена их спокойствия заключалась всего лишь в ее замужестве, то кто она такая, чтобы не заплатить ее? Единственный мужчина, которого она желала, никогда не смог бы жениться на ней, даже если бы захотел. Не все ли равно, выйдет ли она замуж за этого высокомерного педанта или за кого-то из своих, кто в равной степени не сможет удовлетворить ее? По крайней мере, Феб предложил цыганам защиту, чтобы они продолжали жить в соответствии со своей собственной культурой и вероисповеданием. — Я согласна, — твердо сказала она. — Я стану твоей женой. — И ты больше не будешь искать встречи с архидиаконом. Она прикусила губу, пока не почувствовала привкус крови. Она не хотела рисковать всем, что имела, из-за прихотей этого ревнивого, непостоянного человека, которому только что дала обещание. — Я больше никогда его не увижу.

***

Фролло опустился на колени перед статуей Девы Марии, закрыв глаза от неожиданной боли. Вчера, сидя рядом с ней над ребенком, обнимая ее за плечи, глядя, как она улыбается ему, он почувствовал себя… завершенным. В том смысле, в каком должны чувствовать себя жители города со своими женами и детьми. Любимыми, желанными и нужными. «Почему?» — с горечью подумал он. — «Если это и есть брак, то почему он нам запрещен? Разве грешно — иметь сына, воспитываемого в вере в Бога, иметь жену, с которой следует служить Ему… все это осуждается. Но почему?» Ему казалось, что он обращается к Марии больше, чем к ее сыну. В конце концов, их Господь никогда не был женат, но Мария вышла замуж за Святого Иосифа, и вместе они воспитали это святое дитя. Теперь он должен был признаться самому себе в том, с чем так долго боролся. Он любил Эсмеральду — не только как мужчина, желающий красивую женщину, но и как вторую свою часть, которую он никогда до этого не искал. Он с иронией подумал о том, что, когда ему удалось свести свои чувства к простому вожделению, было легче игнорировать и контролировать их как инстинкты, недостойные человека Божьего. Но теперь в его эмоциональном уравнении было гораздо больше путаницы. С того самого случая в палатке — странно, что эффектом праздника стал не огненный танец, который она исполнила для него, а последствия его неуклюжести и ее абсолютной доброты — он не мог полностью игнорировать ее. А потом капитан королевских лучников проявил к ней интерес, а она, казалось, не сделала совершенно ничего, чтобы отвадить его… но выражение ее глаз, когда он поймал ее вчера, говорило о многом. Каким-то непостижимым образом он знал, что был единственным мужчиной в поле ее зрения, хотя ее капитан с грохотом влетел на своем коне не более чем через минуту. Архидиакон яростно затряс головой, словно физически пытаясь избавиться от своих мыслей. Что было, то было. Папские указы Рима не собирались меняться ради того, чтобы он смог иметь цыганскую невесту. И мысль о том, чтобы просто обладать ею, держать ее в тени, даже если это удовлетворит какую-то часть его и ее желания, вызывала у него отвращение. Если он не сможет получить ее честно, то не получит вообще. Его клятвы были священны, и она заслуживала большего, чем подобное лицемерие. Он глубоко вздохнул и медленно выдохнул, подняв лицо к бесстрастной Деве и ее ребенку. Они оба стоически перенесли невообразимые испытания. Он должен был стремиться сделать то же самое.

