Потерянный в Поднебесной

Глава 97: Преданность сердечна и тосклива, не найду ей конца

В густых и просторных лесах, затерянных на дальнем юге, где тёплый ветер дует даже зимой и где солнечные лучи мягко осаждаются даже на самые суровые и холодные лица, где не ступает человеческая нога чаще раза в сто лет, где природа здорова и естественно неприветлива, но естественно прекрасна, там бродят великолепные олени и проскакивают изысканные лисицы с блестящими глазами. Там, в глуби, по земле бегут чистые ручьи и мимо таинственных болот проскакивают зайцы. Известные южные леса звались «Истоками Древности» и славились стольким количеством легенд и сказок, что составлялись целые книги, посвящённый этим лесам. Глубокие и устрашающие на словах, но такие изумительные и завораживающие в истинности. Разве не там находился известный клан древности, где люди носили траурные одежды и принимали учеников со всей Поднебесной? Разве не там скитался некогда царь Подземелья, прежде чем пройти через адские испытания и прославиться до самых небес? Разве не в тех возвышенностях жил учитель, вырастивший заклинателя, сломившего все прочие государства и пролившего океаны невинной крови? Разве не этот лес был тропой, по которой заклинатели находили путь к возвышению и становились небожителями? Чего только не рассказывали, какие истории не сочиняли о «Истоках Древности», а зверям этого леса не было никакого дела. Ровно так же ни о чём подобном не думала лисица, остановившаяся у ручья, чтобы выпить воды, когда притаилась на момент и осмотрелась. Она что-то почувствовала и дёрнулась, чтобы скрыться в чаще леса, когда услышала стук копыт и дальний человеческий говор, до дикости незнакомый местным обитателям. И правильно сделала лисица, потому что в тот же момент из-за склона показались две мчащиеся лошади, обгоняющие само время. У одной из них, белоснежной и красивой, как невинные цветы вишни, развивалась распущенная длинная грива, а у второй, которая заметно отставала, тёмно-коричневой болталась коса. Белоснежная лошадь перескакивала через овраги, коряги и даже широкие болота, она мчалась по зелёной свежей траве и иногда терялась среди толстых и могущих деревьев, лет которых не сосчитать. Вторая пыталась её нагнать и страстно спугивала птиц с веток, но всё равно оставалось в чжанах позади. Мужской смех, тяжёлое дыхание и стук копыт разбили покой и мир очередного дня в дальнем южном лесу. Тёмно-коричневая красотка приблизилась к белоснежной и сравнялась с ней на момент, но затем им встретился обрыв, где далеко внизу сумасшедшим поток бежала по камням и острым булыжникам вода. Тёмно-коричневую лошадь тотчас притормозила, и её хозяин, не удержавшись, рухнул на траву, тем временем, как лошадь, похожая на беспечный и нежные цветок, храбро вспорхнула. — Тэхён! Секунды между жизнью и смертью, победой и проигрышем, успехом и провалом. Чёрные копыта, обитые позолотой, коснулись земли. Лошадь оказалась на другой стороне леса. — Эй! Что творишь?! — вскрикнул возмущённый до бешенства Шэнь Гэн. Но ему лишь улыбнулись. Белоснежный цветок скрылся среди зелени. Светлые одежды без единого рисунка и иного цвета нежели снежного трепались на ветру. Короткие волосы разлетались в две стороны, а глаза блестели на осеннем солнце. Лошадь несла его в места тишины и покоя. В реке звонко плескалась рыба. Солнце, уходящее за горизонт, колыхалось в воде, как будто там находился ещё один мир или солнце мог бы вытащить любой желающий. подобно рыбе. В небе кружили стаи птиц. Они суетились и собирались улетать на юг, туда, где не будет холодно, когда в этих лесах выпадет снег. Интересно, собирались ли они возвращаться весной? Или улетали навсегда? Лежащий на земле и закинувший руки под голову мужчина с мягкой улыбкой наблюдал за ними, и в его глазах отражалось такое же розовое небо в фиолетовых оттенках, как и в реке, на берегу которой он устроился. Белогривая лошадь ходила рядом и лениво жевала траву. — Ким Тэхён, это было здорово, несравненно здорово, но я еле выжил, — из кустов, ведя лошадь, вышел юноша, вытаскивающий листья и мелкие палки из своих волос. — Тебе не хватает решимости. Поучись у Ху Сунь-ши. — Ты говоришь учиться у Цзы-чжана, Цзы-чжан говорит учиться у тебя. Я так плох? Ведь когда-то я был первым учеником… Эх, былые времена, — Шэнь Гэн усмехнулся и, стряхивая колючки с одежды, присел рядом. — Кстати об этом, он наконец согласился сыграть свадьбу. — Вот как? Спустя шестьдесят лет тебе дали согласие, — смех. — Смейся, смейся, старый холостяк. Это из-за тебя я не мог построить свою личную жизнь! Всё время держал Цзы-чжана во дворце, как бы у нас нашлось время? К тому же, я ведь тоже был занят. — Как идут дела в Чёрном Кольце? — Лучше, чем когда там правил я, точно не идут. — Ты ведь сам решил оставить это. — Уже почти сто лет там всем заведую. Не вечность же этому продолжаться. Разве его бывшее величество меня не понимает? Неужели ты ушёл с трона не из-за скуки? Однообразие в течение стольких лет надоедает. В конце концов, ведь ты, Ким Тэхён, тоже оставил трон и принял жизнь обычного человека. Ким Тэхён всё так же наблюдал за кружащими птицами. — Это не скука. Я