ghosting

— В одиночестве, – говорит Лютик. Он смотрит на Йеннифэр, не на Геральта, но обвиняющий тон в голосе предназначается ему. – Как ты умрешь? Йеннифэр стискивает зубы. Ей не нравился Лютик, и все же он не заслуживает стать этим существом, из-за которого у нее мурашки по коже. — Расскажи мне, как ты умер, – снова говорит она, добавляя в голос нотку принуждения, и Лютик любопытно склоняет голову. Его глаза пусты, а она и без его слов знает, что такая магия на него не подействует – только если он позволит. И снова: одиноким, – мягко повторяет он. – Напуганным. Я… – она видит, что он пытается исчезнуть, но на комнате защитные чары, и он просто часто вспыхивает. – Отпусти меня, – срывается он. — Расскажи мне, как ты умер. В его горле зарождается звук – наполовину скулеж, наполовину крик – и Геральт будто бы хочет отвернуться, но не может. Он храбрый – она сказала ему подождать снаружи, но он ровным голосом настоял на том, что останется. — Я не помню, – в конце концов выплевывает он, Йеннифэр видит, как лютня трещит в его руках. Струны порваны, скручиваются беспомощно; и с нее капает. С него капает тоже. Кровь течет по нему и собирается в лужу на полу, ее так много, что она пропитывает дорогой ковер. Его лицо искажено в гримасе крика, ужаса, а потом она моргает – и он снова угрюмый бард, скрестивший руки на груди. Она опять моргает – чтобы держать лицо, приходится приложить усилия. Ну конечно, он все еще раздражающий, даже когда не может упокоиться после смерти. (Раздражение – всегда лучше, чем страх.) — Лютик, – говорит Геральт, его низкий голос звучит напряженно – Лютик вдруг оказывается прямо перед ним, буквально в сантиметре, и поднимает голову, чтобы смотреть ему в лицо. Рана на его шее открывается, и Йеннифэр видит, как плечи Геральта напрягаются еще сильнее. — Лютик, – срывается она, и он выглядит растерянно, когда оборачивается, чтобы посмотреть на нее. Его кровь любезно остается в шее. — Да, ведьма? — Почему ты здесь? Он моргает. — В смысле? Йеннифэр знает, – она знает – что магия ему особо ничего не сделает. Она может держать его здесь, но он выбирает остаться, выбирает следовать за Геральтом, выбирает вот это все. И Геральт никогда в жизни не попытается избавиться от него по старинке. Она это знает. Из-за этого ее руки сжимаются в кулаки. Ведьмак ей не то чтобы друг, но есть что-то такое в его позе, из-за чего ей больно. — Расскажи мне, что случилось, – срывается она, голос ее искрит от магии. — Нет, – говорит Лютик, и его голос такой холодный, что она вздрагивает, а затем – он пропадает. Блять. - В дороге холодно, хоть они и идут строго на юго-запад. Йеннифэр открывает портал, оглядывается и на другой стороне видит Геральта и Лютика плечом к плечу. Конечно. Это всегда была их, блять, история, и это они тут устраивают драму. Она возвращается обратно, покупает лошадь. (Она знает, почему Геральт тянет. Когда они узнают, что случилось, они смогут освободить Лютика, и он исчезнет навсегда.) В дороге холодно, и Лютик – еще холоднее. Он не дает им спать своей беспокойностью – задувает костер, напевает песни прямо в уши. Он смотрит на Геральта пустыми глазами и говорит, говорит, говорит. — Ты знал, что я любил тебя? – спрашивает он, и Ведьмак издает звук такой человечный и полный такой боли, что Йеннифэр вздрагивает. Случаются хорошие и плохие дни. Иногда Лютик, кажется, не понимает, что он не живой, и болтает и болтает, и проблема только в том, что все его слова пусты и с легким оттенком железа. Иногда проблема в том, что он не может перестать кричать им в уши, громко и отчаянно. Иногда проблема в том, что он просто смотрит на них – безжизненно и холодно. Он – Лютик, который вернулся слегка не собой. Лютик без своей учтивости и сочувствия, и верных замечаний. Лютик, который упрямо не говорит ни слова о том, что произошло, выглядит то злым, то скучающим, то растерянным, когда они его об этом спрашивают. Несколько подсказок: порез поперек горла. То, как его лютня иногда появляется, – поломанная, в трещинах и крови. Порванные струны. Песня, которую он поет и поет часами, иногда на половине обрывая задушенным стоном, а потом начинает сначала. «Он был на западе», сквозь зубы цедит Геральт, «когда умер». Возможно, Скеллиге. — На Скеллиге миленько, – мечтательно подтверждает Лютик. Он сидит опираясь на Плотву, и она, кажется, не понимает, отодвинуться ей или нет. – Ты, Геральт, знаешь, что тамошним жителям нравится, как я играю? Многим нравится, конечно, но приятно, когда об этом напоминают иногда. — Мне нравится, как ты играешь, – тихо говорит Геральт. Теперь в его голосе это часто слышится – тихое поражение, и Йеннифэр это не нравится. — Пирог без начинки, – ласково отвечает Лютик, кроваво улыбается и исчезает. Йеннифэр осторожно кладет ладонь на руку Геральта – он друг не только по воле судьбы, и он кажется таким невыносимо грустным. (Ведьмак не чувствует. Так, по крайней мере, говорят. Йеннифэр тоже этому верила, когда встретила Геральта, – пусть он даже и трясся над Лютиком, он все равно осторожно соблюдал границу. Недовольные стоны и безразличный взгляд. Теперь она понимает, что таким он хотел бы быть. Но под всем этим он мягкий. И отчаянно неравнодушный.) Она ничего не говорит. Сказать и нечего. Но уверенно оставляет ладонь на его руке. - Чем ближе они подходят, тем более легкомысленно ведет себя Лютик. Он бренчит на лютне раз за разом одну и ту же мелодию, так часто, что ей приходится стиснуть зубы. Но это лучше, чем другие варианты, так что она молчит. — Мне было очень холодно, – сообщает он им. Он идет позади Плотвы, позади кобылы Йеннифэр, а потом оказывается на тропе перед ними так внезапно, что лошади артачатся. Ему это, кажется, нравится – все внимание на него. Скорее всего, осталось с тех пор, как он был человеком. – Весь замерз. Они уже ушли тогда, знаете, и я замерзал и все думал – однажды я по шею зарылся в снег, и когда мать нашла меня, она часами кричала. Было немного похоже на тот случай. — Почему? – устало спрашивает Йеннифэр. Что угодно может послужить подсказкой. Она хочет, чтобы это закончилось, – дружеская услуга, услуга человеку, которого она однажды знала. Стоит оно того? Она смотрит на Геральта и знает, что должно бы. — Я хотел узнать, каково это – умереть, – говорит Лютик, снова весь веселый и радостный. Он берет аккорд, но его лютня в крови и струны порваны, так что звучит она расстроено. Чем ближе они подходят, тем более легкомысленно ведет себя Лютик. Чем ближе они подходят, тем больше он говорит – он выглядит хуже, а звучит живее. И это необязательно перемена к лучшему.