Потерянный в Поднебесной

Глава 38: Ненастоящий уход твой почему-то печалит меня

Великие Мудрецы — души, выбранные Цветением, которым оно даёт священные яблоки бессмертия с древа богини Си Ванму. Вот уже сотни тысяч лет Цветение порождает новых Мудрецов, выдавая им бессмертие как шанс на сотни жизней, бесконечное счастье или вечное мучение. За историю этих полубожеств чаще всего в Поднебесную спускался хаос и бедствия. Точно так же существовали и примеры времён истинных беззаботности и благополучия. Их прозывали вестниками смерти и кошмара, их восхваляли создателями мира в жизни и сердцах. Однако дар Великого Мудреца — это не воинский дар и не какой-либо другой. Он не поддавался контролю так просто, и об этом мало кто знал. Зачастую Великие Мудрецы теряли связь со своим даром, они не контролировали его и позволяли гневу захватывать разум. Отсюда приходили покушения на жизни, исчезновение многих долин и даже уничтожение миров. Те, кто подчинял дар себе, в конце концов заканчивали не так печально, как те, кто подчинялся сам. Разница заключалась в том, что кто-то умирал в ненависти на всеобщем обозрении, а кто-то с умиротворённой душой под деревом цветущей яблони. Плод бессмертия, подаренный Цветением, всё же не означал абсолютное бессмертие, как бы то ни звучало. В этой жизни и мёртвый восстанет, и бессмертный падёт. Но то, что отличало Великих Мудрецов, — специфичность возможности попрощаться с этой жизнью. В то время, как простые смертные, прожив по сорок лет, умирали от свалившегося на голову камня, а могущественные заклинатели, прожив сто пятьдесят лет, погибали от утраты всех духовных сил, одарённые и бесстрашные Великие Мудрецы проживали целые тысячелетия и, убив себя хоть миллион раз, рождались заново. Они могли жестоко изранить себя и, задев золотое ядро, ожидать сотни лет, пока духовная энергия вся не истратится. Но, как бы ни старались, этого не происходило. Повесившись, прыгнув в жерло вулкана, проткнув себя миллиардами мечей, измельчив на мелкие части, они всё равно не получали желаемого результата. Каждый раз возвращались, просыпаясь где-нибудь в поле или в кровати, и осознавали, что дышат. Всё ещё дышат. Таким образом, для них существовал лишь один вариант — найти Великого Мудреца, обладающего большей духовной силой, и сразиться с ним насмерть. Ходили легенды, что много лет назад один Мудрец так хотел умереть, что вырастил другого обладателя того же дара и, сделав его сильнее себя, попросил прикончить. Конец у этой истории исходил разным, но самая популярная версия рассказывала о том, что младший Великий Мудрец настолько почитал другого, что просто не смог этого сделать, и тогда старший Мудрец, разозлившись, усовершенствовался и сам прикончил того, кого вырастил. Могло бы показаться, что большинство одарённых так гналось за своей смертью, словно они могли получить за это вознаграждение. Нередко встречались истории о том, что Великие Мудрецы мирно договаривались о двойном самоубийстве, если их силы оказывались равны. А ещё чаще они просто вымаливали друг у друга свою смерть. Вымаливали смерть, как простолюдины вымаливают жизнь. Ходила в народе ещё вот такая сказка: когда-то, не так уж давно, жили да были два лучших друга, оба Великие Мудрецы. Одному дар достался на Цветение в шестнадцать лет, потому он стал императором, а второй на Цветение вообще ничего не получил, и только прожив тридцать лет как пустой сосуд, вдруг стал Великим Мудрецом. Пока один друг друг правил долиной, другой скрывал свой дар и жил на краю Поднебесной вместе с возлюбленной, которая помогала укрощать его страшный дар. Но однажды его возлюбленная погибла, и тогда один злой высший дух предложил ему: «Если ты сделаешь своего друга-императора самым несчастным человеком на свете, я верну к жизни твою любовь». Так они заключили контракт. Несчастный Великий Мудрец исполнил то, о чём просил высший дух. Друг, что получил дар в шестнадцать, взлетев в небеса, расцвел и поставил на колени всю Поднебесную. Боялся его каждый: самый сильный и самый глупый. Он наводил порядок в грязи и делал то, что считал