Kissing booth

Рей успевает снять плащ и накинуть его поверх головы и рюкзака буквально за несколько секунд до того, как “не выглядящие слишком грозно” тучи разверзаются почти что тропическим ливнем. В инстинктивном порыве она начинает бежать, но уже через полминуты, хлюпая водой в насквозь промокших кедах, понимает, что это бесполезно. В принципе, как и держать над головой ставший тяжёлым от влаги плащ. Но так вода хотя бы не льётся прямо в лицо, и Рей может чуть-чуть разглядеть дорогу под ногами. Дождь кажется не просто холодным, а ледяным, и она уже опасается простуды. В голову быстро просачиваются мечты про горячий, просто горяченный душ, из которого она не вылезет, пока не начнёт терять сознание от духоты и пара. Но перед тем, как она доберётся до своей ванной, ей придётся показаться на глаза матери, и та непременно отчитает её и укоризненно, словно обвиняя в смертных грехах, спросит, почему она не позаботилась о зонте. Да она бы и с удовольствием, если бы не… — Сраный прогноз погоды, — бубнит Рей себе под нос, качая головой. А затем ловит себя на том, что снова болтает вслух сама с собой. От этого с её губ слетает смешок, и она быстро — насколько это позволяет ливень и плащ над головой — оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что рядом никого нет. — Переменная облачность, вероятность осадков — тридцать пять процентов. Ага, да, конечно, блин, — продолжает она, всё больше распаляя внутри злость на нерадивых разработчиков приложений и хреновых метеорологов, но даже морально горящая задница не помогает ей согреться. Что ж, остаётся только идти, продолжая предаваться мечтам о горячем душе. Жалко, что наушники не успела надеть. Хотя... Взглянув вперёд и убедившись, что под ногами не будет никаких препятствий, Рей закрывает глаза и продолжает шагать вслепую. Она пытается отрешиться от неприятных мыслей и сконцентрироваться на моменте здесь и сейчас: капли дождя барабанят по ткани плаща над головой; руки уже чуть ноют держать его так, но это пока приятно, а не напряжно; вода шумит, бурным потоком уносясь в решётки канализации у бордюров; холод пронизывает кончики пальцев на ногах, и из-за промокших насквозь носков ощущение, словно она ступает по илистому дну реки, а не по асфальту… Из собственных мыслей её выводит громкий сигнал машины совсем рядом и чей-то плохо различимый из-за шума дождя голос, который зовёт её по имени. Рей резко разворачивается, из-за чего собравшаяся на поверхности плаща вода разлетается во все стороны. Из открытого окна переднего пассажирского сидения ей приветливо машет Лея; жестом руки женщина говорит ей подойти, и Рей подбегает, морщась от того, как джинсы липнут к ногам. — Рей, садись, мы тебя подвезём! — Вы что, миссис Соло, я же вся мокрая, и испорчу вам салон. Всё в порядке, правда, спасибо. Мне недалеко. Рей правда неловко принимать подобное предложение, особенно от замдиректора. И она до ужаса не любит чувствовать себя должной кому либо. С водительского сидения через Лею к ней наклоняется незнакомый мужчина. Наверное, её муж, думает Рей. — Малая, не глупи, садись, или мы сами тебя сейчас затащим на заднее сидение. А если будешь брыкаться, то в багажник. Мужчина подмигивает ей и криво ухмыляется, а Лея легко шлёпает его по плечу за такое обращение. Рей шумно выдыхает, и это похоже на вырвавшийся из лёгких смешок. Играет скорее желание поскорее оказаться в горячем душе, нежели попытки мужчины обаять её, и она согласно кивает. А с испорченным салоном, если предъявят, как-нибудь да разберётся. Она уже делает шаг к задней двери, как та слегка приоткрывается. В первое мгновение Рей удивляется этому, не понимая, как это возможно, потому что миссис Соло никак не могла дотянуться до ручки задней двери. Поэтому она допускает мысль, что это так далеко зашли технологии, за