уста-а-ал, — он потянулся на траве и прикрыл глаза. — Так или иначе, неужели тебе обязательно было выбирать себе в наследники Цзы-чжана? Это вообще нормально, что принц Синего Пламени собирается править Звёздными Водами? Мне вот это не нравится. — Насколько знаю, ваша свадьба состоится сразу после его коронации, — он повернулся и лукаво улыбнулся. — Разве не это было условием? — Так ты знал?! Цзы-чжан такой болтливый! — Со мной он никогда не говорит много. Ху Дэ сказала. — А, она. — Вы до сих пор не помирились? — Я ей никогда не нравился. Какой тут мир? Когда-то Шэнь Гэн поступил очень плохо и бессовестно по отношению к Ху Сунь-ши, уехав и бросив его одного в совсем юном возрасте. С тех пор прошло больше шестидесяти лет, но отношение Ху Дэ и впрямь нисколько не изменилось. Казалось, она стала только более строгой и бессердечной, если дело касалось Шэнь Гэна. Ху Дэ грозилась не приходить на празднование их брака, но все знали, что это лишь слова. Как бы ей не был ненавистен Шэнь Гэн, о Ху Сунь-ши она пеклась, как о собственном дитя. — С семьёй супруга не следует ругаться. — Видят Небеса, легче было бы сдружиться с твоей сестрой, чем с его! Кстати, как там она, госпожа Ким? — Без единого понятия, — он поднялся на ноги и стал стряхивать пыль. — Слышал, она отправляла письма в твой дом в Данту. — Ты же знаешь, я там не живу, — он усмехнулся. Шэнь Гэн притих, обдумывая кое-что и кусая губы, после чего аккуратно и неуверенно подал голос: — Э-э… Насчёт этого… — Я поеду. Надо забрать кое-какие вещи и проститься с Лао-лао, всё-таки он служил мне верно столько лет. А, и передай извинения Ху Сунь-ши. На свадьбе и коронации меня не будет, — он улыбнулся и запрыгнул на лошадь. — Встретимся зимой в Хусяне. Не скучай без меня слишком сильно! — и на прощание махнул рукой, после чего исчез в деревьях. Шэнь Гэн цокнул, проводив взглядом его растворяющийся силуэт. — До сих пор ждёт. Эх, эх... Тем же светлым днём девушка, держащая на коленях книгу, но туда не смотрящая, перебирала ленты для волос из шкатулки и сидела в удобном кресле у окна на своей просторной кухне, где всё навеки-вечные пропахло чаем и разными пряностями. Взлохмаченные и небрежно завязанные волосы ненавязчиво колыхал осенний ветер. Её молодое лицо выглядело полным спокойствием и осталось таковым после тройного стука в дверь. С громкой песней скача в припрыжку, внутрь тихого дома ворвался мужчина, не меняющий белых одежд даже на прощальной церемонии смены власти в Белом Дворце. Представить только, бывший император не надел праздничных одежд и остался в траурном наряде даже в тот день. Он появился на кухне с корзиной в руках и яркой улыбкой на устах. — Ху Дэ, вот и я! — Подите прочь, ваше величество, — она даже не подняла глаз. — Я принёс целую корзину шаобин! Ким Тэхён весело проскакал и наклонился к ней, мотая корзиной. — Не хочу вас видеть, — она резко выбросила ленты и прикрылась книгой, превращаясь в само недовольство. — Не будь такой мягкосердечной, Ху Дэ! Тебе больше тысячи лет, постыдись! — Это вы должны стыдиться! — продолжая прикрываться книгой, она эмоционально вскочила на ноги и отошла к окну. — Бросили престол — ладно, но бросить всех нас? — …С каких пор ты говоришь со мной в почтительном тоне? — И не пытайтесь отнекиваться! Хотите уехать за океаны и горы, чтобы провести все свои сотни лет в сущем одиночестве, пока не превратитесь в песок, повздорив с каким-нибудь новым полубогом?! Я искренне не понимаю вашего намерения! Вы сейчас страдаете, а там и подавно настрадаетесь. Нечего тут лица недоумевающие корчить! Чем вы там собираетесь заниматься, вот скажите мне. — Сажать цветы. — Ким Тэхён! — она кинула книгу и даже зачем-то стукнула по ней своей туфлёй. Ким Тэхён звонко рассмеялся, не заметив, как из-за приоткрытой двери выглянула чужая макушка. — Ваше величество?.. Сестра? — О, ваше высочество император! Проходите! — Тэхён подскочил к двери и открыл её, почтительно склонившись. — Ваше величество, — заложив руки за спину, скептично заметил Ху Сунь-ши и вошёл. Следом он обратился к Ху Дэ: — Сестра, что с ним? Ху Дэ тяжело вздохнула, откинула книгу и приложила ладонь ко лбу, словно уморившаяся мать. — Честно говоря, вы все слишком серьёзно относитесь к моему отъезду, — он взял из корзины один пирожок. — Вы всё-таки уезжаете?! — Что? Разве я тебе не сказал? Думал, мы уже прощались. — Ваше величество! — Ну вот, ещё одна острая реакция. Ху Дэ, если ты не потеряла рассудок от горя, угомони братца. Ху Сунь-ши, не надо тут рыдать. Ху Сунь-ши внезапно сел на пол в своих драконьих одеждах и скрыл лицо в коленях. — Я не смогу управлять «Золотым Зеркалом»… — он не рыдал, а впал в отчаяние, пронзая опустошённым взглядом пол. Золотым Зеркалом называли защитный барьер на границе Звёздных Вод, который напрямую соединялся с Погребальными Ямами. Невероятно сильная и сложная конструкция, подобной которой в Поднебесной не существовало. Она служила тем средством, которое могло бы спасти всех на войне с Сыма Ню шестьдесят лет назад, и не привести долину к состоянию, близкому к краху. Если бы Золотое Зеркало существовало в те времена, оно бы мгновенно сопроводило всех обладателей