правильным. Этот император был богом на земле. Но и его крепкую душу удалось сломить. Второй Великий Мудрец исполнил то, о чём просил высший дух… Но ничего не получил. Дух отказался возвращать его возлюбленную к жизни и исчез. С тех пор этот предатель-друг захватил одну из великих долин и правил там так, что становилось больше мух, чем живых людей. Смерти, болезни, голод, нападения тёмных тварей и абсолютный беспредел царили на его землях. Этот второй Великий Мудрец восседал в своем дворце, куда ежедневно пытались прорваться граждане с мольбами, и, обвешанный страшными проклятиями, искал свою смерть. Он не умел контролировать свой дар сам, потерял весь смысл в существовании и, чтобы приглушить боль, понабрал у Города Мёртвых долгов, самых тяжёлых проклятий. Его даже прозвали Проклятым Принцем. Проклятый Принц так сильно хотел умереть, что растоптал гордость и встал на колени перед старым другом, когда тот явился к нему в долину. Он долго и слёзно умолял его, бился головой о пол и тошно раскаивался. Впрочем, зря Принц старался. Конечно, погрязший в несчастье, но здравомыслящий и честный Великий Мудрец не согласился ему помочь и отправил того на вечные страдания, которые, по слухам, продолжаются до сих пор. Таким образом, Ким Тэхён, очевидно, умер лишь на время. Но вот в чём проблема: первая смерть обладателей этого дара отличалась от остальных. Когда душа Великого Мудреца покидала бездыханное тело в первый раз, лишённая помощи, она долго блуждала в воспоминаниях прошлого и не осознавала этого. Душа могла считать, что ей никуда и не нужно возвращаться, что место, куда она забрела, и есть конечная цель. Так, до второго возрождения могли пройти годы. Но если за душой бережно ухаживали и зазывали её обратно к телу, то возрождение происходило в разы быстрее. На это и рассчитывал Чон Чонгук, проводящий в спальне у кровати с мертвецом день за днём, неделю за неделей. Днём он беспрерывно играл на сяо, вечером мягко смывал нарисованные символы с рук, ног и лица и рисовал новые, а поздней ночью входил в медитацию. Чон Чонгук снял с него верхние одежды, оставив лишь штаны и нижнюю сорочку для магических талисманов, которые расписывал на бумаге и клеил к груди. По утрам он бережно омывал бледное тело и пару раз расчесывал его волосы, пока не укладывал приблизительно так, как укладывал волосы сам Ким Тэхён. Иногда Чонгук отрывался на еду и собственное лечение, но после сразу же возвращался к кровати. Он знал, что будет худо, проспи Ким Тэхён больше положенного, и остерегался того, что станет причиной этого, поэтому прилагал все старания к уходу за его душой. Порой, смотря на спящего, Чон Чонгук приглушённо вздыхал. Видеть Тэхёна, но не слышать его бесконечную болтовню с глупым смехом... Как ни странно, Чонгуку это не понравилось. Он ясно осознавал, что смерть этого человека никогда бы не превратилась в настоящую, но смотрел на него с такой тоской, что удивлялся сам себе. Чон Чонгук искренне надеялся, что он придёт в себя скоро, но лето успело закончиться, а первые листья — упасть, но Ким Тэхён по-прежнему молчал. Звучание сяо с того момента не замолкало ни на секунду. Он отчаянно призывал Ким Тэхёна, боясь, что со дня на день кто-то заявится с армией к нему во владения и спугнёт душу. Не получая никаких откликов на свою игру, Чон Чонгук принялся использовать свои самые мощные заклинания, но и это не помогало. Ему не оставалось ничего, кроме как отправить Сун Цинлин послание. Состав послания имел такой смысл: «Пришли в мой дом Шибая. Скажи, что я отплачу мешком золотых». В тот же вечер прибыло ответное послание: «Шибай прибудет завтра утром. Господин, будьте готовы. Он всё ещё держит на вас обиду. Искренне прошу не бить его» На следующее утро, как и сказала Сун Цинлин, Чон Чонгук облокотился об одну из колонн своего дома и встретил старого знакомого, осматривающего завораживающие и умиротворяющие владения. Опавшие с деревьев листья красного, оранжевого и коричневого цветов колыхались в чистых, отражающих здешние красоты водах. За прекраснейшим домом плыли облака в утренних рассеянных лучах. Прохладный