Потерянный в Поднебесной

Глава 95: Чон Чонгук. Повелитель Драконов. Часть 8

Он любил дождь. Капли воды, беспрерывно летящие на землю, и тёмные-претёмные тучи. Больше всего нравился звук и запах. Он помнил множество дней, когда шёл дождь, и оттого любил его ещё больше, ещё горячее. Можно подумать, что всё плохое советуется сначала с погодой, а затем приходит. Возможно, так и было. Войны, бунты, нападения и потери — порой он думал, они бы не случились, если бы только не пошёл дождь. Впервые с семьёй в Звёздные Воды Чон Чонгук приехал в крайне слякотный и жутко холодный день. Тогда он ярко улыбался, стоя рядом с сестрой под зонтом, и восторженно смотрел на флаг, развивающийся на тревожном ветру. Колёса кареты стучали. Старик прикрикивал на лошадей, чтоб ехали быстрее. Чонгук сидел у окна, отодвинув занавеску, и смотрел на ливень, которого, однако, даже не было видно в давно наступившей ночи. Они ехали по дремучему лесу вот уже пару часов. — О чём вы думаете, ваше благородство? — спросил белокурый парнишка, сидящий с другой стороны. Он думал о том, что бы было, не возжелай он стать заклинателем, не заставь семью уезжать с севера, где они долго и счастливо жили. — Я хочу уйти, Цю. Уйти на покой. — О-оставить трон?! Ваше благородство, сейчас трудные времена. Без вас… Без вас долине придёт конец! Да как же?.. Цю, воин из личного войска императора и по совместительству самое приближенное лицо в дворце, испуганно распахнул глаза, сжал ладони и долго ничего не мог сказать от потрясения. Он не представлял долину под управлением кого-то другого и знал лучше всех, что Чон Чонгук предназначен для того, чтобы спасать Звёздные Воды. Он поднял их высоко, превратив в сильных, перелётных птиц и лишь он наверняка знал, как поддерживать этот полёт. Чон Чонгук отвернулся обратно к окну. — Я ждал очень долго. И больше не хочу им помогать. Я больше никому не хочу помогать. — Не хотите, значит. Из-за Сыма Ню? Ваше благородство, что ж вы так внезапно-то… — Цю начал растирать пальцами глаза и примолк. Никто не мог упрекать Чон Чонгука, отдавшего сто пятьдесят лет своей жизни этой долине. И Цю тоже не посмел. Он уже много лет находился под боком у императора и следил за всем, подобно зрителю, занявшему место в первом ряду. Глаза его величества всегда были не особо выразительны, но за последние двадцать лет блеск в них не то что померк — в них вымерло всё живое. Цю ещё тогда понимал, что Чон Чонгук, гвоздями прибивший себе титул, начинает осознавать, как тратит свои бессмертные годы, и постепенно устаёт. На самом деле, его «Я хочу уйти» совершенно ожидаемое. И Цю был искренне рад. Он подумал: «Возможно, тогда он сможет жить, как простой человек? Ему это действительно нужно». Но внезапно от этого разговора их кое-что отвлекло. — Ваше благородство, это разве не Перевал пяти птиц там горит?! — Остановить карету! — тут же крикнул Чон Чонгук и выпрыгнул наружу. Вместе с Цю они вышли из леса к дороге, ведущей в мелкую деревеньку монахов, по бокам от которых высоко в горах виднелись храмы. И эту скромную деревню в ту ночь окружило войско с эмблемой, известной всей Поднебесной, — Тихие Берега. Они направляли оружие на десяток монахов, защищающих своих юных учеников, и кричали какие-то унижения. Для опытного воина всё стало ясно с первого взгляда. Солдаты из Тихих Берегов решили захватить Перевал пяти птиц, чтобы забрать ценные камни, которым поклонялись из поколения в поколение жители, и истребить всех монахов, дабы не пошла молва об этой истории. Нахмурив брови, Чон Чонгук выпустил двух красных драконов из рукавов — и те мгновенно порезали ноги всех бандитов, потому что войском их явно было не назвать. — Что за чертовщина?! — Дьявол! Как больно! Да это что?.. Это!.. — Повелитель Драконов! — Что?! Повелитель Драконов?! В самом деле, именно он вышел из тени на свет уличных фонарей. Чонгук взмахнул чёрным рукавом, в который тотчас залетели драконы, и окинул скептичным взглядом валяющихся и скулящих от боли. Этого и тех рассказов о Повелителе Драконов, о которых они слышали, хватило для того, чтобы подорваться, насколько это возможно на раненных ногах, и умчаться прочь с воплями ужаса. Стоило бы сказать, в Тихих Берегах у Чон Чонгука репутация была не лучшая. — Кто вы, великий господин-спаситель?.. — из толпы монахов вышел старик и спросил тихо, неуверенно. Чонгук ничего не собирался говорить. Он так устал, что лишь вздохнул и планировал сразу уйти, но неожиданно Цю выступил вперёд и хвалебно представил его: — Это Его Благородство Великий Мудрец — государь долины Звёздных Вод! Он проезжал мимо, как увидел огни в стороне вашего поселения и решил узнать, в чём дело. — …Великий Мудрец?! — Из Звёздных Вод?.. — …Не тот, который Погребальные Ямы создал?.. — Бессмертный небожитель!.. Ученики монахов зашептались, а взрослые стали удивлённо переглядываться. До их глуши могли доходить только некоторые слухи. В общем Перевал пяти птиц отстранился от всей суеты внешнего мира, потому они не владели многой информацией. Конечно, они понятия не имели, как выглядел нынешний император Звёздных Вод, но просто не могли не слышать о нём, когда он поставил всю Поднебесную на колени. — Зачем, Цю? Цю обернулся с полуулыбкой и прошептал: — Ваше благородство устал. До города ещё далеко. Нужно передохнуть. Монахи оказались крайне и крайне гостеприимны: они накормили своих спасителей досыта самым богатым столом и предоставили в ночлег целый дом. — К нашему счастью, мы можем предоставить вашему благородству самый лучший дом в Перевале пяти птиц. Поместье нашего отъехавшего из поселения несёт благополучие, счастье и восстановление сил, будьте уверены! Они долго рассыпались в благодарностях и не забывали делиться с мягкосердечным Цю