тёмной магии в низы Погребальных Ям, стоило им лишь перешагнуть границу Звёздных Вод. В сущности Золотое Зеркало напомнила Храм Добродетели, отличаясь тем, что Храм Добродетели оставлял клеймо на всех, кто таил грязное сердце и нечистые помыслы, а Золотое Зеркало в лучшем случае — запирало в сильнейшей тюрьме Поднебесной, а в худшем — уничтожало на месте. Этот барбер был так силён, что смог бы уничтожить даже павшее божество. — Ещё как сможешь! Я ведь тебя всему обучил, так? — Но вы его создали… Я не годен… — Не драматизируй. Кто угодно с этим справиться. Не такое уж великое дело. — Тебе действительно так обязательно уезжать? А как же Ким Тхуан? Она ведь ждёт ребёнка, — начала Ху Дэ. — У неё хороший муж. Разберётся, — он махнул рукой и продолжил жевать. — После того, как Сай Ду погиб на войне, она, конечно, действительно вышла замуж за благородного и доброго человека, но я уверена, что Тхуан нуждается и в твоём внимании. Прошло так много времени. Она изменилась и, может быть, уже заслуживает твоего прощения? Ким Тэхён странно покосился на Ху Дэ с загадочной полуулыбкой и оказался рад тому, что его ответ перебил возглас с улицы: — Господин! Карета ждёт! Ким Тэхён широко улыбнулся и всем поклонился. — Будьте здоровы, живите счастливы. Словом, всех благ, господа. Он засмеялся, схватил ещё несколько шаобин и, крикнув «До встречи!», выбежал из дома. — Сестра, — умерший взор встретил Ху Дэ. — Почему ты раньше мне не сказала, что его величество — такой человек? — Какой? Дурак? Ты же был его учеником пол века, как не понял? Смотря в окно, в её глазах отражалась отбывающая в дальние края карета. Возможно, навсегда, возможно лишь на долгое время. — Разве вам не печально покидать родной дом, ваше величество? — тихо спросил старик, ведущий лошадей, который вот уже пол жизни возил бывшего императора с одного конца земли на другой. Ким Тэхён, без улыбки смотрящий на меняющиеся улицы, все до единой так хорошо ему знакомые, что скрипели глаза, призадумался, хмыкнул и откинулся с закрытыми глазами. — Покидать дом и правда печально. Печальнее нет ничего на свете. Но сейчас я возвращаюсь домой. Вовсе не уезжаю. А вот это всё… всегда были чужие края. Шэнь Гэна он не просил, потому что постоянно добирался в одиночестве, и дорога не занимала меньше недели в лучшем случае. Это долгое ожидание, но такой путь можно пережить, если очень хотеть приехать. Тот раз, через пятьдесят девять лет после, когда навсегда оставил Звёздные Воды и злосчастный Белый Дворец, Ким Тэхён ехал даже чуть дольше, чем обычно. Он не торопился и мучительно тянул приезд, сам не зная почему: то останавливался в чайных, то чересчур медленно прогуливался по улицам проезжих городов. Старый кучер поглядывал на него косо и всё никак не мог взять в толк. Кучер знал, что этот мужчина, теперь утруждёно закатывающий глаза при зове «ваше величество», распрощался со всеми своими друзьями поспешно и небрежно, в дом, где вырос, вообще не заглянул, махнув на семью старшей сестры, а про дворец и церемонии стоило бы вовсе промолчать. Да и кто угодно бы не понял, почему Ким Тэхён был так медлителен в том, чтобы приехать туда, куда он собирался так долго. Но время шло, и он прибыл к концу второй луны осени, когда заметно похолодало. Прибыл один, пешком, как и хотел. — Что ж, цветы я в этом году не посажу, — держа сумку с последними вещами за спиной, он вздохнул и принялся подниматься на холм. Привычные пруды, где плескалась золотистая и красная рыба. Всё те же исписанные, скрипучие, старинные двери. Чёрная крыша, на которой сидели последние птицы, прощающиеся до весны. Деревья и горы, виднеющиеся где-то далеко за домом, встречали по-прежнему угрюмо. Дом Чонгука... Лишь приглушённый ропот деревьев и плеск воды встретили вернувшегося путника. Ему не нужно было большего. Ким Тэхён довольно улыбнулся и кивнул дому, как будто приветствовал старого друга. Снаружи раздувался мёрзлый ветер и гнал серые тучи по просторному небу мимо заросших холмов и дальнего, скрывающегося за горой, журчащего водопада. Оглядев дорожки, засыпанные листьями, он покачал головой, думая: «Как же долго придётся это сметать при таком-то ветре», затем поёжился от холода и поспешил войти внутрь. Сняв сапоги, он поставил их в тот же шкафчик, где стояли сапоги для сада, для выхода в деревню и где висела некоторая верхняя одежда, вроде одинокого зимнего плаща или одежды для верховой езды. Усмехнувшись тому, что она успела слегка запылиться, Ким Тэхён надел домашнюю обувь и подумал о том, сколько должно быть здесь накопилось пыли. Посуда на кухне, расставленная им перед отъездом, осталась ровно в том же порядке, лишь украсилась слоем пыли. Достав из шкафчика кое-какой сервиз, он бережно протёр его и поставил воду греться. Чай хорошо бы согрел его. К тому же, чуть позже следовало приготовить что-нибудь для его урчащего живота. Пока вода грелась, Тэхён схватил вещи и медленно стал подниматься по лестнице. Его веки были тяжелы, плечи опущены, а шаги вялы. Путь долог и длинен. В этом доме у него имелась своя комната, которую была возможность так назвать, потому что он хранил там свои вещи. Именно туда он и вошёл, чтобы вытащить