которыми она никогда не следит, и уголки губ опускаются вниз, придавая её лицу выражение “неплохо, совсем неплохо”. Плохо, очень плохо! В мыслях словно включается сирена, всё горит красным от запоздало загоревшихся проблесковых маячков сигнала тревоги, стоит ей открыть дверцу машины полностью. Рей даже представить не может, какую гамму эмоций сейчас выражает её лицо, и сколько оттенков оно сменяет буквально за две секунды. Но это определённо будет её новый рекорд. Определённо. Позади водительского сидения сидит Бен. И до Рей наконец доходит, что это он открыл ей дверь изнутри. Он смотрит ей прямо в глаза, своим чёрным непроницаемым взглядом, и Рей чувствует, как её парализует. Она даже не может моргнуть или сглотнуть загорчившую от волнения слюну. — Малая, ты чего застыла? Холодно же! — восклицает Хан недовольно, заставляя её выйти из оцепенения, а затем добавляет задорно: — Он не кусается. Момент разрушен, и Бен наконец отводит взгляд, поворачиваясь к своему окну. Ей кажется, или он очертил глазами дугу, так деликатно их закатив, чтобы никто не понял? Ладно, она отругает себя за допущенные наиглупейшие мысли о технологическом прогрессе потом. Может, когда будет дома, а может, когда внезапно появившееся в её жизни наваждение под именем Бена Соло наконец соизволит вновь оставить её в одиночестве. Неловко плюхнувшись на сидение, Рей быстро закрывает дверь, ставит рюкзак на колени и сворачивает плащ в клубок; с него течёт как из ведра, и она разводит колени, чтобы держать его над резиновым ковриком. Глядя на быстро собирающуюся под ногами лужу, Рей чувствует, как загораются кончики её ушей. Ей страшно представить, что будет с кожаным сидением под её насквозь промокшей задницей. Кое-как пристегнувшись одной рукой, она остаётся сидеть ровно, потому что прислониться к спинке сидения тоже страшно. — Тебя как зовут-то, малая? Одноклассница Бена? Рей не успевает и рта открыть, как Лея начинает говорить за неё. — Это Рей Джонсон. Она на год младше. Это про неё я тебе рассказывала вчера. Простите, что? Зачем вы про меня кому-то рассказывали, миссис Соло? — А, великая спасительница братьев наших меньших, — ухмыляется мужчина. — Угу, — неловко мычит Рей, не зная, как реагировать, и что вообще делать. Она всё больше убеждается, что не надо было соглашаться. — Сам-то представиться не хочешь? Это звучит неожиданно близко, и Рей не может сдержаться, чтобы не повернуться к Бену. Его взгляд всё так же прикован к улице за окном, и он подпирает подбородок левой рукой. Он говорит так же тихо, как вчера, но Рей кажется, будто он недоволен? Угрожает? Она не знает. Эмоции Бена Соло для неё — сплошная загадка. Но это совершенно точно не звучало мило или шутливо. — Как раз собирался, малец, не бубни. Хан я, Соло. К вашим услугам. Рей нехотя переводит взгляд на отца Бена. Он, кажется, пропустил мимо ушей тон Бена (если, конечно, её интерпретация насчёт недовольства была правильной) или предпочёл не замечать его, и отвечает так же бодро, с той же ухмылкой на лице, глядя на неё через зеркало и салютуя. — Приятно познакомиться, мистер Соло, — Рей вымучивает из себя неуклюжую улыбку, стараясь проявить дружелюбие. Хан недовольно морщится и отмахивается. — Просто Хан, малая. Рей вновь неопределённо мычит, прикусывая губу и опуская голову. Взгляд падает на правую руку Бена, и она хмурится: его пальцы сильно впиваются в собственное бедро чуть выше колена, до побелевших костяшек. Он наверняка хочет, чтобы это всё поскорее закончилось, а ещё лучше — чтобы и вовсе не начиналось. Они же куда-то ехали, а теперь вот из-за неё задерживаются, а она ещё и машину им портит. — Куда едем, мисс Джонсон? — спрашивает Хан, выжидающе глядя на неё, и Рей называет свой адрес. Как же хорошо, что на машине до её дома ехать минут пять. Выбраться из этой неловкости