Писатель влюбляется единожды

      Любовь незабываемая и недосягаемая, вызывающая сожаление и экстатическая, неожиданная и нежеланная, неудобная и необъяснимая, неизящная и неравная. Любовь поистине правит всеми вокруг. От премьер-министра, мгновенно влюбившегося в сотрудницу своего аппарата, — до писателя, сбежавшего на север России, чтобы склеить своё разбитое сердце…       Хмельной поцелуй кружит голову, дурманит разум, руки Арсения Сергеевича залезают под футболку, дотрагиваясь подушечками пальцев молочной кожи, тонко покрывающей выпирающие рёбра. Лилейное тело поддаётся и Антон благодарит опытного мужчину, который медленно снимает чужую футболку, за то что это даёт младшему вдохнуть немного кислорода, дабы снова продолжить одуряющий, губной автограф.       Длинные руки-петли ползут к пуговицам чёрной рубашки, клубок мыслей путается и пиджак математика летит на стул, что заменяет шкаф, судя по количеству вещей на нём. Арсений сильнее притягивает за талию перекладывая крепкие ладони на худые ягодицы. Шастун еле слышно скулит в тонкие губы, ощущая резкую хватку, но секунду погодя доцент оставляет в покое мальчишеское мягкое место, помогая зеленоглазому справляться с пуговицами рубашки. Зимний сквозняк уносит мысли в щели, дыхание замирает, пелена перед глазами напоминает дым, только совсем не лёгкого, а самого ядрёного галлюциногена.       Шастун стекает по стенкам бокала с шампанским, что пузырьками бегает нейронами юноши. Это всё так сильно похоже на сон, что Антон неосознанно молится, чтобы больше никогда не проснуться. Он осознаёт, что принадлежит Арсению целиком и полностью, понимает, что тонет, но помощи не просит, больше никогда не попросит, потому что навсегда погряз в человеке, чьи губы сейчас жадно проделывают страстную дорожку из поцелуев от подбородка к левой ключице и обратно. Антон затягивает петлю на шее потуже, расставаясь со своими планами и целями, желает навечно остаться с ним, превращается в настоящую марионетку, которая во веки веков следует за своим кукловодом, выполняет всё, что прикажет тот, умирает за него, живёт им.       Это фанатичная, дикая, изуверская любовь не похожа на романтическую комедию с добрым концом, это напоминает похороны собственного счастья, чтобы верить в чужое, верить не в своё, то счастье другого человека становится необходимым для собственного.       Антон слепнет, теряется в жутком лабиринте, но продолжает осознанно расстёгивать ширинку джинсов. В глубине Попова что-то щёлкает и брюнет с молниеносной быстротой останавливает младшего впопыхах надевая пиджак.       — Нет, нет, нет! — отрекается Арсений, доставляя боль русоволосому.       — Что, что не так? Скажи мне! — сердится Шастун. Он пытается поймать взгляд математика, но тот вечно прячет васильковые глаза в пол.       — Не могу, не могу, я, мне нужно, у меня, я, я забыл, — как-то странно и растерянно бормочет Попов.       — А может ты мне объяснишь? — сильнее злится Антон натягивая футболку и выбегая в коридор за мужчиной. Русоволосый хватает преподавателя за рукав пальто, не унимаясь такой резкой смене настроения.       — Я же сказал, мне нужно идти, есть дела! — рычит Арсений Сергеевич.       Руки отщепенчески подрагивают, брюнет хватает свои вещи, запахивает пальто и молча заглядывает мокрым, ледяным взглядом в изумрудные глаза напротив перекладывая всю ответственность за свои слова и поступки на дезориентированного Антона.       Одинокая слеза гулко приземляется на бледную кожу лица, Попов незаметно смахивает пелену с глаз, хлопая входной дверью, исчезая в лестничных проёмах Питерских парадных.       Стена встречается с кулаком Антона, за чем следует оглушительный крик лезвиями пронзая тишину. Эхо блокады заползает вверх по углам двигаясь к светильникам, мигая тусклым, жёлтым светом. Кровь сочиться одинокой дорожкой оставляя алые капли на полу.       Охота со всей злости разорвать себя на мелкие кусочки, непреодолимое желание физической боли искушает мозг яркими вспышками самых разных попыток самоубийства. Антон находится на грани между добром и злом, вариант отключить режим безопасности и нырнуть в пространство ветров с одной из крыш Санкт-Петербурга не кажется таким глупым, идея ощутить чувства при вскрытии синюшных вен танцует на подкорке разума, а выход путём тяжёлой химии разноцветных капсул серьёзно настаивает набрать номер Дмитрия.       Крайняя версия ближайших действий одерживает победу и среди капель собственной крови Антон обращается к голосовому помощнику наблюдая номер Позова на дисплее тонкого смартфона.