историями о том, как донимали их солдаты из Тихих Берегов. Теперь же они уверены, что эти бандиты больше не заявятся. Они хвалили Чон Чонгук, как будто не знали меры, но тот никак не реагировал. За столетия он наслушался комплиментов разного рода. Чонгук быстро со всеми распрощался и ушёл. Местом, куда он отправился, был храм. Тем временем, как Цю вместо со своим товарищем, вторым воином из личного войска императора, обустраивались в просторном доме с недавно окрашенными стенами и дверями, Чон Чонгук, сложив руки, сидел на коленях перед статуей богини Си Ванму и упорно молился. Запах зажжённых благовоний распространялся по всему залу. Серебряный месяц покачивался над крышей тихого храма в горах. «Я хожу в храмы, потому что привык там быть. Ты прав. Я вырос среди монахов. Но порой я хочу принести свои извинения за то, что делаю. Разве у тебя не бывает такого чувства, ваше благородство? Мы боремся за людей, но мы их и губим. Знаю, что ты понимаешь меня. С тобой это тоже бывает. Но ты не приносишь извинения, потому что не знаешь, куда пойти». Чон Чонгук склонился, прислонив лоб к полу, и нашёптывал молитвы. Прошлый он рассмеялся бы ему в лицо. Сколько лет прошло с тех пор, как он насмехался над Небом и отворачивался от него? Не хотелось об этом думать, ведь в конечном итоге ему действительно некуда было идти, как однажды и сказал Шу Лян-хэ… Всё же Чон Чонгук жил одиноко. Чувство тоски так противно въедалось в повседневность. Выйдя из храма, он встретился взглядом с прекрасной, вечной луной и пробежался по отдалённым звёздам, на которые обычно смотрел в бессонные ночи. Тоска наполняла его грудь особенно явно в подобные времена. Одному смотреть в пустое небо, не желавшее слушать его, — это доставляло беспокойство. Всех людей в этой жизни занимает лишь собственное "я". Это простая и неизменная истина. Но ему становилось любопытно, захочет ли кто-то понять его самого и найдёт ли он того, кого поймёт сам? Потому что пагубное предчувствие держалось за душу и рассветы давались всё с большим трудом. Всё-таки у его жизни горький привкус… Бесконечность. Так ли она нужна? Люди вокруг него растворялись. Чон Чонгук чувствовал вину и знал наверняка — ни одна молитва не в силе её утихомирить. В ту ночь он так громко думал, что заметил не сразу, — кто-то пришёл и оказался рядом. — Нет ничего хуже, чем опоздать, разве не так?.. Чонгук медленно повернул голову. Седой длинноволосый мужчина в белоснежных траурных одеждах, на ресницах которого покоились снежинки, смотрел в небеса с болью, отражавшейся в его голубых маленьких глазах. Губы его залились синевой, а кожа напоминала лёд на поверхности озёр. Осмотрев его, Чонгук кивнул и опустил голову. Опоздать… «Возможно, если бы Чон Чонгук знал, какой день его ожидал, он не проснулся бы этим утром. Возможно, если бы он знал, ответил наконец на письмо Шу Лян-хэ… Возможно, если бы знал, он смог бы придти раньше. Он распахнул дверь в дом и вбежал в гостиную, где обычно заседали жена с мужем и двое их сыновей. Вбежал и ощутил, как тело немеет. Мужчина с белыми лентами в своих волосах, когда-то слывший любимым учеником учителя Юй и обладающий самым добрым и чистым сердцем, сидел на коленях, держа в руке окровавленный меч. Все его белоснежные одежды тоже окрасились. Рядом лежали мёртвая женщина и двое подросших детей. И весь пол стал глубоким озером. Живой мужчина сидел с опущенной головой. С его лица исчезли краски, он напоминал призрака, вот-вот собирающегося исчезнуть. На окровавленное одеяние падали безостановочные слёзы». — То, бремя, которое ты несёшь, Чон Чонгук, тяготит. Шу Лян-хэ не хотел бы этого. Он выбрал свой путь… Твоей вины в том нет. Чон Чонгук вздрогнул. — Кто вы? — Тот, кто его бросил, и оставил на растерзание этому миру, — тихо прохрипел старик так, словно каждое слово терзало его сердце. — Шу Янь. Никчёмный отец Шу Лян-хэ. Чон Чонгук нахмурился и почти разозлился. — Отец Шу Лян-хэ умер больше века назад. — Умер и стал духом, охраняющим Северные Земли… Я обещал себе, что вернусь и свижусь с ним, но опоздал, — старческие грустные глаза посмотрели на статного мужчину, и он промолвил: — Ты ведь был его другом. Скажи, мой сын жил счастливо? Подул ветер и всколыхнул подолы их одежд и широкие рукава Чон Чонгука. Птица вскрикнула в небесах и унесла за собой ночь. Солнце светило ослепительно ярко. Столица шумела точно так же, как и обычно. Приближался знаменательный праздник — день коронации великого императора, отмечавшего сто пятьдесят лет правления. Всюду развешивали флажки и вывески, в местных забегаловках и постоялых дворах то дело, что и звучали разговоры и споры о том, как велик император Чон. Ничего необычного. Город жил в точности, как жил столетиями. Никто не знал, что этот день будет вырезан из книг по истории, а сама история — стёрта. Никто не знал, что это знойные лучи перед ураганом. Переговариваясь с Цю, процессия с Чон Чонгуком въехала за ворота, на стене которых красовался портрет юного и цветущего Чонгука. Он всегда провожал этот портрет испытывающим и укоризненным взглядом, думая «Если бы не ты…». Они наконец вернулись в Белый Дворец после месяца отсутствия. Такое прибытие императора обязательно встречали всем императорским городом с громкой музыкой. В первые ряды выбиралось личное войско и радовалось громче остальных. — Это?.. Цю поднял брови и с гадким предчувствием, расписанном на лице, взглянул на своего императора. К сожалению и своей неудачи, его благородство проходил через это слишком часто для обычного человека… Лишь одного пустого двора хватило для того, чтобы понять всё без слов и доказательств. Чон Чонгук вырвался из кареты на ходу и побежал. Только чёрные рукава блеснули перед взглядом. Цю подорвался с места и бросился