ветер покачивал полуголые кустарники. — Ух ты! Шикарные владения расстроили меня, но твой ужасно грустный и мрачный вид веселит с первых секунд! Кажется, дела идут плохо? Я рад! Ох, ну как же рад я видеть этого чёрта настолько избитым жизнью! Крутя в руке саксофон, ему навстречу шёл низкий парнишка в странной и непривычной для этих мест одежде, с забавной шляпой на голове и длинными звенящими серебряными серьгами в ушах. Крылатые сапоги, короткие лазурные волосы и ярко-красные глаза. Сложив руки на груди и выглядя бездушно и равнодушно, Чон Чонгук молча встретил его, ведь ожидал всех тех речей заранее. Шибай остановился напротив высокого заклинателя и, подняв голову, нагло взглянул на него. Потом вдруг расхохотался. — Ох-ох-ох! Дай-ка угадаю: а ты даже и смеяться сейчас не можешь, а? И не спишь по ночам, правда ведь? — от удовольствия Шибай закусил губу. Его щёки покраснели от сдерживаемого смеха и вырывающейся радости, а рука ещё активнее начала размахивать музыкальным инструментом, и создалось ощущение, что весёлая игра саксофона уже разносится по округе. — Заткнись. — С чего бы это? Ты не представляешь, как мне приятно видеть, что ты страдаешь! Но, чёрт возьми, всё же расстраивает, что ты гниешь на свободе, а не в Погребальных Ямах. — Кстати говоря, как там идут дела? Удивительно, что ты выбрался, — кинул вдруг Чон Чонгук, покрывшийся холодом, какого до сих пор свет не знал. Шибая это, разумеется, задело. — В отличие от тебя, грёбаный черт, Сун Цинлин не бессердечна и знает, что такое благодарность! — тут Шибай разозлился и припомнил некасательное их разговора: — Как они тебя называли? Высший из Демонов?! Правитель всея земель?! Да ты вечный должник, не больше! Ай, всё потерял. Всё, что было!.. Чон Чонгук потемнел и до скрипа сжал зубы. Возможно, продолжи Шибай дальше, он отрубил бы ему голову на месте. Но парнишка взмахнул рукой и остановился на этом неприятном моменте. — Кого там к жизни возвращать нужно? — Никого. Пошёл вон. Он взмахнул широким рукавом, собираясь уйти, но Шибай проскочил внутрь владений раньше, чем Чонгук сделал первые два шага. — В отличие от тебя, бессердечного, я знаю, что такое преданность. Сун Цинлин сказала, у тебя тут в хоромах где-то прекрасный спящий принц. И где он? Я что-то пока вижу только одного уродца-великана. Стоило отметить, что до этого дня никто ещё не называл Чон Чонгука уродливым. Чонгук направился к лестнице, куда последовал его гость, осматривающийся и крутящийся вокруг своей оси. Рассматривал внутренние богатства, что краше внешних в несколько раз, и зажимал себе рот, чтобы не выпалить чего-нибудь приятного для хозяина. Мечтательные вздохи вырывались непроизвольно. «Ну живут же некоторые!» — думал Шибай с завистью и злился. Но стоило им войти в тёмную спальню хозяина убранств, как все восхищения и мысли о чудных комнатах унеслись прочь. — Святые Ямы! Шляпа чуть припала на глаза, а руки растопырились в стороны. Он долго притворялся пауком в своей паутине, а придя в себя, подскочил к кровати и заругался шёпотом, словно мог бы разбудить мертвеца. — Ямки-поганки! Тот самый Великий Мудрец! Чон Чонгук, ты зачем связался с ним? Ты что удумал, а?! Шибай внезапно заговорил так волнительно, будто ему и вправду имелось до него какое-то дело, поэтому на секунды смолк. Подумав, он покосился и продолжил менее чувствительно: — Ты же знаешь, что он сейчас правит Звёздными Водами? Чон Чонгук не ответил, из-за чего Шибай опешил ещё больше. — Как только совести хватает, Чон Чонгук?! Тот отвёл глаза. — Это первая смерть. Я сделал, что мог, но не помогло. Верни его душу. — Зачем вообще помогаешь ему? Умом тронулся?! Проблем ведь не… — Ты, в конце концов, будешь выполнять свою работу или нет?! Шибай цокнул, но испугался его злости, а потому привстал на тумбу, где Чон Чонгук играл на флейте сидя, и принялся выполнять то, что умел лучше всего, — душераздирающе играть на саксофоне. И, возможно, только благодаря этому решению Чон Чонгука Ким Тэхён наконец-то очнулся ко второй половине осени, когда поднялся холод и всё окрасилось в коричнево-оранжевые