хочется как можно скорее, и уже даже не важно, что дома её ждёт очередная ссора с матерью. Лишь бы поскорее выйти из этой машины. Понятие личного пространства, как замечает Рей, ни Бену, ни ей совсем не чуждо. Оба сидят, как можно ближе к дверям машины, чтобы ненароком не коснуться друг друга. И это не может не радовать её во всей этой ситуации. Случайно промочить ещё и его одежду ей совсем не хочется. Ей кажется, что после вчерашнего она и так в его глазах выглядит не особо смекалистой, а возможно, и не особо приятной. И почему её это вообще парит? — Ты уже была в приюте после ярмарки, Рей? — спрашивает Лея, оборачиваясь к ней через плечо; и снова в её взгляде и голосе искренний интерес, переживание, вовлечённость. — Нет, ещё нет. Поеду сегодня, обрадую мадам Канату, — улыбается Рей. И на этот раз по-настоящему, не вымученно. — А вы уже договорились насчёт операции для… — миссис Соло прикрывает глаза, явно пытаясь вспомнить имя собаки. — Лаки. Нет, мы не были уверены насчёт средств, когда они будут и сколько. Но собранной суммы теперь точно хватит, так что, думаю, уже в понедельник её прооперируют. Рей надеется, что до понедельника всё будет хорошо. Может, мадам Канате удастся договориться уже на завтра? Рей переживает. Состояние Лаки уже стабильное, но она очень боится обнадёживаться, потому что всегда есть шанс, хоть мизерный, хоть один процент, что что-то пойдёт не так. — Ты помнишь о моей вчерашней просьбе? Когда будет что-то известно, дай мне знать. Я хочу, чтобы новость о вашей с девочками акции и о Лаки появились в нашей школьной газете, — Лея улыбается, говоря это, и в её взгляде словно гордость за учениц её школы, а в голосе неприкрытая похвала. — Обязательно, миссис Соло. Я уже говорила с Роуз Тико об этом, у неё есть заготовки для короткой статьи. Лея удовлетворённо кивает. — И спасибо вам, миссис Соло, за помощь. Каждый доллар стал неоценимым вкладом. Рей тяжело сглатывает, прежде чем повернуться к Бену. — И тебе спасибо, — тихо добавляет она. Она хочет сказать “Соло”, но это кажется неуместным при его родителях, а назвать его по имени кажется ей чем-то… чем-то очень страшным — как будто она может разбудить монстра, с которым не справится — и вместе с тем недоступным, как будто эта функция заблокирована для неё из-за слишком низкого уровня, как в видеоигре. Даже в мыслях она зовёт его исключительно “Соло”, в крайнем случае — полным именем. Но никогда “Бен”. Он поворачивает к ней голову, ничего не отвечая, не кивая и, кажется, снова не моргая, но глядя будто немного задумчиво. Наверняка вспоминает, как я вчера заорала, что не буду с ним целоваться. Рей не уверена, но в его взгляде, кажется, нет желания её убивать, или презрения, или ненависти. Но даже если бы были, она бы и так не смогла отвести глаз. Он снова её парализует. В голове проскакивает до смешного абсурдная мысль: а что, если он учится на гипнотизёра? Сейчас он скажет тихо: “насчёт три вы проснётесь” — и её отпустит, наваждение уйдёт. И где тогда часы на цепочке или кулон, которым он вводил бы её в транс. Это странно. Рей неловко из-за того, что одного его взгляда хватает, чтобы она оцепенела. Неловко и глупо. А ещё она видит в этом свою слабость. Она ненавидит быть слабой. — Печенье, кстати, вкусное очень было. Ты сама его пекла? Ну, вот. Мистер Соло снова отзывается, разрушая момент, и Рей… Рей чувствует сожаление из-за этого. Она бы так ещё посидела, если честно. Бен снова отворачивается первый. И, наверное, это хорошо. Потому что она сама не смогла бы разрушить зрительный контакт, хоть бы ей дуло к виску приставили. Рей не может не заметить, как он играет желваками, и как слегка раздуваются его ноздри. — Нет, Хан, это не она, — в голосе Леи слышится налёт раздражения, будто она уже сто раз ему это повторяла, а он никак не может