следом: — Ваше благородство! Ваше благородство, постойте! Почерствевшее с годами сердце в груди Чон Чонгука громко застучало. Мрачный, со сведёнными бровями он мчался мимо пустых каменных дорожек, садов и храмов. Кругом ни одной живой души. Лишь мучительная тишина и сгущающиеся на небе свинцовые тучи. Слишком, слишком часто он с этим сталкивался… Добежав до знаменитых белоснежных ступенек перед Белым Дворцом, он вдруг остановился, тяжело дыша, и посмотрел на приоткрытые двери в главный зал. Теперь сомнений не было. — Ваше благородство, одному опасно! Цю нагнал императора, но лишь остановился рядом, как тот побежал снова, казалось, уже не так быстро и резво, как до этого. И то верно. Каждый шаг Чон Чонгуку в этот раз давался всё труднее и труднее. Он вспоминал происшествия недавнего и невероятно явно ощущал собственные слова: «Я хочу уйти. Уйти на покой!». То, что он был готов увидеть в главном зале прямо у благословляющей на правление надписи над своим троном, уже происходило раньше. Это случалось достаточно раз, но Чон Чонгук до сих пор чувствовал, как по его сердцу проходятся острым ножом. Несмотря на боль и сожаления, он всё-таки считал себя готовым увидеть то, о чём думал. А затем вошёл внутрь и вспомнил, как неумолима и бессердечна его судьба. Десятки крепких, но бездыханных тел на мраморных полах. Ручьи чересчур явственно пахнущей крови. Валяющиеся в сторонах доспехи. Собственные мечи, воткнутые прямо в сердце. Если бы только он не попросил родителей отвезти его в столицу… Если бы только вообще не появлялся на свет… Тот, кто однажды посчитал свой дар благословлением, искренни проклял его. Чон Чонгук отравлено рухнул на колени, но его лицо даже не исказилось в боли. Он не мог ни моргать, ни дышать. Всё его существо, сама жизнь в нём застыли и оборвались. Пока чёрные одежды мокли в благородной крови, в его трясущихся глазах отражались мертвецы, которых когда-то давно Поднебесная прозвала крыльями дракона. То войско, с которым он прошёл через века… погибло. Каждый из них был проткнут в самое сердце так, словно умер заслуженно и гордо. Его затрясло и заколотило изнутри, но он даже не мог закричать. — Ты бессмертный. Через пару столетий совсем забудешь, что такое чувства. Не волнуйся, это не будет иметь значения, Чонгук-а. Заложив руки за спину, фигура в горделивом жёлтом поясе переступала через лежащие тела. — Ты потрясён. Не страдай слишком долго. Я убил твоё войско так быстро, что они даже не успели заметить. И сделал тебе одолжение: сказал, что они умрут за долину. Дрожащие руки сжимали чёрные рукава. Его заколотило от одолевшей ярости при виде советника Яна не в силе вымолвить ни слова. Весь содрогался, словно мокрая собака после холодного дождя, но страх нитями пронзил нутро и сплетал что-то из осколков в груди. Чон Чонгук неотрывно смотрел на старика в проклятом жёлтом поясе, стоящего среди трупов тех, кем он так сильно и страстно дорожил, кого называл своими товарищами и с кем прошёл через овраги и пещеры. Смотрел, сидя на коленях, и ненавидел осознание, врезающееся в мириады мыслей — советник Ян… всё это время мог отобрать у него что угодно, стоило лишь захотеть. Будь Чонгук здесь, когда его войско находилось в смертельной опасности, смог бы он что-нибудь сделать, смог бы пойти против небожителя? Был ли он не бесполезен хоть на часть? Стоило ли пытаться сражаться, если он не более, чем сущее ничтожество, неспособное никого защитить? Чон Чонгук воевал за долину, за народ, но он удосужился потерять всех близких сердцу так легко, что это становилось смешно. — Как вы посмели?! — он закричал во всё горло от боли, содравшей с него равнодушные доспехи. Бесчувственный шок прошёл и его глаза пламенно вспыхнули. Чон Чонгук подскочил и бросился вперёд, держа в руках клинки. Он напал на советника Яна, собираясь раскрошить его тело и душу, и совсем забыл о том, что против Неба пойти невозможно. Клинки двигались столь быстро, что оставляли за собой печальный свист, но этот ужасный старик напоминал ветер, ненавистный, недосягаемый. Как если бы Чон Чонгук разозлился на Небеса, но не был способен до них достал. С безобразным расстройством, переходящим в истинное сокрушение, Чон Чонгук весь загорел пламенем и два дракона вспыхнули за его спиной, но не имели даже крохотного шанса. Его беспомощность одолевала, и чем больше он пытался задеть главного злодея его испорченной жизни, тем больше злился на самого себя. В конечном итоге, Чонгук был способен только на то, чтобы терять, но не на то, чтобы спасать. В этом мире у него забирали последнее, что напоминало о его человечности. Для чего ему бесконечность и зачем проклятый титул, если люди вокруг умирают один за другим? Неужели это и есть наказание? Но за что?.. За что ему всё это?.. За что?! Почему?! Советник Ян улыбнулся и отправил к Чон Чонгуку энергетические шар, который тут же сбил его и едва не лишил сознания, потушив весь огонь. Советник прошёл к тому, кто упал у стены и осмотрелся по сторонам. — Очень-очень давно что-то похожее произошло и со мной. Я уже не помню, каково это — потерять всё, но твоя ненависть напоминает мне самого себя, — он взглянул на павшего императора и добро сказал: — Ты хороший человек, Чонгук. Справился со всем, хотя я старался сделать твою жизнь невыносимой. Я горд за тебя, но мне совершенно не жаль. Ничего уже не вернуть. Уверен, твоя матушка была бы расстроена, увидев тебя в подобном виде. К счастью, всего краха своего сына она не сможет лицезреть. Поднимающийся с трудом Чон Чонгук вдруг оледенело застыл и испуганно поднял глаза. Его сердце затряслось и холод пробил насквозь, словно ледяные горы придавили его. — О чём ты говоришь?.. Где она?! В переполненный колодец упала последняя капля. Советник