***

      Арсений деликатно развязывает аккуратный антоновский бант, за которым скрываются ещё живые осколки душевной боли. Отравленное сознание повторяет маниакальное слово «давай» по второму кругу и математик залезает в горячую ванну, блаженно наслаждаясь раскалённой до предела водой, а затем чувствуя солоноватый привкус на языке и едкий запах железа.

***

      Ползая на четвереньках Шастун пытается отереть старой футболкой, что теперь служит тряпкой, улики проишествия. Но кровь не поддаётся обычной воде и парню приходится сильнее вдавливать квадратный лоскут в ламинат, пока дверной звонок не наполняет квартиру пением птицы.       На первом курсе, когда Позов только познакомился с Антоном ребята придумали кучу своих особенностей. В школе Шастуну этого очень не хватало. Матвиенко всегда смеялся, когда русоволосый предлагал выдумать их фишки и на тот момент, ещё не окрепший школьник Антон Шастун, сильно огорчался, наблюдая как у других мальчишек было «своё» приветствие и прощание. Но Дима слишком часто выручал Шастуна, что позже сам предложил сочинить собственные изюминки на все случаи жизни. Тогда Поз впервые увидел искреннюю улыбку во все тридцать два от Антона.       Благодаря этой соли зеленоглазый писал ректорские почти идеально, наблюдая как товарищ проводит по левому крылу носа в знак буквы «а» и наоборот для варианта «б». Его изумрудные глаза загорались, когда два невесомых щелчка по лбу говорили о скором перекуре, а попытка почесать бровь свидетельствовала о приближении опасности в виде преподавателя.       Но было то, что Антон раньше никогда и ни у кого не встречал. Цвета занимали отдельное место в особенностях дружбы. Такого рода суть Шастун сложил ещё в детсадовские годы и приберёг на лучшие дни. Так и повелось у приятелей, что белый отвечал за «да», фиолетовый за «нет», жёлтый означал «я не знаю», зелёный — «может быть», оранжевый кричал «всё хорошо», а чёрный говорил «прикрой меня».       И будучи на трибуне и во всё горло болея за команду, Дмитрий совершенно случайно отвлёкся на телефон в перерыв между таймами и спустя несколько секунд исчез со стадиона наблюдая «синий» в строке сообщений от Антона Шастуна. «Синий» задумывался как страховой цвет подразумевающий под собой сигнал СОС. Он служил на самый крайний случай, он являлся конечной точкой перед тем как переступить черту и прежде Позов никогда не наблюдал этот оттенок в их переписке.       Добрая доля жестяных банок светлого пива, две дополнительные пачки ментоловых биди и увесистый, прозрачный пакет марихуаны, на которую Дима рассчитывал в честь победы любимой футбольной команды. Антон, сколько знает Поза, сколько всего с ним прошёл, а так и не понял как так происходит, что где Дмитрий — там лёгкая дурь на каждый день.       Напуганный одногруппник бежит морозными переулками в прошлом Ленинграда, сейчас — СПБ, ноги сами ускоряют темп и Дима сам того не зная, понимает причину скорой апатии приятеля. Как иронично, думают оба, было выбрать синий цвет, прям в тон его глаз.       Дверная ручка поддаётся и Позов наблюдает картину, как одногруппник на четвереньках оттирает остатки красной жидкости рассыпав весь порошок и разлив перекись водорода, в попытках обработать ссадину.       Он не должен смеяться, но глум, не спрашивая разрешения, немного скрашивает углы настроения зеленоглазого и вымученная, но настоящая улыбка растягивается от уха до уха начиняя пространство непривычной простотой и беспечностью.       Прошлогодние курсы по медицинской помощи на совесть ремонтируют костяшки пальцев Антона, а совет от Екатерины как лучше удалить кровь с поверхности в секунду ликвидируют неудачные последствия недавнего инцидента. В четыре руки молодые люди справляются с разгромом, хаос и паника возвращаются домой, в царство тьмы, посуда моется с помощью первой бутылки пива, избавление от мусора происходит за ментоловыми папиросами, а каша со стола исполнительно реверсируется на свои места. Наведение порядка приводит мысли в норму, поступок Арсения больше не кажется таким бессмысленным и лишь спустя два часа с прихода Позова парни падают на гостиный диван передавая табак из рук в руки.       