запомнить. — Это Роуз и её сестра, Тико, — добавляет Рей. — Они живут напротив нас, — говорит миссис Соло, и Хан протяжно акает. — Ну, неважно, кто. Главное, что вкусно! — Я передам, что вам понравилось, мистер Соло, — улыбается Рей, и Хан снова морщится. Ему явно очень не по нраву, чтобы его так называли, но Рей, увы и ах для него, воспитана хорошо и по имени к нему обращаться не намерена несмотря ни на какие просьбы. Почему-то ей думается, что в глазах миссис Соло это может добавить ей пунктов. И не то чтобы она гонится за одобрением замдиректора, но… Рей всегда приятно быть на хорошем счету у взрослых. — Надо поговорить с Роуз насчёт следующего школьного мероприятия, у меня есть к ней предложение, — говорит Лея, ни к кому конкретно не обращаясь, будто думая вслух. Рей старается унять сердцебиение, которое учащается от этих слов. Роуз невероятно обрадуется. — Какой дом, малая? — спрашивает вдруг Хан, и Рей понимает, что они уже приехали. Пять минут прошли как две. — Следующий, с “ауди” у гаража. Хан останавливается у дома, и Рей бросает тоскливый взгляд за окно, где всё так же льёт ливень. — Спасибо вам большое, — искренне благодарит она, и Хан с Леей кивают ей. — Хороших вам выходных, до свидания! — До свидания, — отзывается Лея. Прежде чем открыть дверь, Рей делает глубокий вдох, будто собираясь нырнуть под воду. На Бена Соло она не оборачивается, поэтому не замечает, как он провожает её взглядом, пока она выходит из машины и бежит к дому, прижимая к груди вещи.

***

Внутри её обдаёт божественно тёплым воздухом, и Рей тихонечко стонет, опуская рюкзак на пол. — Я дома! — кричит она, вешая плащ на плечики, и под ним сразу начинает собираться лужа. Его, наверное, выжать бы… Дверь кухни раскрывается, и до Рей доносится запах карри. Ева выходит в прихожую, вытирая руки полотенцем, и её глаза немедленно округляются, когда она видит свою дочь. — Божечки, — тянет она, и Рей ненавидит этот тон всеми фибрами души, потому что он — предвестник недовольства и упрёков. — Почему ты не взяла зонт? — с укором спрашивает Ева. Говорила же. — Не взяла и не взяла, так получилось, — бурчит Рей в ответ, глядя на мать с откровенным раздражением. Вдаваться в пятиминутное объяснение хреново работающих приложений погоды, когда пальцы ног немеют от холода, ей совсем не хочется; тем более что от её объяснений появится лишь ещё больше вопросов, вплоть до абсурдного “А как разрабатывается код для мобильных приложений?” Выражение лица Евы становится жёстче. Она не любит, когда Рей с ней так разговаривает. И Рей рада бы что-то поменять, и честно пробовала, но каждый раз её только всё больше отталкивает назад, дальше и дальше от желания разговаривать с Евой мило. И разговаривать с ней вообще. — Иди в ванную, согрейся, — холодно бросает она и возвращается на кухню, больше ничего не говоря. В сердце неприятно колет, когда Ева скрывается за дверью. Рей больно из-за необходимости (а она трактует это уже именно как необходимость) отталкивать мать. Возможно, ей стоило быть помягче с ней сейчас. Дать стотысячный шанс. Но это не поможет, знает Рей; только закончится разочарованием для неё. Найдя в кладовке два пластиковых таза, Рей оставляет один под плащом, а второй забирает в ванную, чтобы скинуть в него мокрые вещи, потому что ей лень вытирать пол. Она любит понежиться в ванне, но раздразнившие полупустой желудок запахи с кухни заставляют её принять выбор в пользу душа. Рей выкручивает кран на максимально горячую воду, которую могут вытерпеть заледеневшие ступни, и когда тело более-менее привыкает к этой температуре, делает её ещё горячее. Ванная быстро наполняется паром, вытесняя свежий воздух. Долго она так не простоит. Рей обнимает себя и опускает голову, позволяя упругим горячим струям воды массировать шею и плечи. Мышцы, до того скованные