Ян помедлил с ответом. Он прошёл ближе, заманчиво улыбнулся, обнажив острые зубы, и присел на корточки недалеко от мужчины с окровавленными губами. — В Небесной Тюрьме, где же ещё. Глаза в ужасе распахнулись и задрожали от ужаса. Чонгук ошеломлённо отодвинулся и сломлено скривился. — Нет… Но советник Ян продолжал улыбаться. Охваченный страхом и паникой, он не знал, что делать. Как проверить, как узнать? Врата в Небесный Город находились в Северных Землях, а сами врата в Небесную Тюрьму были досягаемы только после испытаний. Неожиданно советник Ян вытянул руку, и свет всего мира словно погас. Тьма затмила взгляд, и Чон Чонгук рухнул. Он долго летел в неизвестности, похожей на сон, а затем так же резко, как упал, открыл глаза. И очутился на незнакомой каменной тропе под звёздными небесами. Тропа вела к огромному храму, напоминающему один из множества дворцов в Звёздных Водах. А там, у храма, опадающие с деревьев листья мела молодая женщина, красивая и мягкая даже спустя года. Она выглядела одинокой. Время от времени поправляла падающие вперёд пряди волос, медленно переступала по каменным дорожкам и наблюдала за метлой, гонящей поток листьев. Чонгук попытался сорваться с места, но ничего не вышло. Неужели он был парализован? Он пытался бежать, но не получалось ровным счётом ничего. На миг эта женщина подняла голову и с тоской огляделась, будто кого-то ждала, но быстро опустила взор и продолжила мести. Увиденное оборвалось, словно секундное видение, и Чон Чонгук снова упал в темноту, пока не очнулся на постели в своей спальне. Белые высокие потолки, всё та же кровать, письменный стол, заваленный бумагами, и окно, за которым собиралась дневные осенние тучи. Тело пронзало и противно ломило. Он смотрел в потолок и охваченный страхом размеренно моргал. Сквозняк пробирался под одежду и напоминал о том, что эта осень была крайне холодной. Вдруг кто-то постучал в расписные толстые двери, но мужчина в постели продолжал лежать без движений, напоминая умершего во время сна. — Ваше благородство, простите этих ничтожных за беспокойство, но народ уже собрали на главной площади. Пора бы сменить одежды на нарядные… День вашей коронации ведь. Женский голос примолк, но стук не прекращался. Коронация… Праздник… Народ… Титул… Он опустошённо смотрел на всё тот же потолок. — Входите. Служанки тихонько открыли двери и вошли чуть ли не на цыпочках. Однако только первая из них сделала шаг в тусклую и наполненную дневным светом спальню императора, как оцепенела и отшатнулась. — Что там?.. — шёпотом кто-то спросил позади и выглянул. — Ох… Чон Чонгук стоял в центре спальни и, если бы не движущиеся ресницы, они бы сочли его за умершего. Он всегда наводил волнение одним привычным выражением своего лица, но в тот день столь злостная и жуткая аура окружила его фигуру, что девушки не могли этого не ощутить. Служанки затоптались на месте и боялись лишний раз вздохнуть. Он выглядел как… пришедшая по их души смерть. Праздничные одежды в конечном итое были надеты: чёрный низ с вышитыми на нём золотыми линиями и богатая исшитая драконами верхняя кроваво-багровая накидка. Убор дракона также закрепили в его волосах. Позаботились о каждой маловажной мелочи и сопроводили его благородство в главный зал. Для празднования всё было готово. Они нарядили его лучше, чем когда-либо. Как полагалось для того дня. Главный зал оказался чист, убран, драгоценности вокруг блистали, а императорский трон на возвышении, позади которого висела благословляющая на правление надпись, окунулись в тень непогоды. Чон Чонгук внимательно обвёл всё взглядом. словно вяло что-то выискивая. Его грудь не двигалась. Стук его сапог звучал грузно. Ворота к белым ступеням распахнули и оставили его благородство одного. Из годовщины в годовщину императора сопровождали избранные Императорским Кланом и его личное войско, в Поднебесной зовущееся крыльями дракона. Он никогда не спускался вниз один. Но не в тот день… Чон Чонгук сухо осмотрелся по сторонам и зашагал к выходу, где блеклый свет мог выжечь его глаза. Среди облаков проглядывалась голубизна небес. Вдали мелкой точкой весело блестела столица. Звонкие и радостные выкрики оглушили, стоило лишь выйти, и впились в голову внезапно обрушившейся волной. Там, внизу у подножья Белого Дворца, целый океан людей энергично размахивал руками, подпрыгивал и выражал полное удовольствие при виде императора. Зазвучали гонги и барабаны. — Его Благородство Великий Мудрец! — крикнули по обычаю, и восклицания стали пуще прежнего оглушать. Хотя поднялся ледяной, раздирающий душу ветер, хотя порой его разъярённые порывы зарились на то, чтобы сорвать последнюю умирающую листву и, разорвав людей на части, унести невыносимо далеко — несмотря на всё это, толпа, кажется, была счастлива находиться в этот день на главной площади. На ней собрались не только поданные Белого Дворца, но также главная действующая армия, представители соседних долин и большая часть жителей столицы: семьи с детьми и старики. И чем громче народ взрывался от счастья и радости, тем сильнее поднимался колотящий ветер и тем безжалостнее он трепал их разнопёрые одежды. Чон Чонгук ослаблено стоял на ведущих вниз белоснежных ступенях. Толпа перед ним ликовала и праздновала, но он настолько глубоко горевал, что его едва держали ноги. Он еле сохранял сознание. На широких повисших рукавах летели красные драконы, но Чон Чонгук выглядел самым слабым и избитым человеком во всей Поднебесной. Его вид превосходил границы жалости. Наконец он бессильно и зыбко начал переставлял ноги, шагая по нефритовым ступеням вниз. Глаза его сгорали от пламенной ненависти и жажды, тонущей в беспросветной тоще печали и скорби. Сорвав с себя верхнюю накидку, он принялся страшно и