Дмитрий увеличивает звук на музыкальной колонке пускаясь в пляс после третьей банки мягкого светлого. Саркастический смех оголяет зубы, в которых зажата ядовитая сигарета и Антон игнорирует дурное предчувствие следуя примеру друга хаотично двигаясь под знаменитую дорожку Михея и Джуманджи «Сука любовь».       — Слушай, а может, поделишься тем, что у тебя творится? — не навязчиво интересуется Дима, приглушая попсу внутри музыкального центра.       — Поз, я, ну, ты, возможно, догадался, — мямлит Антон, выпивая банку пива до последней капли и сдавливая жестянку здоровой кистью, отправляя ту в мусорное ведро, заранее зная, что промахнулся.       — Антох, прекращай ходить вокруг да около, нужно быть долбоёбом, чтобы не понять, то, что у тебя внутри, — хмельной Позов тыкает указательным пальцем в середину грудной клетки юноши напротив и делает новую затяжку.       — Тогда без объяснений, блять, — он забывает о пепельнице, что мирно покоится на балконе, поэтому приходиться выйти в стужу мелкой, белой крупы, запуская ледяной сквозняк в дымную, серую комнату, — ладно? — кричит он из-за оконной рамы, хватая больными пальцами малахитовую подругу и возвращаясь в тёплое помещение.       — Только без объяснений для меня, а не для него! — грозно пресекает Дмитрий, перехватывая бутылку.       — Уговорил, — сбрасывая пепел, Антон только сейчас на полную осознаёт всю мощь произошедшего, плохое предчувствие продолжает кормить чувство тревоги, но под не слабой долей соломки зеленоглазый лишь запрокидывает голову к потолку медленно выпуская клубы дыма в высь.       Дима тихой сапой растекается по дивану, что насквозь пропитан дешёвыми колёсами, мягким, светлым пивом, сигаретами с ментолом и пиццой «Пепперони». Мгновенное погружение в царство Морфея оставляет все реагенты Антону и юноша хватает в руки ноутбук, чувствуя как веки наливаются свинцом, а Богиня Вдохновения тяжело приземляется на плечо.       Пальцами свободной руки Шастун печатает строчки стихотворения, потирая больные от белого цвета монитора зеницы. Позов втихаря разглядывает буквы, прикусив нижнюю губу, в надежде не издать и звука, но даже так, товарищ крайне горд за русоволосого.       Утром, с перепоя, Дима точно обнимет приятеля самими крепкими оковами, в знак понимания и поддержки, а тот без промедлений совершит ответный жест, благодаря за простое, человеческое молчание, благодаря за лояльность и единодушие.       Позов лежит неподвижно, давая Антону закончить творение, и лишь после точки разворачивается на другой бок, чувствуя как тело блаженно расслабляется под руководством сна.       Русоволосый любуется сонетом в добрых, целых пять куплетов, тушит свет в будуаре, умывается прохладной водой, тихо запирает межкомнатную дверь и набирает Арсения Сергеевича даже не обратив внимание на часовую стрелку, что перевалила за отметку в три часа ночи. Долгие гудки сбрасывают на том конце провода, второй звонок сопровождается голосом автоответчика,       — Ещё раз! — ругается Шастун на экран айфона, продолжая слушать голос оператора.       Его не волнует глубокий сон преподавателя кафедры высшей математики по ту сторону микрофона, Антона захватывает дикое желание прочитать оду в телефонную трубку, желание настолько сильное, что юноша прокусывает нижнюю губу чувствуя противный вкус и вытирая большим пальцем красную воду.       — Ещё раз! — с каждым отрицательным ответом спрос возрастает. У Антона нет времени ждать, он сжимает и разжимает квелую руку и кровь выступает алыми пятнами сквозь стерильный бинт.       