из сумки несколько пар одинаково белых одежд и пытаться вместить их в шкаф, сверху донизу забитый другой его одеждой. Разобравшись с этим, он устало взглянул на траурные наряды и только на мгновение скользнул по одеждам синего цвета, висящим здесь уже очень долго и ждущим, возможно, своего дня. Они служили единственным тусклым напоминаем: «Были дни светлее». Закрыв шкаф, Ким Тэхён с улыбкой, всё такой же неизменно тихой и спокойной, как обычно, прошёл к столу и погладил нефритовую фигурку коня. Видимо, он и сам успел забыть, как давно соскучился по верховой езде. Он также взглянул на вазу с завявшими цветами, которые оставлял здесь весной. Все опавшие и сжавшиеся коричневые лепестки лежали рядом, пока в вазе оставались лишь голые ветки. Символично. Это отражало погоду снаружи, где наконец начал стучать дождь… Чай заварился и его лёгкий аромат разошёлся по дому, где в любое время года, казалось, стояла прохлада. Ким Тэхён надеялся развеять её хотя бы этим чаем, когда прошёл в красную столовую, где над столом висела прекрасная картина, а на столе стояла пустая ваза. Тоска наполнила его сердце пуще прежнего. Пришлось скорее наполнить вазу какими-то печеньями и сесть на место. С другой стороны стола, разумеется никто не сидел, хотя Тэхён пронзительно долго смотрел на пустой стул. И пусть ваза наполнилась, и свечу он зажёг, и даже вытер пыль с картины, чувство, с которым он пришёл, не изменилось. Сложное чувство. О нём лучше не думать. Уборка заняла какое-то время, и успело так стемнеть, что, если бы не тучи и продолжающийся дождь, Тэхёну удалось бы полюбоваться луной или хотя бы звёздами. В столице Звёздных Вод ночное небо виднелось не так хорошо, как из этой глуши, на самом севере. Ничто не могло сравниться со здешними звёздами. Подумав об этом, Ким Тэхён опустил рукава, закатанные для мытья полов и всего прочего, снял повязку с волос, отряхнулся и, взяв зонт со свечой, вышел наружу. Шёл дождь. Скоро вся территория богатых владений на вершине холма превратилась в горящий огонёк, точно такой же, как та маленькая деревня, видневшаяся только из сада. Он проверил пруд и двор. Посмотрев воды пруда, пришла пора возвращаться домой. Было поздно. Он вошёл в просторную гостинную и сел за стол, полный разных блюд. Тэхён приготовил всё это сам, хотя, очевидно, что не смог бы съесть. Вернулся с улицы и занял место рядом с главенствующем местом в центре стола, как делают гости на чужих праздниках. Налив себе подогретого вина в чарку, он поднял голову к стене и посмотрел на очередную картину. Все они принадлежали письму одного и того же автора. Картину в гостинной Тэхён любил особенно сильно. Цветущие бутоны ликорисов крайне завораживающие и очаровательные, особенно когда это цветы смерти. — Когда выпьешь со мной, м? — он смотрел на написанные цветы, держа поднятой руку с чаркой вина. — Я устал праздновать без тебя. Опустив глаза, он сжал чарку крепче, и выпил всё сразу. — Хотя ты никогда не обещал, что вернёшься, я тут сижу и пью один за день твоего рождения, — он улыбнулся, задумавшись. — Ты был прав, когда назвал меня дураком, — тихая усмешка слетела с губ. Пришла пора выпить ещё немного. Пройдя мимо своей спальни, он приглушённо рассмеялся тому, что в очередной раз переборщил с вином и выпил больше положенного, а потому шаги путались. Смех раздавался в доме, полном безмолвия. Когда он всё-таки дошёл до нужной двери, то остановился и, схватившись за ручки, ещё некоторое время молча стоял. Больше не было смешно. Смелости войти туда никогда не хватало. И всё же он вошёл. В комнате не горели свечи. Ким Тэхён убирался здесь днём, но не зажёг огонь и даже не оставил свеч, поэтому ему пришлось пройти в тёмную комнату, к тому же, абсолютно чёрного цвета. Кто угодно мог заблудиться, но Ким Тэхён проковылял прямо к кровати. Он до сих пор улыбался. Только немного иначе. А затем прилёг на свежие ночные простыни и уткнулся в подушку. Здесь пахло одинаково, пусть прошло бы и тысячу лет. Они говорили очнуться. Говорили: «Приди в себя. Прошло столько времени!» и всё, что обычно говорят люди, которым никогда ничего не понять. Да… Прошло много времени… Сняв подвеску в виде лаванды с одежды, он сжал её в руке и долго смотрел. Прошло много времени, и это правда, что Тэхён не был уверен даже в том, что эта комната пахла так же, как десять или пятьдесят лет назад, когда здесь ходил Чонгук. Возможно, он всё придумал. И, возможно, ему следовало идти дальше, как они любили говорить. И, возможно, нужно было жениться и завести пять детей, или хотя бы перестать приезжать сюда, в этот дом. Ведь это так легко — небрежно бросить «Мир огромен, людей много». Ведь это то, что он говорил себе сам. Всё это долгое время он не мог перестать искать какой-то выход для себя, но это не так просто, когда прошлое — единственное, в чём ты нуждаешься. Прижимая к себе подушку, а к сердцу — подвеску, Ким Тэхён наконец привык к темноте и стал различать предметы. И увидел картину. Его собственный портрет, изящный и настоящий. На портрете Тэхён - красивый глупец, каким он был, когда они встретились. Но его улыбка на этом портрете такая, какой она ни разу не была с тех