***

— Куда это ты собралась? — прошипел Пьер, когда Эсмеральда накинула на себя длинный плащ, скрывая густые волосы, и взяла трость, на которую тут же тяжело оперлась. Превращение из гибкой молодой танцовщицы в ноющую старуху заняло меньше тридцати секунд и, если только кто-то не сорвет с нее плащ, ее макарад будет выглядеть вполне убедительно. — Кое-куда. И Пьер, — она выразительно посмотрела на него из-под капюшона, — если ты скажешь Фебу, куда я пошла, я сама тебя выпотрошу. Пьер закатил глаза и демонстративно посмотрел на собор. — Туда, я полагаю? — Да, — она подняла брови. — Я серьезно собираюсь выпотрошить тебя. Он фыркнул. — Ты больна и лежишь в постели. Дома. Понял. Я попрошу Розу прийти потанцевать. Она улыбнулась. — Спасибо! — прошептала она и заковыляла через площадь. Она знала, что обещала не приближаться к нему. Она не сомневалась ни в злобности Феба, ни в его готовности выполнить любую угрозу их тех, что он произнес. Но она проснулась горящей от воспоминаний о том, как Клод обнимал ее, как добр был по отношению к Роксасу. В памяти беспрестанно вспыхивало выражение его глаз, когда он удерживал ее от падения на каменную улицу. Она должна была сказать ему, хотя и боялась этого разговора. Он заслуживал знать о том, что она дала клятву другому. Феб вынудил ее сделать это три недели назад, и это был ее первый шанс поговорить с Фролло. Королевские лучники сегодня тренировались в университете, и если Пьер будет молчать, ее жених не узнает о том, что она вообще была на площади в то утро. Она вошла в церковь, спотыкаясь и бормоча, как старуха, направляясь к маленькой часовне, пока не остановилась и не посмотрела на лестницу, ведущую на колокольню. Это был не тот разговор, который она хотела, чтобы услышали другие. Любой подслушивающий мог задаться вопросом, почему бедная простолюдинка пришла сообщить архидиакону подобную новость. Приняв решение, она проскользнула в башню, подобрала трость, юбки и помчалась вверх по винтовой лестнице, сбросив маскировку так же быстро, как и надев. — Квазимодо? — позвала она его робко. Над головой заскрипели деревянные балки, и она увидела его уродливое любопытное лицо. — Эсмеральда? — он выглядел удивленным. — В чем дело? Почему ты здесь? — Ты можешь мне помочь? — спросила она. — Конечно. Если смогу, — он спустился на две балки и легко приземлился у ее ног. — Что тебе нужно? — Ты можешь привести сюда архидиакона Фролло? Он склонил голову набок и медленно кивнул. — Да, — он направился к лестнице, но тут же обернулся. — Мой отец очень занят. Он может прийти не сразу. — Я подожду его, — твердо ответила она. — Если ты готов разделить со мной свою обитель. — О да, — кивнул он, улыбнулся, покраснел и вышел. Она долго ждала возвращение горбуна, пока не зазвонили полуденные колокола. Квазимодо протянул ей вату, чтобы сберечь слух, когда он начал натягивать толстые веревки. Она была благодарна ему за предусмотрительность. В городе звон колоколов звучал величественно и грандиозно. В башне они отскакивали и вибрировали, словно гром, сотрясая ее так, что она чувствовала, как ее кости дрожат прямо под кожей. Она ждала сквозь горячий пик солнца в зените, сквозь слабый прохладный ветер, который указывал на то, что солнце начало клониться к закату. Было уже далеко за полдень, когда дверь отворилась, и на пол упала знакомая тень. — Эсмеральда? — голос Фролло разнесся возле лестницы. — Клод, — она встала, чтобы поприветствовать его, когда он быстро подошел к ней. Как только они оба оказались под большими железными колоколами, воцарилась неловкая тишина. Фролло чувствовал, что это единственная женщина, от которой ему не нужно прятаться, и в то же время не было ничего опаснее, чем стоять здесь в ее компании. Эсмеральда боялась говорить — и из-за того, что ей предстояло сказать, и из-за того, что после того, как она произнесет свою речь, ей придется держаться от него подальше. — Я скучала по тебе, — наконец сказала она, и он увидел правду в ее лице. — И я, — признался он. — Я… сожалею… о некоторых вещах, которые сказал раннее. Они были излишне жестоки. Она покачала головой. — Нет. Они были правдивы. Они все еще правдивы. Прости, что я преследовала тебя. Как это не парадоксально, он был одновременно огорчен и благодарен ей за ее настойчивость. Огорчен из-за потери душевного спокойствия, благодарен за то, что она пробудила эту прекрасную, всепоглощающую часть его самого, которую он предал небытию. — Ты и вправду так думаешь? — спросил он, и на этот раз настала его очередь сделать шаг вперед. Она отвернулась, и он с удивлением увидел, что из уголков ее глаз текут слезы. — Да. Теперь да. — Но почему? Что изменилось? Она глубоко вздохнула и собралась с духом, чтобы сказать это. —Я помолвлена. С Фебом де Шатопером, капитаном Королевских лучников. И снова ей удалось заставить его задержать дыхание. Но в этот раз не по причине сладкого предвкушения: это был крах его легких, слишком болезненный, чтобы он мог дышать. — Что? — он услышал свой голос как будто издалека. — Но… я думал… «Я думал, что ты любишь меня!» — какая-то его часть плакала в этот момент. Он отказался произнести это вслух. Он уже знал, что капитан