холодом, заметно расслабляются. Настроение становится чуть лучше, ей становится легче, но вместе с тем лишь острее чувствуется вина перед мамой. Наверное, ей стоит извиниться. Мысли перекидываются с Евы на Лею. Рей думает, что та бы не была так недовольна по поводу забытого зонта, и не разговаривала бы с ней таким тоном, словно обвиняет в голоде и море, упрекая за всё, буквально всё, что она делает, думает и говорит. Миссис Соло кажется Рей понимающей, открытой. Она не может утверждать со стопроцентной уверенностью, и так очень, очень плохо думать, но её сыну, вероятно, повезло с родителями чуть больше, чем ей. Бен Соло. За его именем в мысли просачивается его образ. Теперь, имея возможность сосредоточиться на деталях, Рей понимает, что ему, наверное, было тесно. То есть, это так выглядело, будто крыша машины давит на него, заставляя сжаться. И ещё он совсем не отзывался, кроме той одной фразы; как будто его там и не было. Хотя не скажи он и вообще ничегошеньки, Рей бы всё равно чувствовала его присутствие. Слишком уж он заметный, этот Соло. Особенно для неё и особенно в последние двадцать четыре часа. Когда в голове становится мутно от нехватки свежего воздуха, Рей выходит из ванной. Завернувшись в махровый халат, она спускается на кухню. Ева что-то перемешивает в сковородке. — Где папа? — спрашивает Рей, прислоняясь к стене и скрещивая руки на груди. — На работе, — спокойно отвечает Ева. Кажется, она тоже воспользовалась этим временем, чтобы успокоиться. — Будет допоздна. — Снова, — грустно вздыхает Рей. Не то чтобы она хотела провести время с отцом, но ей обидно, что он вынужден проводить выходной на работе, учитывая, что и в будние зачастую вынужден задерживается в офисе. — Садись, я положу поесть. Рей послушно усаживается за круглый стол, подгибая одну ногу под себя. Но это ненадолго, сейчас Ева скажет ей “сесть нормально”. — Прости меня. Пожалуйста, — как можно более искренне говорит Рей ей в спину. В ответ ей доносится лишь тихое мычание, и она продолжает, зная, что Ева именно этого и хочет: — Я не хотела тебя обидеть, просто очень замёрзла. — Ну, можно было об этом и по другому сообщить. Ну-у-у, можно было и догадаться по моему внешнему виду. Былое раздражение снова возвращается, и Рей делает долгий глубокий вдох и в два раза длиннее выдох. — В следующий раз я постараюсь, мама. — Спасибо, я была бы благодарна тебе за это, — её ответ звучит удивительно мягко, и Рей сжимает губы крепче, чтобы ничего не ляпнуть и не испортить никому настроение. — Я люблю тебя, Рей. И просто беспокоюсь. Ну, можно об этом и по другому сообщать, без грёбаных упрёков. Рей улыбается ей, и эта улыбка лишь совсем немного натянутая. Очередные попытки донести до матери, что беспокойство можно выражать в более приятных для обеих сторон формах, она, пожалуй, оставит на когда-нибудь потом. Далёкое-далёкое потом. Ева ставит перед ней тарелку с рисом, щедро приправленным карри и перемешанным с курицей; по краю лежат аккуратно нарезанные огурцы и помидоры. На вкус так же аппетитно, как и на вид и запах. Рей довольно улыбается, пережёвывая пищу. Что-что, а готовить Ева умеет. — Очень вкусно, — с набитым ртом бормочет она. Ева довольно улыбается и садится напротив, принимаясь за собственную порцию. — Хорошо, приятного аппетита. Только сядь ровно, прошу тебя. Говорила же. Рей неохотно выпрямляет ногу и ставит её на пол, вслепую нашаривая мягкий тапочек. Ступня немного занемела, и теперь по ней “бегают ёжики”. — Как вчерашний день в школе? Желудок неприятно сжимается. Вообще-то, отлично, хорошо, замечательно. Но стоит ли об этом говорить? Не заберут ли у неё сейчас радость от прожитого дня? Тяжело вздохнув, Рей решает дать Еве ещё один шанс. О чём она, скорее всего, пожалеет и довольно быстро. Но вдруг, всё же, сегодня что-то поменяется, и