пор. Потому что после всего он мог только притворяться и пытаться спасти самого себя этим притворством. Ведь если не улыбаться хотя бы в шутку, он онемел бы совсем. Свернувшись в клубок, Ким Тэхён обхватил подвеску и вдруг горько зарыдал. Это не был обычный плач. Он сковывал всю грудь и ломил так, что страстно хотелось вырвать его из груди. Тэхён рыдал так громко и протяжно, что становился похожим на брошенных детей, голосящих на улицах в одиночестве. Дрожа всем телом, хорошо бы знать, куда себя деть. Тоске не было конца, но и преданности в сердце тоже. В конце концов, вот его собственное проклятие. Стук в дверь в середине нового осеннего дня поднял с пола мужчину, раскладывающего книги в гостинной. Тому, кто пришёл, изрядно повезло. Ким Тэхён собирался спуститься в библиотеку, а оттуда точно стука не услышал бы. — Господин Ким! Так вы всё же вернулись! На пороге появилась женщина с корзиной в руках и двумя деревенскими мужичками за спиной. Все они с улыбкой поклонились ему. И он, перемазанный в пыли и чихающий, поклонился в ответ. — Вчера мы увидели огни, но подумали, что лучше не навещать вас так поздно. Мы очень рады вашему возвращению! Вот, примите, пожалуйста, некоторые угощения. — Не стоило, но спасибо, — с поклоном он принял корзину и отнёс её внутрь. — Простите, что не могу пустить вас на чай. — Ничего, ничего. Мы помним: сюда никому, кроме вас нельзя. Вежливо улыбнувшись, он с укором вины кивнул. — А! Господин Ким, мы же не просто так к вам наведались, а с новостью: каждую осень мы устраиваем ярмарку, ну, вы знаете. Так вот, молодёжь подсуетилась и устроила в честь ярмарки целый праздник. Приходите, пожалуйста, будут выступления, игрища и танцы! Все юные красавицы побежали по домам и принялись наряжаться, как узнали, что вы вернулись. Вас все ждут! Прошу, приходите на веселье! — Думаю, я смогу придти. Сразу после того, как заберу своего коня. — Вот как! Здорово! Здорово! Очень, очень вас ждём! До вечера, господин Ким! Тем же днём, закончив раскладывать книги и ещё несколько мелких дел, Ким Тэхён прогулялся до лесничего домика, находящегося прямо за водопадом. Проведя здесь столько лет, он хорошо ориентировался в местности, но она оказалась столь обширной, что без коня уж совсем никак не обойтись. Так как Ким Тэхён пол года занимался государственными делами, связанными с уходом и оставлением престола Ху Сунь-ши, коня пришлось отдать в надёжные руки на это время. Он вспоминал об этих шести лунах, проведённых в стенах Белого Дворца, с облегчением от того, что всё это осталось за спиной. Уйти с трона оказалось задачей более сложной, чем он думал раньше. Заняв крепкое положения и обзаведясь множеством верных слуг, Ким Тэхёна слишком уважали для того, чтобы не отговаривать без конца. К тому же, помимо всего этого, следовало поддерживать Ху Сунь-ши в борьбе среди других кандидатов в императоры. Он всё-таки заделался ему за эти шестьдесят лет учеником. Но, скинув с себя оковы, Ким Тэхён больше не хотел вспоминать о «ваше величество» или звании полубога, обязывающего принять своё бессмертие. Он догадывался об этом раньше и за десятки лет лишь убедился в том, что слава, титулы и богатства — пустой лепет жалкого человека. Тяжкое бремя на плечах. Он не желал ничего из этого. И вообще мало, чего желал теперь. Похоже, Тэхёну хватало дома и немного воздуха, чтобы прожить более достойную жизнь, чем те императоры и великие господа. «Долг» и все вещи, о которых он помышлял раньше, — это здорово. Но ещё лучше, что этому пришёл конец. Старый, потёсанный дом показался среди деревьев, а там и позади его прекрасный чёрный конь с блестящими глазами. Улыбнувшись, Ким Тэхён ускорился и добежал до него. — Вернулись? Быстро же вы разобрались со всем, господин, — его встретил старик с жёлтым лицом, чистыми, застиранными одеждами и коротко отстриженными волосами, завязанными в нелепый хвост. — Ваш дружок даже не успел по вам соскучиться. — Уверен, скучал, — он с улыбкой погладил обрадованного коня и скормил ему морковь. — Как поживает ваш сад, про который вы так любите рассказывать, но, жадина, никому не показываете? — Весной зацветут новые цветы. Самые красивые во всей Поднебесной. — Что ж, и даже не позовёте меня отпраздновать? — Отпраздновать что? — Уход из дворца. — Я думал, вы ушли со службы из Белого Дворца, чтобы отстраниться от внешнего мира, но всё время продолжаете меня спрашивать о нём, — лукаво улыбаясь, заметил Тэхён. — Эх-эх, вы правы, — старик почесал свою короткую бородку. — От прошлого не так легко сбежать. Я всё продолжаю любопытничать. Хотя вот до сих пор не понимаю. Я лишился на войне всей семьи и поэтому ушёл, но вы-то чего бросили долину? Играясь с конём, Ким Тэхён замер и с тем, что было всегда скрыто от чужих глаз, ответил негромко: — Честно говоря, когда-то на войне я тоже потерял свою семью, — он прикусил губу и выдержал неуверенную паузу. — Я поклялся исполнить долг, а после сразу уйти. — И что вы планируете делать теперь? Совсем один в том огромном доме. Найти жену и завести детишек? Он усмехнулся, припомнив, что когда-то в насмешке Шэнь Гэн сказал кое-что похожее. — Жить и не забывать ждать. — Чего ждать? — Дня, когда