желает ее — это было ясно с того момента, как он увидел их с балкона. Он потратил месяцы, убеждая себя, что это к лучшему. Несчастный случай с цыганским мальчиком ничего не изменил. Но события этого дня привело его к другому, более важному вопросу. Справившись со своим опустошающим, бессмысленным разочарованием, он сократил расстояние между ними и нежно взял ее лицо в свои ладони, заставляя ее глаза встретиться с его. — Ты хочешь этого? Пульсирующий жар пробежал от кончиков его пальцев к ее скулам, и она обнаружила, что ее пальцы настойчиво сжимают перед его сутаны. — Как ты можешь спрашивать меня о подобном? — ответила она. — Ты же знаешь, я люблю только… — Не надо, — перебил он ее, и его большой палец мягко коснулся ее рта, чтобы заставить замолчать, голубые глаза были напряжены от сдерживаемой боли. — Не говори этого. От этого становится только хуже. Нефритово-зеленые глаза изучали небесно-голубое небо, словно заглядывая в его душу. Он позволил ей это, отвечая на ее проницательный взгляд своим собственным, не двигаясь с места от их странной близости. Короткий наклон его головы сомкнула бы разделявшие их сантиметры и приблизила его губы к ее губам, но архидиакон и цыганка оставались неподвижны, пока он медленно не убрал руки от ее лица, она не отпустила его сутану, и оба, дрожа, отступили от пропасти. — Я думала… я хотела, чтобы ты знал, — глухо сказала она. Он склонил голову. Новость была неприятной, но он был благодарен ей за то, что она рассказала ему об этом до свадьбы. — Я… благодарен… что ты сама принесли мне такую весть. Абсолютная тишина снова заполнила пространство. Фролло знал, что где-то в башне его приемный сын, вероятно, был свидетелем всей этой бурной беседы, и объяснение будет необходимо. Эсмеральда не решалась уйти. Она сделала то, что должна была сделать, и он отнесся к этой новости милостиво — даже более учтиво, чем когда-либо принимал ее ухаживания, — хотя она чувствовала всю тяжесть горя, которое принесли ему ее слова. Но на этот раз, выйдя из собора, она уже никогда не вернется. И вдруг, обещала она или нет, это показалось ей невыносимым. — Разве мы не можем быть друзьями? — выпалила она. Фролло поднял брови. — Между нами никогда не было дружбы, Эсмеральда, — медленно произнес он. С того самого дня, как он оторвался от своих молитв и увидел ее широко раскрытые зеленые глаза, между ними вспыхнула страсть, поначалу отвергаемая, но теперь тлеющие угольки разгорелись ярким пламенем, и этот жар было невозможно игнорировать. Дружба священников, как правило, ограничивалась их собственным сословием. Они были кастой, не похожей ни на простых горожан, ни на аристократов. Человек, принадлежащий к Церкви, обычно не имеет других друзей, кроме себе подобных. И уж точно к друзьям не относилась женщина, к которой он питал чувства. — Мы можем это изменить. Подобное было маловероятно. Любовь, однажды вспыхнувшая между двумя, редко умирает так легко, но он был заинтригован, несмотря ни на что. Как бы это не было рискованно, он предпочел бы не терять эту женщину, о которой так сильно заботился. — А как ты предлагаешь устроить эту… дружбу? Она рассеяно взглянула на него. — Научи меня чему-нибудь, — сказала она наконец. Ее глаза загорелись. — Научи меня читать! Ее неприкрытое счастье вызвало улыбку на его суровых губах. Он знал, что она умна, это было одной из причин его влечения к ней, но ее требование указывало на непонимание структуры Церкви, к которой он относился. Чтобы проводить с ним время подобным образом, не вызывая лишнего внимания, она должна была учиться у него. Единственная оставшаяся проблема заключалась в том, что женщинам это ыбло не позволено… — Я приду как мальчик, — объявила она, словно прочитав его мысли. — Я могу одолжить у Клопена подходящую одежду. — Я полагаю, что это будет… приемлемый компромисс, — сказал Фролло, прежде чем здравый смысл позволил ему отвергнуть ее идею. — Когда же? — Каждое утро? — спросила она. Он покачал головой с сожалением и некоторой тревогой. — Это было бы слишком очевидно, — и он не был уверен, что сможет выносить ее присутствие каждый день, не сломавшись. — Студента видят не чаще двух раз в неделю. А по воскресеньям у нас месса. — Тогда увидимся через три дня, — беззаботно сказала она, направляясь к лестнице и неожиданно легко уходя с мыслью, что скоро вернется. — Французский или латынь? — задержал он ее. Ее смех эхом отразился от окружающих их колоколов, словно легкая нота. — А что я буду делать с латынью? Французский, пожалуйста, — и с этими словами она бросилась вниз по лестнице, повернувшись, чтобы одарить его ослепительной улыбкой, прежде чем снова накинуть плащ и превратиться в старуху. — Ты сделал ее очень счастливой, отец, — рядом с ним материализовался Квазимодо. Горбун искоса взглянул на человека, который его вырастил. — И это доставило тебе радость. Фролло перевел взгляд на неуклюжего мужчину рядом с собой и положил руку на торчащую спину звонаря. — Это может доставить мне много хлопот, — тихо сказал он. Но образ ее улыбки, то, как ее губы бессознательно приоткрылись, когда его большой палец скользнул по ним, не позволял ему сожалеть о своей импульсивности.