Kissing booth

      Рей сидит в светлом коридоре больницы, где ей выдали одну из казённых длинных рубашек, но тонкая ткань не спасает от трясущего её озноба. Уперевшись локтями в колени, она держит голову ладонями, судорожно раскачивается на неудобном стуле и смотрит на серый в белую крапинку пол. Из-за движения туда-сюда крапинки танцуют перед глазами словно снежинки. Стоит сощурить глаза или зажмуриться полностью, как они превращаются в окроплённые кровью жёлтые лепестки акации на асфальте. Поэтому Рей держит глаза широко открытыми и почти не моргает.              Её уже осмотрели, не нашли серьёзных травм и отправили ждать полицейских, которые снимут с неё побои. Она сидит в больничном коридоре под присмотром патрульного. Ей как никогда холодно, одиноко и страшно.              Красные капли на жёлтых лепестках. Лужицы побольше на асфальте, который ещё не успел впитать в себя кровь. Вдалеке воют сирены, и Рей, не веря в Бога, начинает молиться, чтобы они успели. Потому что Бен не отвечает, не шевелится, и она не видит, как вздымается его грудная клетка — так слабо его дыхание. Глаза застилают слёзы, но даже сквозь них она видит окровавленное месиво на месте его лица —порванные скулы, набухшие кровоподтёки вместо глаз.              Рей на секунду представляет, что мужчина оказавшийся за их спинами, встал бы, словно Энни Уилкс после схватки с Полом Шелдоном, подошёл бы к ней со спины, вырвал бы нож из собственной шеи и вонзил бы ей в спину.* Рей качает головой, запускает пальцы глубже в волосы, но те склеены уже засохшей… Она вспоминает. Вспоминает намотанные на кулак волосы. Чья это кровь? Преследователя, Бена, её собственная?              Рвотный позыв так внезапен и стремителен, что она едва успевает забежать в туалет за дверью рядом, игнорируя неуверенный протест молодого патрульного. Она слышит, как он идёт за ней, но уже не замечает, как он останавливается и уходит, чтобы позвать помощь, когда удостоверяется, с какой целью она так рьяно бросилась к унитазу. Рей извергает из себя скудный обед, и дальше только желчь, но рвотные позывы не отступают. В полуминутную передышку она прислоняется спиной к стенке кабинки, вытирает рот краем больничной рубашки, пытается отдышаться. Вроде бы становится легче, но затем она прикрывает глаза, и в сотворённой тьме она слышит крики, шёпот, произносящий её имя, скулёж Базин, и всё это лишь аккомпанемент для крови Бена на её руках, зажимающих кровоточащую рану, для красного на жёлтом, для предсмертных судорог сталкера. Очередной позыв не заставляет себя ждать, и Рей склоняется над унитазом. Тошнить уже нечем, желудок пронзает острой болью, но она не может остановиться: ей необходимо от всего избавиться.              У медсестры мягкие тапочки и лёгкая поступь, поэтому Рей не слышит, как она подходит сзади и мягко касается её спины, что тут же откликается дрожью в каждой мышце тела.              —Пойдём, милая, надо дать тебе лекарство, не то оторвёшь себе пищевод. У тебя в желудке уже нет ничего. Давай, милая, пойдём, я тебе помогу.              Медсестра пытается завести её в одиночную палату, но там так пусто и холодно, что Рей противится, пятится назад и качает головой.              — Не пойду, — шепчет она. — Нет. Пожалуйста.              — Хорошо, хорошо, милая. Я не настаиваю.              — В приёмную.              Медсестра переглядывается с патрульным.              — Там свозняк, милая, ты можешь простудиться.              Рей кивает, делает несколько шагов по коридору, держась за стену, и опускается на пол. Она не повторяет ошибку и держит глаза широко открытыми, только в этот раз смотрит в белый потолок и на круглый плоский светильник. Медсестра возвращается через несколько минут, держа бумажный стаканчик воды и пластиковый колпачок с таблетками.              — Что это? — патрульный опережает Рей, изучая плоские белые и розовые кругляши.              — От рвоты. И нервов.              — Нам необходимо, чтобы она была в сознании, — пониженным голосом замечает мужчина.              — Я не собираюсь отправлять её в отключку, — недовольно замечает сестра, смеряя его недобрым взглядом. — Но если вы хотите, чтобы она была в состоянии вести беседу, а не впала в истерику, то лучше вам не мешать и не вмешиваться.              Убедившись, что возражений со стороны полицейского больше не будет, женщина протягивает Рей колпачок и стакан воды.              — Когда придёшь в себя, проверим тебя ещё раз на сотрясение.              