перестану быть совсем один в том огромном доме, конечно. — Только вот боюсь, нескоро это будет. — Кажется, уж мне-то спешить некуда, — Ким Тэхён рассмеялся, взял коня и с поклоном вышел. А лесник, провожая его взглядом и прощальными выкриками, со странным выражениям лица думал: «А если вас ни к чему не приведёт ваше ожидание?». «То я умру с ожиданием в сердце, буду рождён снова и продолжу ждать», — усмехался Ким Тэхён, придерживающий покачивающуюся подвеску. Конь мчал его по утопшему в опавших листьях лесу. В каплях, оставшихся после вчерашнего дождя, отражалось блеклое солнце на сером и снова облачном небе. Улыбаясь скорости, с которой бежал его верный и любимый конь, Ким Тэхён немного щурился и чихал, когда на его нос падали капли с ветвей деревьев. Волосы раздувало и его лоб открывался — ощущение свободы. Они проезжали мимо скалистых обрывов, дальних холмов, за которыми находились всё те же густые и мирные леса. Шорох листьев и свист ветра провожали прогулку Ким Тэхёна. Радостно улыбаясь такому прекрасному времяпровождению, несколько раз он поворачивался в сторону и на секунды его взгляд становился несчастным и печальным. Тэхён отчаянно чувствовал, что хотел бы разделить это ощущение на двоих. Но ему, разве что, оставалось лишь отвернуться и ускориться, чтобы попытаться убежать от этого. И из-за того, что так случалось с каждой хорошей вещью в его жизни, грусть нагоняла только скорее. Даже если он мог думать об этом и знать, что сердцу больно, Ким Тэхён продолжал улыбаться и смотреть вперёд так, словно ничего не произошло. Через некоторое время конь бродил по поляне, пока его хозяин лежал у дерева на мягком «покрывале» из пучины листьев. Ким Тэхён наблюдал за спотыкающимися друг о друга ветками и тем, как с них медленно опадали красные и золотистые листья прямо ему в ноги. Порой он поднимал руку к солнцу и то прятал его в своих пальцах, то возвращал на место. Это вдруг напомнило ему о тех днях, когда в юности он валялся в своём секретном месте, у толстого и огромного дерева, где жили уличные коты. Ким Тэхён приходил туда каждый раз после тяжёлых тренировок и дурачился в одиночестве. В одиночестве он прошёл через всю свою жизнь, разве не так? И всё же… не так. Ведь какое-то короткое время он считал, что нашёл всё, что необходимо найти человеку для того, чтобы перестать встречаться с одиночеством. А потом шёл с этим глубоко в своём сердце через года и невзгоды. Может, Тэхён мог бы сказать, что сейчас он один, но больше он не одинок. Поймав падающий лист, он вытянул руку и покрутил его пару раз, после чего бросил и тот вяло упал прямо на лицо. Ким Тэхён усмехнулся и залез под толщу опавших листьев. Если бы кто-нибудь прошёл рядом, он ни за что не заметил бы, что под листьями кто-то может лежать — вот так он скрылся. Прятаться от мира порой вовсе не глупо. Особенно, если сильно тоскуешь. Он надеялся, что эти слова не сделают из него дурака. Библиотека — это место, где хранился вечный покой и где он любил подолгу засиживаться до глубокой ночи. Там приятно пахло, почему-то было теплее, чем в остальных комнатах, и, когда Ким Тэхён хотел спрятаться ото всех, то приходил сюда. Во времена правления подобное случалось много раз — то, что он бросал дела и в тайне уезжал на север, вот в эту библиотеку. Чон Чонгук жил больше шести веков. Он успел прочитать каждую из этих книг и очень любил оставлять небольшие подписи на вложенных листках. Не то чтобы это являлось причиной, по которой Тэхён приезжал… Но, да, первой причиной. Люди говорят, человек живёт в том, что пишет. Если тоска одолевала больше, чем обычно, или мир казался чересчур огромным, Ким Тэхён спускался вниз и надолго оставался среди книг. Смеялся, недовольно восклицал или радостно соглашался. Он бывал там до тех пор, пока образ Чонгука не вставал перед глазами хотя бы на часть похожий на реальность. До тех пор, пока ему не начинало казаться, словно он сидел напротив и рассуждал, как в прежние, те очень давние времена. Иногда Тэхён засыпал прямо там и ему снились дни, когда они сидели вместе и говорили долго-предолго. Ему снились глаза, покрытые водяной рябью, голос, потерянный в памяти, и некоторые отрывки фраз, которых он, конечно, уже не смог бы вспомнить сам. Ким Тэхён страшился мыслей о том, что если бы не этот дом, он мог совсем забыть Чон Чонгука. Потому что с каждым годом ему всё тяжелее удавалось вспомнить о том, как выглядел город, где они впервые встретились, или что именно Чонгук сказал ему в тот день на скамейке у поместья Шу Лян-хэ. И когда такие мысли настигали, Тэхён бежал в мастерскую, находящуюся за книжными полками. Место, где Чонгук писал все свои картины, которые всего один раз показал ему много лет назад. Так и в тот вечер случилось. Сидя на полу напротив стоящих картин, он пытался убедить себя в том, что его память не прогнившее ведро. В грустных и неуверенных глазах отражались пейзажи разных мест, где Чон Чонгук побывал за свою жизнь, и люди, которых он видел, и даже один смазанный автопортрет, на который Ким Тэхён смотрел особенно чувственно. Если существовало место на земле, способное защитить его и дни прошлого, защитить память о