разъярённо изрывать её, пока слёзы выпадали из глаз горными быстротечные ручьями. Он шагал и шагал, и словно ни один взор не заметил бы, как горько и страшно было, как сильно болела и гасла его душа. Когда Чон Чонгук принялся рвать драконов на своих рукавах, его мутный взгляд остановился в определённой точке. На мгновение он замер, смотря куда-то за толпу, пока слёзы падали в ноги и вместе с тем понемногу начал капать дождь. Каждое движение обращалось к этой далёкой неизвестной точке в толпе, но никак не звучало. Чон Чонгук онемел и, если бы он захотел сказать что-то, смог бы только закричать. Дорвав драконов, он бросил тряпки на ступени. Советник Ян и старейшина Хо, прячущиеся за людьми, истошно прикусили губы и с восхищением ожидали. Ну же! Давай! Сдайся! Всё кончено для тебя! Однако вместо того, чтобы упасть на ступени в ливне слёз, жалея себя и свою разбитую жизнь, неожиданно глаза Чон Чонгука вспыхнули. Порванные одежды бесшумно упали. Прогремел гром. Засверкали молнии. Два старика переглянулись. Чон Чонгук взмахнул рукой — и поджёг дождливые небеса. Они залились киноварным цветом и словно подчинились человеку в одеяниях темнее самой безжалостной ночи. Когда радостные восклики оборвались, было уже поздно — из-за Белого Дворца в противовес всем ожиданиям и представлениям явился, словно проснувшееся солнце или страшный демон, принёсший конец света, огромный, величественный, красный дракон. Он уподобился самому хозяину Небес и Подземелья — столько же внушения, и был столь огромен в размерах, что скрыл бы за собой и Белый Дворец, и луну вместе. Чон Чонгук поднялся в воздух при сумасшедшем озверевшем ветре, трепещущим его волосы, в ореоле пламени. Его глаза продолжали гореть, когда он осмотрел дрожащий и мечущийся народ на главной площади и сделал такой жест руками, что приводящий в смертельный ужас дракон яростно бросился вперёд по багровым небесам. И ровно в тот момент, как дракон пролетел над площадью Белого Дворца, всё там, включая людей и каждое здание, вспыхнуло яростным пламенем. И везде, где являлся этот величественные и несравненный зверь в тот день, проливались океаны крови. Он обрушивал на долину пожары тут и там, сжигая жизни, за которые столетиями боролся его император, до тла. Пока чёрная фигура Чон Чонгука, бесстрастно роняющего сухие слёзы, оставалась в небе над Белым Дворцом и наблюдала за всем, не переставали звучать пронзительные и неистовые крики страданий и боли, не утихали стуки мечей и проклятия умирающих. Кровь безжалостно и смехотворно лилась по белоснежным ступеням, она проскальзывала по дорожкам и, подобно дождливым ручьям, неслась вперёд, будто надеялась найти свой конец или превратить землю в бесконечный океан потерь. — Ваше благородство, почему?! — вопило грязное искривленное в муках лицо солдата армии. «Потому что мне больно…» — Вы же спасали нас столько лет! — истошно кричал другой голос. «Я больше не хочу никого спасать…» — Тиран! Ублюдок! Будь проклят! «Я уже проклят сто пятьдесят лет…» Его бесстрастное лицо оставалось по-прежнему таковым, но сердце изворачивалось и щемило, как только могло. Перед размытым взглядом стояли те годы, которые он проживал. И это были тяжёлые времена, он не мог назвать себя счастливым, но… Теперь, когда всё навсегда осталось сном и ветхим воспоминанием за спиной, он думал, что жаловаться следовало меньше… Вопли ужаса и стуки мечей длились долго, но всему приходит конец. Однажды и там зазвучала тишина. Мерцающая и печальная тишина среди крови, капающих по замеревшим лицам слёз, несущихся дождей и бездвижных тел. Чон Чонгук упал и рухнул на колени. Он согнулся и измученно схватился за голову своими испачканными руками. Плечи задрожали. А кровь и дождь всё так же неслись вперёд и вперёд, никогда не зная границ. Место, из которого не выбраться. Судьба, которую не изменить. Грехи, за которые пришлось платить. Плач горький, по-детски беспомощный, наполненный отчаяньем и искренним преждевременным раскаянием. Небеса, залитые кровавыми следами заката, помрачнели. Наступила ночь. В тот день Звёздные Воды, стойко держащиеся на небесах выше всех, позорно рухнули на землю и разбились. Они разбились, разлетевшись на кусочки, и, если бы не один тайно прятавшийся во дворце павший небожитель, то распались бы и исчезли с лица Поднебесной вовсе. Император Чон, зовущийся в прежние времена Повелителем Драконов, а в последующие никак не зовущийся вообще, превратил долину в крылатую и гордую птицу, летящую независимо, смело и храбро. Он заставил весь заклинательский мир взглянуть на Великих Мудрецов с уважением, а не презрением, как прежде. Вселил в людей веру, что не все полубоги ведут народ к гибели. Человек, имя и титул которого никто не осмеливался более произнести, появился и исчез громко, встряхнув всю Поднебесную. Он сделал невероятно много не только для Звёздных Вод, но и для других долин тоже. Этот император поддерживал мир и защищал справедливость. Но, в конечном итоге, после того, как он бесследно исчез, разрушив больше, чем кто-либо из его предшественников, история решила, что этот след жизни лучше вычеркнуть из череды происходящего в Поднебесной. Советник Ян, ставший негласным «Великим Императором» Звёздных Вод, поднял на совете правителей вопрос о том, чтобы каждая из долин уничтожила все документы и упоминания о Повелители Драконов. Советник Ян, по настоящему имени — Ян Хуан, потерпел крах в своей прошлой цели. Всё пошло не так, как он рассчитывал, хотя этот «старик» ждал целых сто пять десят лет и терпел императора очень долго, поэтому он изрядно разозлился и решил стереть Чон Чонгука вместе со всеми его доблестными заслугами. И он действительно стёр его. Больше ни одна книга по истории не упоминала о нём. Даже создание