она просто порадуется за дочь? — Вообще-то, неплохо. Вчера была ярмарка в честь Дня святого Валентина. И, помнишь, я рассказывала тебе про ту собаку из приюта, Лаки? — Ну, что-то припоминаю. На это Рей даже не реагирует. Невнимательность Евы к деталям её рассказов, пусть и важных до осточертения для самой Рей, её перестала трогать год, два назад? Она точно не скажет. — Ей нужна довольно затратная операция, и я решила помочь мадам Канате со средствами. И нет, — Рей уже видит, как Ева хочет высказаться с очередным упрёком про назначение её карманных денег, и спешит её опередить, — я не собиралась и не собираюсь спонсировать её из ваших денег. Которые вы так любезно соглашаетесь давать мне, а потом контролировать чуть ли ни каждый потраченный цент, ведь они всё ещё ваши. — Мы с девочками сделали будку для поцелуев, и… — Рей! Это неприлично! И не гигиенично! Рей закатывает глаза и тяжело выдыхает. Голос сам по себе повышается. — Господи, да дай же мне закончить хоть раз! Не стояла я в этой будке, занималась только организацией. Зори продавала поцелуи, и в основном это были младшеклассники, которых она целовала в щёку. И большую часть кассы всё равно принесло печенье Роуз, которое она испекла с сестрой, чтобы помочь мне! В конце она уже почти кричит. И говорит откровенно недовольно, почти зло. Потому что каждый, каждый раз её матери обязательно её перебить, обязательно вставить едкий комментарий или упрёк, хотя она ещё даже не знает целой картины. Это бесит. До желания впиваться ногтями в бёдра до крови. Потому что пытаться донести что-то до Евы вслух абсолютно бесполезно, и Рей остаётся лишь глотать это всё и вариться в собственном ядовитом соку. Еда уже не лезет, поэтому Рей откладывает вилку и трёт лицо, выигрывая минуту, чтобы успокоиться. — И мы собрали необходимую сумму, — уже тише говорит она, — за один вечер. Запал и энтузиазм гаснут, словно их и не было. Эти слова уже не приносят радости и будто не имеют значения. И Рей бы добавила, что это невероятно, восхитительно, что она гордится собой и девочками, и даже людьми, которые им помогли, и не важно, из-за поцелуев Зорри, как пятиклассники, или из-за самой собаки, как Соло. Но это не имеет для Евы ровно никакого значения, и Рей отпускает эти мысли. Она поделится ими с дневником или с девочками. Или, что скорее всего вероятно, оставит их исключительно для себя. — Поэтому сейчас, когда закончится дождь, — продолжает Рей, — я поеду к мадам Канате и отдам ей деньги, чтобы она как можно скорее организовала операцию. — А если он не закончится? Господь, дай мне силы не взорваться на мелкие атомы прямо здесь и сейчас от того, как у меня горит. Почему? По-че-му ей всегда нужно видеть во всём подвох и негатив? — Придумаю что-нибудь, ма. — Что? — Вот если не закончится, когда я буду готова выходить, тогда и придумаю. — Ладно, — пожимает плечами Ева. — И кричать было необязательно. От этого Рей хочется действительно заорать, но она лишь раздувает ноздри, выпуская скопившуюся в ней ярость. — А иначе ты меня и не слышишь. — Ой, Рей, как будто ты меня всегда слышишь, — Ева говорит это так, словно отмахивается от неё. — А мы сейчас не про тебя, мама, — Рей дорогого стоит сказать это, а не выплюнуть. — И всё это, конечно, прекрасно, — продолжает Ева, как будто Рей и не говорила ничего, — но ты тратишь на приют слишком много времени. Ты должна больше заниматься уроками и думать про поступление, не так много и осталось. Мне не нравится, что ты всё свободное время сидишь там. У тебя доброе сердце, и это благое дело, я всё понимаю, но ты уже взрослая для этого, Рей. Следующий год в школе — последний. А ты так и не выбрала, куда поступать, на что делать упор. Мы с отцом не вечные, тебе нужно учиться заботиться о себе, а котики-собачки как-то жили без тебя и дальше проживут. Вот