человеке, о котором уже мало кто помнил, то эта мастерская — оно и есть. Держа в руке письмо, однажды полученное в Белом Дворце больше шестидесяти лет назад, он не смотрел на слова, потому что знал их наизусть. Тэхён прилёг на пол и устало вздохнул. «Они никто и ничто». Как же хорошо Чонгук понимал этот ужасный и жестокий мир. — Я хочу поговорить с тобой. Мне тяжело… Пока слёзы падали, он медленно засыпал. Незаметно подкрался вечер. Он накинул на себя утеплённую накидку, служившую давным-давно чьим-то подарком, и потушил свечи. Ресницы трепетали так, будто он собирался заснуть на месте. Усталость неожиданно атаковала и это была та ядовитая усталость, которую ему удавалось покорить лишь с помощью притворной улыбки. Внизу, в деревне, уже горели огни, шло гулянье и, конечно, все ждали главного приглашённого гостя, который дал слово придти. Он сидел на полу и с трудом надевал сапоги, размеренно моргал и понимал, что если не пойдёт на то веселье, то рискует умереть от горя этим вечером. Поправив любимую подвеску, Ким Тэхён сглотнул, приготовился пойти к тем, кто его ждал, и открыл дверь. Опустился поздний вечер и выглянула серебряная луна сквозь осенние тучи. Но это не то, что заставило его широко распахнуть глаза и ошеломлённо застыть. Высокий беспросветно чёрный силуэт со спутанными волосами и ранами по всему телу совершенно неожиданно появился в тот поздний вечер на пороге его дома. С него лилась кровь так, словно где-то река вышла из берегов. Держась на ногах из последних сил, он молча рухнул на Тэхёна. Белые одежды в миг испачкались. Их владелец, охваченный страшной паникой, потерянно подхватил тяжёлое тело и занёс в дом, закрыв ногой дверь. Он пробежал в гостинную, где тускло горели свечи, и аккуратно, но спеша уложил тело на ковёр. Ким Тэхён так громко и сбито дышал, что это оглушило его самого. Убрав волосы с чужого измазанного в крови лица, он на коленях склонился и несдержанно зарыдал с глубоким страдальческим вздохом. — Гу-гу!.. Деревенские жители не дождались Ким Тэхёна на праздник и так и не узнали, какой долгой была та его ночь… Чон Чонгук смело попытался открыть глаза, ощутив солнечные лучи на своём лице, но эта попытка закончилась резкой пронзительной болью во всём теле, как будто он попытался встать на ноги, а не всего лишь поднять веки. Разумеется, после всего, через что он проходил столько лет в тех ужасных и мерзких местах, эта боль ничего не значила, потому он поспешил открыть глаза. Тяжело, но он обязывался узнать… Узнать, что чья-то тёмная макушка виднелась у края кровати за одеялами. Сжимая его руку, Ким Тэхён уснул на полу у постели. — Тэхён… — он хрипло прошипел. Тот, кого позвали, медленно поднял голову. Он выглядел, как человек, который забыл о том, что вчерашний вечер — не очередной сон, мучающий его бедную душу, и как человек, который уронил слишком много слёз. Проснувшись, Ким Тэхён первым делом увидел свою руку, держащую другую, а затем встретился с водянистим взглядом и снова впал в немой ступор. Чон Чонгук смотрел на его лицо бесконечно печально и, хотя он чувствовал себя парализованным и одновременно пронзённым миллиардом мечей, для чего-то поднялся. Однако раньше этого Ким Тэхён очнулся и кинулся вперёд ровно с той страстью, с какой ждал его всё это время, и Чон Чонгук постарался обнять его не с меньшей. — Прости… — он спрятался в изгибе его шеи и положил руку по-взрослому, с утешением, на его макушку. Голос пропал и дальше Чон Чонгук только что-то неразборчиво хрипел, пока Ким Тэхён ронял молчаливые слёзы, которые текли без его ведома сквозь зажмуренные глаза. Положив руку на затылок сильно ослабшего, но живого Чон Чонгука, он нежно гладил его и пытался не издать всхлипа, потому что его грудь разрывало на части. Когда через некоторое медлительное время Чонгук отстранился, Тэхён внезапно съехал обратно на пол и зарыдал откровенно. Его плечи тряслись и грудь дрожала. Он боялся поднять глаза и не мог поверить в это после стольких лет. — Мне жаль… — Чонгук прохрипел изо всех сил, так как голос отчаянно пропадал, и с щеки на простынь упала не менее искренняя слеза сожаления. Как выяснилось, пробуждение продлилось недолго. Состояние его оказалось крайне прискорбным, поэтому очень скоро он впал в долгий сон. В сон тревожный и страшный. Чон Чонгук болел долго… Крайне долго. Задыхался, заставляя Ким Тэхёна испуганно метаться. Дёргался и ворочался, видя жуткие кошмары, но каждый раз был спасён, потому что Ким Тэхён не смел отходить от его постели. Раны Чонгука кровоточили и кровоточили, целые месяца он не вставал с постели и не поправлялся здоровьем. Целые месяца Тэхён мучался рядом с ним, рыдая, страдая, пойманный в сети дикого страха. Это были чувства человека, который ждал шестьдесят лет. Он мог не спать ночами, сидя у постели, только чтобы смотреть на того, кто лежал в постели. Ким Тэхён не мог угомониться. Он боялся. Он очень боялся. Его руки дрожали каждый раз, когда он входил в комнату и видел его. Тэхён спал на полу около кровати Чонгука в доме, где находилось более семи спален, просыпался с жадным вдохом ужаса и сразу хватался за его руку, потому что ночным кошмарам и трясущемуся сердцу