Медсестра уходит, патрульный тактично отводит взгляд от Рей, притворяясь крайне заинтересованным уставшим спатифиллумом на столике в углу, а с двух концов коридора вдруг одновременно открываются двери. Рей глядит влево — оттуда к ней бегут родители, переводит взгляд вправо — оттуда идёт Лея, вцепившись в маленькую сумочку на плече. Рей хочется подняться, чтобы подойти к ней и всё узнать, но в ногах и руках совсем нет сил. Кажется, медсестра покривила душой, когда сказала, что не хочет вырубать её.              Она сидит ближе к Лее, но родители оказываются рядом с ней раньше, потому что бегут. Отец опускается на колени рядом с ней, притягивает к себе, гладит по спине. Рей не обнимает его в ответ — просто нет сил поднять руки, — но чувствует, как обмякает её тело, и снова плачет.              — Рей, что случилось?              У неё нет сил открыть рот. Родители выжидающе смотрят на неё, но она так ничего и не говорит. Переводит взгляд на Лею — побледневшую, осунувшуюся будто лет на десять постаревшую за последний час. Живой блеск её глаз — глаз Бена — стёрся.              — Добрый вечер, — здоровается она.              — Что произошло? Рей, что случилось? — Ева не тратит время на приличия и церемонии. — Чья это кровь на твоём лице и руках?              Рей касается щеки, будто может пальцами почувствовать алые разводы на коже, затем смотрит на пальцы. Завороженная, крутит её на свету, будто не узнавая собственную руку.              — Давайте отойдём в сторонку, — тихо предлагает Лея, — и я постараюсь объяснить вам то, что мне удалось узнать.              — А давайте без давайте. На дворе ночь, нас будят внезапным звонком, сообщают, что дочь в больнице, что нам необходимо срочно приехать. Она словно искупалась в крови и будто приняла наркотики, сидит под надзором…              Рей хихикает. А ведь и правда. Ева как всегда права.              — Тебе смешно?! — вопит она, заставляя мужа подняться. Он пытается успокоить её, обняв за плечи, но Ева сбрасывает его руки.              — Мистер и миссис Джонсон, вашей дочери дали успокоительное, — подаёт голос патрульный. — Она была близка к срыву, по словам врачей, было необходимым принять меры.              Ева смеряет молодого мужчину враждебным взглядом, делает глубокий вдох и выдох, а затем смотрит на Лею.              — Давайте поговорим, миссис Соло.              — Давайте сперва отойдём.              — Нет. Я хочу быть рядом с дочерью. Видимо, за ней нужен глаз да глаз.              — Я не хочу… доставлять Рей ещё больше неудобств. Поверьте, нам лучше отойти, — голос Леи становится твёрже.              — Нам лучше отойти, Ева. С Рей уже больше ничего не случится, не в этих стенах. — Генри Джонсон смотрит на жену с мольбой во взгляде, пока та не уступает.              Трое взрослых движутся в сторону приёмного отделения. Лея слегка отстаёт от них, чтобы тихо бросить Рей:              — Его ещё оперируют.              

***

             — Поскольку она несовершеннолетняя, нам нужен кто-то из опекунов для сопровождения.              — Возможно, лучше пойти мне, — подаёт голос Генри Джонсон.              — Нет! — возражает Ева, и в её голосе отчётливо слышится волнение.              — Нам придётся раздеть девушку, поэтому лучше, чтобы с нами пошёл родитель её пола.              В палату, от которой Рей отказалась чуть раньше, входят четверо: Рей, Ева и двое представителей полиции. Ева приобнимает её за плечи, и Рей льнёт к её боку. Дурманящий эффект таблетки прошёл, на место глупого хихиканья пришло абсолютное равнодушие, какого Рей ещё никогда в жизни не испытывала. Её больше не тошнит ни от взгляда на розовые от разводов крови руки, ни от воспоминаний о лепестках жёлтой акации.              Женщина, которая прибыла в больницу вместе с фотоаппаратом, набором для взятия анализов и кипой пластиковых пакетов для вещдоков, представляет себя и патрульного, который до этого всё время был с Рей в коридоре. Она озвучивает каждое своё действие, отчего происходящее кажется не таким страшным. Рей благодарна ей за, как ей кажется, понимание положения, в котором она оказалась. Всё, что она замечает на коже Рей, она, к сожалению, тоже озвучивает, чтобы коллега занёс это в рапорт, а потом фотографирует. Яркая вспышка ослепляет.              — Ссадина на правой скуле, нарушена целостность кожного покрова… лопнувшие капилляры… точечные кровоизлияния… порез на нижней губе… характерные синяки на шее… Сними, пожалуйста, рубашку. Да, так. А теперь повернись, пожалуйста, спиной. Множественные ссадины на спине… Синяки на предплечьях.              — Он ударил меня головой о забор, — сипло добавляет Рей.              — Проверяю голову. Прости, может быть немного больно, много засохшей крови… Ничего не вижу. Покажешь, куда? Где болит?              Рей осторожно ощупывает затылок, находит место, куда больно нажимать.              — Здесь.              Чужие пальцы, обтянутые хирургическими перчатками, осторожно отодвигают её.              — Вижу, да. Запиши: поверхностная травма задней части головы.              Ей разрешают одеться, усаживают на кушетку. Женщина снова озвучивает каждый свой шаг: она берёт у неё материал на анализ ДНК; собирает кровь с лица и рук. Рей молча ждёт, когда всё закончится, послушно открывает рот, вытягивает руки, подставляет щёку под яркий свет лампы. Ева не смотрит в её сторону; она отвернулась к стене, ещё когда её начали осматривать и попросили отдать джинсы.              — Рей, мне необходимо знать, есть ли ещё какие-то травмы? Он насиловал тебя?              По комнате разносится всхлип, затем — судорожный выдох. Рей отводит взгляд от плачущей Евы на полицейскую.              — Нет. Только травмы. Он несколько раз ударил, затем душил, ударил о стену, но, возможно, случайно. А на спине — это я сама, когда пыталась оттащить его от Бена. Упала.              —Сможешь рассказать, откуда столько крови?              — Это кровь Бена, — объясняет Рей, глядя на ладони. — Я зажимала его рану, пока не приехала скорая.              — А на лице и волосах?              — На волосах тоже, наверное. Или того, его. — Рей ищет глаза женщины, чтобы удостовериться, что она понимает, о ком она, и та кивает в подтверждение, подбадривая продолжать. — Он схватил меня за волосы, а до этого избивал и ранил Бена. Наверное, это тоже его кровь.              — А лицо?              Рей хмурится. Логически ничего не сходится. Там может быть несколько капель её собственной крови, но не кровавая маска. И крови Бена быть не должно, если только она не трогала своё лицо после того, как прижимала футболку к его животу.              — Я не знаю. Простите, я не понимаю.              — Хорошо, всё хорошо, Рей. Спасибо, что позволила всё сделать и поделилась информацией. Думаю, на сегодня мы закончили.              На выходе из палаты полицейских останавливает Ева.              — Что дальше? Чего нам ждать?              — Нам нужно будет провести допрос, но этим, вероятно, будет заниматься капитан Хакс. Скорее всего, завтра, если состояние Рей это позволит.              — Спасибо, офицер. Ей уже можно умыться?              — Да.              Полицейские уходят, и Ева закрывает за ними дверь. Идёт к Рей, садится рядом на кровать и крепко прижимает к себе, гладит её по голове, цепляется пальцами в тонкую руку через больничную рубашку.              — Моя девочка. — Она укачивает её, как когда Рей была ещё совсем маленькая, и Рей знает, что мама плачет.              Они сидят так долго, пока не раздаётся стук. В проёме показывается голова отца, и Ева подзывает его жестом.              — Врач сказал, что надо оставить Рей на ночь для наблюдения. Есть опасения полагать, что у неё сотрясение. Они разрешили нам занять эту палату и остаться на ночь, Ева. Но если хочешь, я отвезу тебя домой, а сам останусь здесь.              — Нет, я тоже останусь. Надо будет только утром съездить за одеждой для Рей, полицейские её забрали. Милая, тебе нужно умыться.              — В конце по коридору есть душ. Им можно воспользоваться.              — Отлично.              — Мама, ты пойдёшь со мной? — голос Рей сиплый, ей постоянно хочется откашляться, но это доставляет лишь больше дискомфорта.              — Да, пойдём. Генри, договорись с ними насчёт МРТ.              В больничной душевой на удивление ярко. Рей закрывается пластиковой белой шторкой. Ей немного противно стоять босиком на полу, где побывало несчётное количество ног, но ещё более противно осознавать, сколько на ней сейчас крови. Перед тем как зайти в душ, она мельком заметила своё отражение в зеркале: она словно Кэрри.**              — Мама?              — Да, солнышко?              — Можешь что-нибудь рассказать, пожалуйста? Не важно, что. Главное, чтобы не в тишине.              — Хорошо, только ты не отвечай. Тебе надо беречь горло. Мне не нравится твой голос.              — Хорошо.              Из душа сперва течёт ледяная вода, и Рей ждёт добрую минуту, пока та нагреется. Из-за шторки до неё доносится рассказ Евы про её коллегу по работе — Марни. Отчаявшаяся и одинокая, уверенная, что всё это ей за какие-то грехи, но при этом не прочь найти себе развлечение на одну ночь и притянуть на голову очередную кару. Любящая просить советы и никогда им не следующая.              Горячие капли воды падают на голову, напоминая дождь, которым её окропило, когда она упала. Рей замирает. Когда их забирала скорая, вокруг всё было сухо, не считая луж крови на асфальте… Её осеняет: это был не дождь. Это была кровь сталкера, брызнувшая, когда Бен перерезал ему горло.              Рей думает о том, чтобы вырвать прямо в душе, но таблетка, которую ей дала медсестра, до сих пор действует. Она даже засовывает два пальца в рот, но желудок будто скован цепями и прочно заколочен досками, на нём висит табличка “выхода нет”. Тогда она принимается яростно тереть лицо, смывая красные разводы, не обращая внимания на боль в местах ударов. Вода под её ногами, до того розовая, набирает цвета. За пальцами в ход идут ногти. Лицо, шея, плечи, руки, грудь, живот, бёдра, голени. Рей не щадит себя. И видимо, воет, или рыдает, или рычит, потому что её вдруг обдаёт холодным воздухом, когда шторка внезапно распахивается, а за ней оказывается Ева.              — Рей, нет! Что же ты делаешь?!              Ева поворачивает кран, выключая воду, хватает выданное медсестрой полотенце и укутывает Рей, прижимая её руки к собственному телу. Тонкое полотенце быстро пропитывается, и на её одежде остаются следы, но она не обращает внимания, крепко сжимая дочь.              

***

      

      С помощью Евы Рей моет волосы. Вернее, это делает сама Ева. Сняв и без того намокшую рубашку и обувь, она несколько раз тщательно промывает длинные пряди дешёвым жидким мылом, так же старательно ополаскивает их чистой водой, мягко отжимает. Второго полотенца нет, поэтому вытеревшись, Рей заматывает волосы в уже мокрое.              В палате их ждут Генри и Лея.              — Садись, — говорит Ева, указывая на кровать, — я тебя причешу.              Рей не спорит, и садится. Она не любит, когда мать занимается её волосами, не любит этих прикосновений и звуков, но сегодня она на удивление нежна, а Рей не хочет оставаться одна даже в комнате полной людей. Ева устраивается позади неё и принимается мягко проходиться своей расчёской по её волосам.              Лея не встаёт с кресла справа от кровати, но поворачивается в сторону Рей.              — Бена ещё оперируют?              — Да.              — Долго.              — Смею предположить, что в этом случае, это не столь плохо.              — А Базин?              — Кто это? — спрашивает Ева.              — Доберман парня, — отвечает вдруг отец Рей.              — Хан повёз её в клинику. Но всё должно быть хорошо.              — Откуда вы знаете? Вы не слышали, как она скулила, когда он её бил, — внезапно для себя говорит Рей. Её пугает собственная безэмоциональность в голосе.              Лея глубоко вздыхает, облизывает тонкие губы.              — Всё будет хорошо, я уверена. Вы остаётесь на ночь? — спрашивает Лея уже Еву.              — Да. Не хочу оставлять Рей одну. Если утром всё будет хорошо, то уедем домой. Или в участок. Офицер сказала, что нас ещё ждут допросы.              — Это правильно. Рей сейчас необходим кто-то рядом. Вы позволите мне задать один важный вопрос?              Ева тактично молчит, Рей неуверенно кивает.              — Спасибо, что рассказала мне, что произошло. Для меня было важно узнать это, и узнать от тебя, потому что я уверена в твоей честности и искренности.              Рей кивает, мол, “да не за что”, но чувствует, что разговор сейчас сделает крутой поворот. Неприятный, головокружительный.              — Мне до безумия жаль, что так произошло. Но я во всей этой суматохе забыла спросить тебя одну вещь… Кто этот человек, Рей? Почему он напал на вас?              Ева перестаёт причёсывать её; Рей сглатывает. Воздух в комнате, движение пылинок, дыхание присутствующих — всё замирает.              — Ты знаешь его, Рей?              Она отводит взгляд, лишь бы не наткнуться ни на чьи глаза. Она просто не вынесет признания, не вынесет этих взглядов и вопросов. Не сможет жить с тем, что это из-за неё и её молчания за жизнь Бена сейчас борются на операционном столе.              — Не знаю.