Погребальных Ям предписали какому-то неизвестному сборищу государей прошлого. Словом, вся Поднебесная надела маски невинности и притворялась дураками, не помнящими и никогда не слывшими. И так, жизнь пошла своим чередом дальше. Без Повелителя Драконов. Без Чон Чонгука. Но в то время, как книги сжигались вместе с портретами, статуями и стихами, этот мужчина всё-таки где-то был. Умер ли Чон Чонгук? Разумеется, нет. Нет… Он не умер. Но пытался слишком много раз. Так много раз, что впал в состояние, о котором людям некому рассказать. Обычно от туда не возвращаются. Чон Чонгук остался совершенно один. Один в мире, где все его возненавидели. Нет. В мире, где он ненавидел себя больше, чем кто-либо другой мог. Его ненависть к себе оказалась так страстно сильна, что каждый раз, пытаясь прикончить своё безумно вечное и несносное существование, он испытывал мелкую долю облегчения. Чон Чонгук, мудрый и опытный воин, пошёл против самого себя и, если бы кто-нибудь познал, как жестоко и безжалостно он боролся с собой, вероятно, ужаснулся бы. Да, он получил дар Великого Мудреца, но ему было больно, когда кто-то перерезал ему горло. Он испытывал муку и страдание, когда пронзал собственную плоть. Все эти слова о бесчисленных попытках оборвать жизнь ведь не просто слова. Это день за днём, глухой крик, повторяющийся вновь и вновь. Чон Чонгук пятьдесят лет жил в пещере, как оторванный от жизни монах, но то, чем он занимался, совсем не походило на монашеское просветление. Он прикладывал усилия, настоящие усилия… Но утро неотступно наступало. Жизнь продолжалась, шла и бежала, абсолютно равнодушно оборачиваясь на его мольбы о конце. Ничто не дарило ему желанного конца, как будто его не существовало. И тогда он понял истории, прочитанные им в молодости, — о Великих Мудрецах, которые истошно хватались за тех сильных людей, которые могли прервать их вечные муки. Чон Чонгук понял даже Сыма Ню. Валяясь грязным и пропитанным запахом собственной крови, он ворочался и бился обо все углы, но никуда себя не мог деть… А затем пятьдесят лет оборвались одним днём. Чон Чонгук было решил, что Небо сжалилось над его бестолковым горем, однако жизнь оказалась не столь радушна, как хотелось бы. Чон Чонгук попал внутрь собственной души. Такое случалось с большинством Великих Мудрецов, которых некому было убить, но и не за чем было жить. Они исчезали с просторов Поднебесной, но не пропадали совсем. Чон Чонгук очутился в тёмном-тёмном пространстве без начал и концов, без углов и ножей, без света. Там только сквозил ветер. А он сам летел. Похоже, куда-то вниз. Потому что чем больше времени проходило, тем более непросветной казалась чернота вокруг и тем громче звучали посторонние голоса. Летя вниз, Чон Чонгук видел образ своей матушки, он вспоминал о Шу Лян-хэ и своих товарищах. Но всё это не сравнилось бы с тем, как часто он слышал неистовые и пронзительные крики, вновь возвращался стук мечей и звук падающих тел, бегущей ручьями крови. Казалось, воспоминание именно об этом дне он видел чаще всего. В пространстве своей погибающей души он по-прежнему мог чувствовать, но теперь его тело стало парализованным и сделать что-то с собой не было ни шанса. Оставалось только падать дальше и лететь, не переставая думать ни на секунду, не переставая страдать ни на мгновение. Это длилось долго и норовило никогда не прекратиться. Однако Чон Чонгуку предстояло очнуться. В доме, пропахшем чайными травами, на жесткой постели рядом с девушкой, облачённой в чёрное и имеющей несравненно прекрасные черты лица. — Проснулся! Неси поднос! — она подскочила на ноги и повернулась к дверям. Пока эта особа вместе с коротким любителем странных шляп носилась по комнате, Чон Чонгук вместо того, чтобы подняться, оглядеться, спросить, где он и что произошло, остался лежать неподвижной ношей. Его иссохшие в чувствах глаза смотрели в потолок… На всё тот же потолок. — …этот чёрт! Госпожа, зачем нам над ним так лепетать? Давай просто выбросим его в канаву! — Не говори ерунды, — что-то замешивая в бочонке в соседней комнате, сурово говорила девушка в чёрном — Сун Цинлин. — Да ладно тебе, госпожа! Мы ему всё равно не поможем! Сам же видела: на этом чёрте сплошь и рядом одни проклятия. Тем более, разве не он твои любимые Звёздные Воды… — Шибай, — она замерла, направив на него говорящий взгляд, — смолкни. — Ну как знаешь! После того, что он сделал с Городом Мёртвых, я ему помогать не собираюсь! — Шибай сложил руки и, вздёрнув нос, отвернулся. — Абсолютно точно в том, что в Погребальные Ямы попала добрая половина Города Мёртвых виноват исключительно ты, — она перешла на шёпот: — Ты первый предал его благородство, когда поделился тайной информацией о Звёздных Водах с Синим Пламенем. — Чушь! Я никого не убивал из его долины, а он Город Мёртвых почти весь уничтожил! Сам виноват! Тщательно всё приготовив, Сун Цинлин взяла поднос и прошла к постели в светлой комнате, куда из окон падали лучи летнего света. Чон Чонгук лежал неподвижно, словно труп. Он был так же бледен, безэмоционален и, казалось, даже не дышал. Сун Цинлин отвела взгляд и присела на край кровати, начиная возиться со всякими бутылями с лекарствами. — Вы в моём доме в Тихих Берегах, ваше бла… господин. Я обратилась к заклинательнице Багу, чтобы отыскать вас. Эта женщина очень мудра. Она помогла мне вызволить вас из… того места, где вы были, ваше… Хм, господин. Чон Чонгук не поворачивался, ничего не отвечал. Взгляд оставался на потолке. Лишь ресницы редко трепетали. Она вспоминала себя несколько сотен лет назад после побега из дворца и понимающе переводила внимание обратно на лекарства. — Вас долго не было. Со дня… пожара прошло уже четыре века, — слова давались нелегко, они застревали в горле и