Шастун слышит съём звонка и сбивчивое дыхание там, на втором конце провода, на секунду задумывается, а потом махает рукой в знак, «будет что будет» и словно пулемёт речитативом убивает противника.       Среди еле разборчивой канители метафор, хорея и эпитетов зеленоглазый всё ещё под малым процентом дурмана ни капли не подозревает, что снова спас брюнета. Попов медленно восстанавливает респирацию, прикрывая дрожащие веки и нажимая на кнопку громкой связи. Мужчина слушает приятный голос, улыбается уголками рта и не верит в такую везучесть, в такую фортуну.       — Это для тебя, что скажешь? — любопытствует младший, подпрыгивая в состоянии эйфории.       — Шастун, ты только что спас мне жизнь. — роняя остриё лезвия в пространство ванны, умозаключает Арсений.       Русоволосый замирает на месте, данная формулировка пусть по ту сторону, он не представляет что произошло бы с ним, скажи брюнет ему это в лицо, выбивает почву из-под ног. Антон часто-часто моргает, трясёт головой в подтверждении реальности, щипает себя за бок, в оправдании сновидения, оглядывается по сторонам, будто кто-то следит за ним и переспрашивает, чтобы наверняка.       — Что, прости?       — Дважды. Дважды ты мне жизнь спас, — расклеивается Арсений Сергеевич, смеясь фальшиво, наигранно, как болванчик. Истерический смех ему не идёт. — Просить сейчас о таком глупо, но ты можешь приехать? — молит голубоглазый.       — Арс, уже, только прошу не засыпай, не засыпай пока я не приеду, идёт? — Шастун не глупец, он всё понимает. Осознание грядущих неприятностей бьёт под дых. Антон ругает себя за безразличие, бранит за безответственность, нарекает за холодность.       — Да. — глухо отвечает голос Попова.       — Блять, я идиот. — не выдерживает Антон и снова изводит стену, возобновляя ссадины на белеющих костяшках. Забота Дмитрия летит к чертям, тонкая кожа открывает пространство для руды. Шастун шипит, но всё ещё старается вникать в разговор.       — Извини? — делает вид, что не понял, переспрашивает старший.       — Нет, нет, ничего. Это я сам с собой, скоро буду! — юноша сбрасывает вызов и натягивает первые попавшиеся вещи, только быстрее, словно Арсений уже находится между Раем и Адом. На скорую руку, просто дичайшим, отвратительным почерком третьекурсник оставляет записку другу и вылетает из квартиры, забыв и про ноющую боль в руке, и про сон, и про себя.       Чтобы скорее вывести фэнтези из организма парень пьёт как можно больше воды, затем кладёт две мятные жвачки на пылающий язык, выкуривает одну ментоловую биди и тушуется, прежде чем постучать в дверь, в попытке не разбудить соседей. Как только рука сжимается в кулак для действия, дверная ручка плавно идёт вниз и перед Антон появляется Арсений: разбитый, замученный, слабый, обессиленный, но правдивый, настоящий, истинный, живой. Без его сверкающей улыбки, манящих глаз, томного голоса. Без его грубых рук, острых скул. Перед ним возникает тот Арсений, которого раньше Антон никогда не видел, перед ним предстаёт тот Арсений, которого можно видеть только Антону. Мне тебя сегодня хочется целовать. Долго-долго. Уверенно. Медленно. А ещё — теоремы Виета с тобой обсуждать. Твоих алых щёк касаться губами бешено. Мне тебя сегодня хочется обнимать, Крепко-крепко. Надёжно. Бережно. О красоте твоей мог бы всю ночь я роптать, Цитируя крылатые фразы серебряно. Приезжай. Заварим чаю, нальём вина. Или водки, виски — что ты сегодня пьёшь? Приезжай — и к чёрту страны и времена, А кстати, сколько ложек сахара в чай ты кладёшь? Какая разница, что там: апрель, ноябрь, февраль… Ветер, солнце, закат, прибой… Мне до слёз, до глупых истерик жаль, Каждый миг прожитый не с тобой. Мне тебя сегодня хочется… Боже мой! Не могу я с тобой о будничном, о простом! Приезжай, пожалуйста, побудь со мной. И плевать, каким я выгляжу влюблённым дураком.