так вот. Один короткий монолог — и Рей готова разрыдаться от бессилия. Ведь это так сложно — присмотреться к тому, что нравится твоему ребёнку, что приносит ему радость; так сложно — просто порадоваться и не портить настроение, не омрачать мысли, не обесценивать проделанную работу и не убивать энтузиазм. Но Рей сдерживается; в глазах сухо как в пустыне; во рту, что правда, тоже. В этот раз она знала, на что шла. Не ожидала, правда, что мать в одну минуту вместит и “будущее”, и “мы не вечные”, и её любимый перевод тем, когда разговор принимает неудобный для неё оборот, и “взросление” и много чего ещё, если копнуть глубже. Что ж, знакомьтесь, дамы и господа, моя мать — Ева Джонсон, руководствующаяся искренней любовью к своему чаду, беспокойством за него и исключительно благими намерениями. Рей встаёт со своего места и идёт к плите — скинуть обратно на сковороду недоеденный обед. Хорошо, если спазм отпустит и она сможет поесть хотя перед сном. — Почему ты молчишь? — спрашивает Ева, наконец откладывая вилку. Рей вскидывает брови и поджимает губы, нарочито медленно скидывая рис с тарелки, чтобы не оборачиваться к матери. — А ты думаешь, мне есть что сказать? — тихо отвечает она. Или что хочется? Или что в этом есть какой-то смысл? Ты же всё равно ведёшь монолог. — Ну, можно же хоть что-то ответить. — Не знаю, наверное, — пожимает Рей плечами. — Пойду собираться, дождь почти закончился.

***

Рей едет до приюта на велике. Дорога занимает минут пятнадцать. Дождь уже закончился, и в воздухе чувствуется приятная свежесть и довольно ощутимая прохлада. Ещё не успев достаточно разогнать кровь по телу, Рей периодически ёжится в самом начале пути, хотя на ней толстая худи с капюшоном и спортивная ветровка. В рюкзаке на спине пластиковый файл, в который она переложила деньги из банки, и зонт. Которым она и так не сможет воспользоваться, если будет возвращаться на велике, но Ева настояла. В эти пятнадцать минут, что она едет до приюта, в голове святая пустота. Совсем ничего. Лишь лёгкая тяжесть. Но Рей ни о чём не думает, лишь разглядывает дорогу перед собой, ни на чём конкретном не акцентируя внимания. После таких столкновений с Евой ей всегда нужно время на восстановление. Иногда больше, иногда меньше; в зависимости от того, насколько она готова перед очередным монологом, успела ли возвести “щиты”, уставшая она или нет. Приятно то, что сейчас она переносит это всё легче, чем год или два назад. Потому что всё крепче становится броня, всё сильнее становится безразличие и всё дальше она становится от матери, хоть и живут они под одной крышей. Наверное, это довольно грустно, если смотреть со стороны, но такова её реальность. Рей слезает с велика у самой двери приюта и закатывает его внутрь. Прислонив его к стене, она снимает капюшон и оглядывается. В выходные на ресепшене обычно если кто и сидит, то только она. — Мадам Каната? — зовёт Рей, проходя за стойку регистрации, к небольшому кабинету. Она откликается сразу же, и Рей останавливается на пороге, с улыбкой глядя на невысокого роста женщину в крупных круглых очках. — Рей, девочка моя, как я рада тебя видеть! Маз подходит к ней и мягко треплет по плечу. — Надеюсь, ты не промокла, пока ехала ко мне. Сделать тебе чаю? — Нет, спасибо. Маз всегда дружелюбна и мила. Но Рей знает, что в экстренной ситуации она будет тверда, рациональна и непреклонна. — У меня есть кое-что для вас, мадам Каната. Рей проходит вглубь кабинета и ставит рюкзак на один из свободных стульев. Она чувствует, как сердце ускоряется, и знает, что глаза уже блестят — от возбуждения и от подступивших слёз. Достав файл с деньгами, она протягивает его Маз. — Тут деньги на операцию Лаки. И даже немного больше, должно остаться на хороший корм. — Рей, ты что… Женщина глядит на неё с неверием в глазах, будто Рей