заставляли ими давиться. Наконец Чон Чонгук отреагировал. Услышав последнюю фразу, он бросил короткий взор на сидящую подле Сун Цинлин, а затем посмотрел в окно, за которым, кружась, пели маленькие птички и сияла под мягкими лучами солнца зелёная листва деревьев. — Разве я просил меня искать? Бутылёк в её руках дрогнул, но она твёрдо его сжала и тихо пропустила вздох. — Четыреста лет назад, когда вы исчезли, ко мне пришёл мужчина. Он назвался учителем Юем. Сказал, что был вашем личным учителем в Белом Дворце, а затем… поделился кое-чем. Учитель Юй известил меня о том, что через два столетия в Звёздных Вод появится новый Великий Мудрец. Вы видели его имя в каком-то храме, который он вам показывал. Этот человек свергнет Ян Хуана и станет следующим императором, — Сун Цинлин сделала паузу. — Ким Тэхён. Внезапно страшная боль пронзила его голову, словно кто-то запустил в висок острую стрелу. Чон Чонгук зажмурился и сжал простыни руками, на которых вспухли синие вены. Далёкий свет освещал фигуру незнакомца. На месте у обрыва, откуда виднелась уходящая вдаль речка и где они в детстве сидели с Шу Лян-хэ, устроился юноша. Со спины его лицо было не разглядеть, но ветер колыхал его белые ученические одежды и повязанные на руках ленты. Юноша смотрел в конец реки, и Чонгук, словно слышал его тоскливые мысли, но не мог разобрать ни слова. За секунду картина перед глазами сменилась. У волнующегося ночного моря на берегу по воде прыгал босой коротковолосый мужчина в чёрно-красных одеждах. Под луной он весело носился и не знал покоя. Робкий и усталый голос мелодично прозвучал на фоне разбивающихся о песок волн: «Ещё три ночи… Бесконечен путь. Три раза прибавлять день ко дню, Тоска такая, что и не вздохнуть…». Но в следующее мгновение в его размытом сознание волны изменились на бурно падающий водопад. Очень знакомый водопад, который он слегка забыл, но раньше видел его чуть ли не каждый день. Сквозь заросли красивого убранного сада проглядывал этот водопад и вместе с его порывами Чонгук слышал всё тот же приятный и мягкий голос: «Звёзды, небо и природа… Ты никогда не думал о том, что это не стоит человеческих страданий? Я продолжаю об этом размышлять и не понимаю, почему люди хотят жить. Жить короткую жизнь или вечную. Иногда мне кажется, что ничего из этого не держит меня здесь, но есть дурацкое чувство ожидания. Хотя я всё упустил, я чувствую, словно что-то ещё должно случится и я могу что-то найти. Это безумно глупо. Чон Чонгук, зачем Цветение дало мне бессмертие? — он не поворачивался и, раскинув руки, легкомысленно смотрел в небеса». — Что такое? — Сун Цинлин взволнованно подскочила на ноги, и тогда Чон Чонгук ощутил, как боль отступила, а реальность вернулась. Он медленно дышал, уже более ощутимо, чем до этого, и постепенно разжимал пальцы на простынях. — Ким Тэхён?.. Учитель Юй назвал это имя? Девушка присела обратно и облегчённо выдохнула. — Да. И этот человек может открыть для вас Небесную Тюрьму. Я сразу подумала об этом и потому вернула вас. — …Слишком рано. Ещё два века. — Здесь лучше, чем там. — Ваше превосходство была там? — Если бы не Шибай, так бы и осталась сгнивать в этом месте столетиями. Внутри глубин души хранится всё самое плохое. Нечего там делать, ва… господин, — она кое-что вспомнила и сказала: — Я уже давно никакое не превосходительство. Называйте меня по имени, пожалуйста. Услышав её слова о Небесной Тюрьме, Чон Чонгук стал чуть более похож на живого человека. Словно смысл существовать угодил ему в руки. Он неспеша поднялся и принял сидячее положение. — Вы старше меня на столетия. — Без разницы. С этих пор я ваша верная слуга. Зовите по имени, — Сун Цинлин встала и склонилась. Чон Чонгук одарил её ровным взглядом. — Я рада, что вы не против. После всего, что вы сделали… — Нет. Мне не нужны слуги. Вы, тем более. Я слишком вас уважаю. Сун Цинлин присела и протянула пару бутыльков, проигнорировав его слова. Для себя она всё давно решила. До того, как пропасть, но уже в ту пору, когда Чон Чонгук упал в пучину ненависти к себе, он явился в Погребальные Ямы и высвободил её. Вернув незаслуженную свободу, Чон Чонгук протянул ей свёрток, в котором подробно объяснялся, так в те года он отказался от разговоров вообще и проделал портал в пространстве. Сун Цинлин долго топталась на месте, она отказывалась и говорила, что пока не заслужила возвращения обратно. Однако в конечном итоне поддалась искушению и ушла. Порвал привёл Сун Цинлин в самое неожиданное место — Перевал пяти птиц, в будущем — поселение Янь. Самое спокойное и безопасное место на земле, где она может восстановить все свои духовные и физические силы, а также найти покой в разговоре с самой собой. Мало того, что в мире, где она сплошь и рядом натыкалась на ещё не стихшие ненавистные выкрики, ей предоставили не меньше, чем дом, Чон Чонгук обеспечил ей встречу с Ху Дэ и вернул ключ от дома в Тихих Берегах. Этого хватило, чтобы преданность, наполовину обращённую к Ху Дэ, она обрушила и на Чон Чонгука, человека, невероятно ею уважаемого, и приняла решение во всём ему помогать. — На вас проклятья. Я уже заблокировала некоторые, так как другие чересчур глубоко находятся в вашем золотом ядре, но даже те нужно поддерживать, иначе они начнут действовать в полную силу. Пожалуйста, выпейте это, — она придвинула поднос с бутыльками. Чон Чонгук лишь покосился на них. — Нет. Не надо. — Эти подлецы наслали на вас их, да?! Господин, вы не заслуживаете всех этих бед. Не стоит терпеть. Просто приглушите всё! — Никто на меня их не насылал. Я сделал это добровольно. Разбушевавшаяся Сун Цинлин, уже собравшаяся обругивать весь заклинательский мир, вдруг замерла и уставилась на него крайне озадаченно. Не верила услышанному. — …Наслали