оттенки… Он помнил, что вчера подрался с сыном из семьи Сай и получил выговор от отца. Он помнил, что дети из его класса снова столкнули с холма — и он содрал свои колени. Он помнил, что Су Сонхо, ругаясь, перебинтовал его раны и пообещал научить летать на мече сегодняшним вечером. Ким Тэхён также помнил, что не любил встречаться со своим отцом, поэтому всегда выходил через задние двери. Он проходил веранду, спускался по ступеням и оказывался перед лесом на их заднем дворе, где находился небольшой фонтан, много высаженных цветов и лавки. Обычно матушка сидела на лавке и наблюдала за растениями со всем вниманием и бездействием. Она видела, как Тэхён пробегал каждый вечер, но ничего ему не говорила, не отвечала на его доброжелательные пояснения вроде «Добрый вечер, я иду к Су Сонхо в гости», или «Добрый вечер, сегодня я собираюсь тренироваться с Ху Дэ», или «Добрый вечер, сейчас я ухожу поиграть с котами». Мальчишка привык к тому, что она даже глаз не поднимала и всегда молчала, поэтому вовсе не расстраивался. Он всего лишь надеялся, что она может волноваться за него, и как единственного человека, который за него волнуется, конечно, предупреждал о своих делах. В тот вечер он вышел на веранду, собираясь встретиться с Су Сонхо, но внезапно встретил матушку, стоящую у забора и наблюдающую за красным закатом, расползающимся по небу. Её вечно туго завязанные волосы опустились на расслабленные плечи, металлического цвета одеяния трепетали из-за вечернего ветра. Ким Тэхён остановился в проходе и недоуменно замер. А потом она вдруг заговорила: — В ночь после твоего рождения мне приснилось видение, Тэ-тэ. Тэхёну исключительно редко приходилось слышать её голос. Настолько редко, что временами даже не мог вспомнить его звучание. В детстве она подавала зов, когда требовалось, чтобы маленького мальчика отцепили от неё или когда что-то случалось с Ким Тхуан. Он помнил, что матушка часто повторяла одну фразу: «Оберегайте их как следует». Будучи ребёнком, он считал, что это смешно, потому что сама она их не оберегала совсем. Ким Тэхён презирал себя за это, ведь, став взрослыми, он и Ким Тхуан вообще лишились возможности слышать её. В тот день он спустя годы услышал её вновь и вспомнил о том, насколько сильно тосковал по этому. — Мне было очень больно видеть тебя таким… Её голос напоминал те волшебные просторы, на которые он смотрел, сидя у обрыва скалы, он напоминал ему реку свободы и непостижимо красивые лепестки цветов, покачивающиеся в молочных водах. Ким Тэхён чувствовал уверенность, что, если бы она говорила с ним каждый день, он забыл бы про все острые тени вокруг себя и пропускал бы метающие стрелы обиды мимо. Если бы у него была мама с таким красивым голосом, он завидовал бы сам себе. — Я знаю, что не имею права просить что-либо у тебя. Я ничего тебе не дала, не дам… Эти слова были неожиданными и казались глупым сном. Тишина оглушила их обоих на некоторое время. Госпожа поднесла руку к лицу, но Ким Тэхён не увидел, смахивала ли она слёзы или поправляла упавшие пряди волос. Она стояла спиной к нему, он даже не видел её глаз. Плечи матушки чуть приподнялись, затем протяжно опустились. — Но, прошу, послушай меня один раз и вспомни, когда тебе понадобится… — Госпожа Шан подняла голову и взглянула вверх, говоря: — Когда небеса зальются кровавыми следами заката, захочешь уйти — уходи. Он не помнил, что было дальше, но, вдруг услышав откуда-то мягкую и утешающую мелодию, вздрогнул и спустился по ступеням. Задний двор исчез так, словно никогда не появлялся, а он сам шагал вперёд среди белоснежной поблескивающей невесомости. Белоснежный свет темнел, темнел и темнел, пока не превратился в чёрную пустоту, холодную и ветреную… Ким Тэхён попал туда, где не существовало ни его имени, ни его дома, ни матушки. И, не зная направления, он всё же не останавливался. Будто невидимая и тонкая нить тянула его куда-то. И вот, когда ноги Тэхёна совсем устали идти, глаза внезапно распахнулись. Он находился в незнакомой комнате, утонувшей в чёрных цветах ночи. Кто-то стоял у кровати и смотрел на него с удивлением.