предлагает ей золотой слиток, а не доллары. — Я же обещала что-нибудь придумать, — смеётся Рей. — Мои подруги помогли мне. В школе вчера была ярмарка, и мы сделали будку для поцелуев, и продавали домашние печенья, и было много людей, заинтересовавшихся судьбой Лаки, и они все хотели ей помочь, некоторые даже просто так! Возьмите, мадам Каната, и позвоните скорее в клинику. Вдруг они согласятся провести операцию завтра, а если нет — запишитесь на понедельник! В глазах Маз стоят слёзы, когда она принимает от неё деньги. И Рей чувствует, как у неё самой вот-вот они потекут по щекам, и как дрожит нижняя губа, поэтому она зажимает её верхней, из последних сил стараясь не расплакаться. — Рей — ты настоящее чудо, — тихо говорит ей Маз, глядя снизу вверх. И это звучит очень серьёзно, словно эта маленькая женщина знает всё-всё на свете, словно владеет мудростью тысячи поколений и свитками, на которых написана судьба целого мира. Рей благоговеет перед этим ощущением, которое в ней иногда вызывает Маз, и испытывает к ней глубокое уважение. — Позвоните пока в клинику, — смущённо улыбаясь, говорит Рей, сжимая плечо Маз, — а я пока пойду проведаю Лаки и остальных. Она уже обедала сегодня? — Да, совсем недавно, — кивает Маз, доставая из кармана кофты белый носовой платок. — Хорошо, — улыбается Рей и выходит из кабинета. Собаки начинают лаять, прыгать на решётки и возбуждённо вилять хвостами, когда она заходит в помещение с вольерами. Рей громко здоровается с ними и широко улыбается. Вот кто ей действительно всегда рад. И не задаёт тупых вопросов. — Я вернусь к вам попозже, — обещает она, проходя по коридору между вольерами к двери в конце. За ней — помещение с металлическим столом и клетками для животных, которых они вынуждены держать отдельно. Потому что они не умеют ладить с другими, как белый кот Саймон, или потому что им нужен покой и особый уход, как Лаки. Проходя мимо клетки с Саймоном, Рей не сдерживается и просовывает указательный палец сквозь прутья. Кот лениво поднимает голову и шипит на неё, скорее так, для приличия и поддержания имиджа, нежели серьёзно. Рей усмехается и корчит ему смешную рожицу. Он, конечно, ничего не поймёт, но её настроение сразу становится лучше, чем было. — Ещё немного, и мы научим тебя выходить в люди, засранец, — говорит она ему, прежде чем опуститься вниз, к высокой клетке, в которой лежит Лаки. Рей садится на колени, и мягко улыбается поднявшей на неё глаза собаке. Лаки — смесь немецкой овчарки и какой-то дворняжки. Она повиливает хвостом. С Рей они довольно быстро нашли общий язык. Открыв дверцу, Рей тянется к ней, давая обнюхать руку, а затем гладит по голове и за ухом. Ей кажется, на морде собаки появляется подобие слабой улыбки. — Теперь ты будешь здоровая, милашка, — тихо шепчет ей Рей, глядя прямо в глаза. Они карие, большие и добрые. И слёзы-таки катятся по её щекам, когда она вспоминает, какой Лаки доставили к ним, и о том, на что способен человек. — Завтра или послезавтра тебя заберут в соседний город, — продолжает она тихо, шмыгая носом, — но совсем ненадолго. Сделают операцию. Не бойся, это не будет больно, тебе обязательно дадут наркоз. А потом Маз привезёт тебя сюда, и я уже буду ждать. Ещё немного придётся посидеть на карантине, но потом ты сможешь присоединиться к другим, — Рей кивает в сторону двери, намекая на вольеры. Слёзы продолжают течь по щекам, а она не перестаёт гладить Лаки. Собака подтягивается к ней на передних лапах, укладываясь совсем рядом, и всё смотрит и смотрит на неё своими большими добрыми глазами, словно понимая и благодаря. И одного этого взгляда хватает, чтобы Рей в который раз убедилась, что всё делает правильно. Ева может говорить что угодно и сколько угодно, принижать её значимость для животных и значимость приюта для неё самой. Рей всё равно.