на себя проклятия… добровольно?.. Это произошло четыре века назад. Сыма Ню тогда гнил в низах Погребальных Ям в сущем одиночестве под действием сотни проклятий. Его душу за несколько десятилетней после заточения так разъело, что он уже едва различал лица, когда запо другую сторону клетки увидел Чон Чонгука. Этот подлец ни разу к нему не спускался, даже по старой дружбе не скрасил его муки каким-нибудь ненавящевым разговором. А ведь Сыма Ню умирал. Он так давно ни с кем не говорил, что аж запрыгал от радости, когда увидел Чон Чонгука, решив, будто тот пришёл его навестить или, ещё лучше, убить. Однако всё, что Чон Чонгук сделал — это протянул руку за решётку и, опустив голову так, чтобы не было видно глаз, изнемождённо сказал: — Передай мне их. Сыма Ню подполз и поднял своё чёрное, грязное и уродливое от страданий лицо: — Чонгук-а!.. Ты пришёл, чтобы… — Передай проклятья, Сыма Ню. Он мучился слишком сильно, чтобы ждать, и тут же схватился за протянутую Чон Чонгуком руку. Конечно! Сыма Ню страдал очень долго, каждый день уподобился аду, поэтому не оставалось сомнений — если кто-то хотел забрать всю его боль, он с радостью отдал бы. Пыльная метель поднялась и скрыла двух мужчин. Из стен тотчас с криком попытались вырваться ужасающие духи, махающие своими лапами и будто старающиеся унести кого-то вместе с собой. Из земли вырвались бесчисленные, переплетённые змеи с выпуклыми глазами и спутали их ноги. Ветер всполошил грязные и перепутанные волосы Сыма Ню точно так же, как потёртые подолы одежд Чон Чонгука. Красные лучи переплелись с фиолетовым сиянием, но оба потухли под напором густого сгустка чёрной энергии. Раздался звук воткнутого в грудь кинжала. И песчаная метель спала. Чон Чонгук, с губ которого капала кровь, опирался о решётку, а Сыма Ню продолжал крепко держаться за его руку, как за единственное в мире спасение. Он подполз на коленях ближе и жалобно, тихо, обречённо залепетал: — Я ждал тебя больше пятидесяти лет… Мне очень страшно и холодно… Как ты мог бросить меня? Я твой последний друг… Тут никого нет, кроме демонов… Я плохой человек, но я заслужил хотя бы смерти… Чонгук-а, я просто хочу уйти из этого мира… У меня больше нет причин оставаться… В низах Погребальных Ям никогда тишина не длилась дольше секунды. Повсюду раздавались хруст костей, пронзительные и отвратительные визги, звериные вои и страдальческие стоны. — …Ну нет, — Чон Чонгук яростно стряхнул с себя чужую руку, вытер рукавом кровь и с усмешкой, пошатываясь, отступил назад. Он поднял на него безумный от гнева и горя взгляд, горящий мелким пламенем: — Раньше меня ты не умрёшь, Сыма Ню. Будешь жить дальше! Столетие за столетием! Ты здесь, — он встретился с его глазами и закончил: — теперь навсегда, до скончания времён. Когда Чон Чонгук развернулся, чтобы, держась за стены, уйти, то услышал голос, сорвавшийся на отчаянный крик. Сыма Ню подскочил на ноги и, прихрамывая, подошёл к решётке: — Так значит, это правда?! Ты что, правда потерял всё?! — его глаза заметались от растерянности и руки задрожали. Сыма Ню ударил по решётке и страшно обжёг руки, но ничего не почувствовал: — Ты проиграл?! Чон Чонгук! А где счастье, о котором ты говорил мне в детстве?! Какого чёрта ты выглядишь так?! Какого чёрта ты натворил?! Ты должен был убить меня и жить припеваючи! Должен был убить этого старикана Яна! Тряпка! Отброс! Мусор! Почему ты всё упустил?! Я всегда думал, что ты лучше меня! А ты что?! Свалился со мной на одно дно?! Потратил жизнь зря! У тебя больше ничего нет, как у меня! Ненавижу тебя, ублюдок! Договорив, Сыма Ню свалился на землю и захохотал во весь голос, попутно роняя гневные слёзы. — Я тебя за это никогда не прощу! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — его рассудок, очевидно, сильно помутился. Он захлопал ладонями по мокрой грязи. — Нет! Только дождись! Оставляешь меня здесь, а сам идёшь гнить?! Сволочь! Жди! Я вернусь и заставлю страдать по-настоящему! Отлично! Спасибо, что дал мне смысл жить дальше! Я тебя уничтожу! Ничтожество! Ха-ха-ха-ха-ха! Сун Цинлин поднялась на ноги. Чон Чонгук вернулся к тому, что имел — чужой дом в Тихих Водах, лекарства и жёсткая постель. — Неважно. Это прошлое, господин. Я оставила все ошибки позади и смогла жить дальше. Это то, что вы обязаны сделать тоже. Как вам помочь, я уже решила. Есть соседний мир… Он сильно отличается от нашего, но там вас ждёт лучшая жизнь без оглядок на прошлое. До рождения Ким Тэхёна можете переждать там, — она посмотрела на его мрачное выражение лица, пытаясь не смотреть на ладони, исчерченные в ужасных, длинных шрамах, и кивнула на поднос: — Прошу, не мучайтесь. На вас десятки проклятий. Это же слишком! Заглушите хотя бы половину. Чон Чонгук поднялся на ноги и подошёл к окну, щурясь от неяркого света, чересчур ослепительного для него, кто века оставался в темноте. — Нет. Даже не пытайтесь. Это моё решение. — Госпожа! Не трать на этого грёбаного чёрта свои силы! Без лишних раздумий Чон Чонгук щёлкнул пальцами — Шибай вспыхнул огнём. — А-А-А-А-А-А-А-А! — Ваше благо… Господин! Прошу! Он мне ещё нужен! Ленивый взмах ладонью — Шибай перестал гореть. Выдохнув, тот схватился за сердце и рухнул на пол в обмороке. — Проклятья останутся при мне. Но на другой мир… я согласен. — Отлично! — в миг забывшая от близости к смерти Шибая, Сун Цинлин улыбнулась и хлопнула в ладоши. — Я имею в виду, благодарю, — она приняла серьёзный вид, опомнившись, и поклонилась. — Не надо кланяться. Вы мне не слуга. — Хорошо, господин. Чон Чонгук со вздохом отвернулся и посмотрел на мелкие облака на небе. «Ещё три ночи… Бесконечен путь. Три раза прибавлять день ко дню, Тоска такая, что и не вздохнуть…» — мимолётным порывом летнего ветра пронеслось в его голове.