не было конца. Как внезапно обогатившийся и потрёпанный бедняк, истошно тревожащийся о своём сокровище, — так он и жил все эти месяца. Если Ким Тэхён спускался вниз или вдруг выходил за пределы дома, он всегда возвращался с сжатыми до боли ладонями и не мог войти в спальню Чон Чонгука сразу. Шестьдесят лет — это года, которые он прожил человеком, потерявшим единственную надежду на тепло и спокойствие в своей жизни. Человеком, вынужденным улыбаться в ответ на слова о том, что ему лучше забыть о своей любви и найти кого-то другого, потому что в мире так много других людей, когда это был кто-то, кому Тэхён отдал свою преданность, уважение и всю искренность. Шестьдесят лет ожидания, шестьдесят лет тоски, и никто даже не обещал ему, что это не напрасно. Столько десятилетий он сидел за столом у тихой лампы и смотрел на звёзды с надеждой на то, что однажды стук в его дверь всё же раздаться, что это почти лишило его души. Ким Тэхён жил вот так, потому что он никогда бы не смог иначе. Все другие люди, все те, кто мог быть «как он» или «лучше»… Он вспоминал Шэнь Гэна. Тот вечер, когда они очень громко и сильно повздорили в императорском кабинете. — Сколько можно, а? Ким Тэхён, оглянись! Что с тобой происходит? Тридцать лет! О Небо, тридцать лет! Я понимаю. Правда, понимаю, почему. Я мог понять это, когда прошло пять лет, десять, хорошо, пятнадцать. Но тридцать… Сколько ещё ты собираешься всем врать и жить в страданиях? Носишь траурные одежды даже в свой день рождение! Горюют три года, но не тридцать лет! Откуда в тебе вообще эти чувства до сих пор, а? Его больше нет… Понимаешь? Очнись, прошу. Я говорю это… только как твой друг: ты гниёшь. Лишь попытайся. Ты сразу найдёшь кого-то другого. Клянусь, ты сможешь найти замену! Ким Тэхён стоял перед ним, напоминая самую тёмную в мире тень. Всё писалось на его лице, только Шэнь Гэн не умел читать, как и все другие. — Я просил не говорить об это со мной. Тебя это, чёрт подери, никак не касается! Моя жизнь — моя, не твоя! — он злился так, что краснели глаза, и говорил столь грозно и враждебно, потому что это был не первый раз. — Да о чём вообще речь? Твоя жизнь?! Что ты сделал со своей жизнью тогда?! Мы все стараемся для тебя уже столько времени! Услышь наконец! Ты сходишь с ума! Сколько это ещё будет продолжаться? Неужели ты собираешься потратить на эти глупые мечты всю свою жизнь? Ким Тэхён посмотрел в его непонимающие слова и произнёс слово за словом: — Ты думаешь, что всё на свете поддаётся замене, но это очень подло — находить замену только потому, что может быть тяжело или больно. Я так не могу. И если для тебя это — глупые мечты, то для меня — причина, по которой я до сих пор не сгнил. Ким Тэхён вспоминал о тех днях, поправляя волосы Чон Чонгука. Но Чон Чонгук не поправился даже когда пришла весна. Он всё также лежал прикованный к постели и лишь на короткие минуты приходил в себя, но и тогда настолько слабый, что едва мог соединить два слова. Из-за этого Ким Тэхён оставался на крае постели и следил за сменяемыми сезонами из окна. Он не уезжал, почти не выходил из его спальни, казалось, постепенно сам превращаясь в болеющего. Тэхён не знал, откуда Чонгук вернулся… Но, вероятно, не из хорошего места. И видя, как сильно Чонгук пострадал, насколько серьёзны были всего его болезни, он злился. Он приходил в ярости при одной лишь мысли о том, куда Небеса послали его, но старался держать себя в руках, чтобы не натворить глупостей. В конце концов, испытания для них обоих окончились только в середине лета. Чон Чонгук медленно и аккуратно спускался вниз по ступеням, пока Ким Тэхён, одетый в тёмно-синие вечерние одежды с болтающейся подвеской на кожаном поясе, безмолвно шёл чуть позади. Чонгук осматривался и иногда останавливался, потому что его голова ужасно кружилось, а в глазах вставала темнота. — Гу-гу, — обеспокоенно замечал Тэхён и придерживал его за плечо. — Всё хорошо. Можешь идти рядом, чтобы я мог тебя видеть, пожалуйста? И как Ким Тэхён не упускал Чон Чонгука из вида из-за своих волнений и паранойи, так и для Чон Чонгука существовал страх. Это шрам, который после всех лет разлуки они разделили на двоих. Разговаривая или делая что-то другое, они постоянно пытались смотреть друг на друга, как будто собирались исчезнуть. Но от этого им обоим становилось только больнее, намного больнее. И это объясняло то, почему в будущем им понадобилось крайне много лет для того, чтобы восстановиться после всего. Им обоим. — Ты… жил здесь всё это время? Чонгук завороженно осматривал развешенные на стенах оружие, любимые сладости Тэхёна в вазах и новые повешенные картины, которые он сам написал сотни лет назад и до этого держал в мастерской. — Ты сказал, что собираешься выйти за меня, поэтому я счёл отличной идеей назвать твой дом своим, — он растянул губы в мягкой улыбке, первой настоящей, а от того лёгкой, и поправил разлохмаченные волосы Чон Чонгука. Чон Чонгук странно примолк, прикусил губу и, когда уже собирался что-то сказать, неожиданно для себя пошатнулся. В его глазах снова помутнело и тело захватила волна слабости. Ким Тэхён подхватил его за локти и ровно в тот момент услышал: — Ты ни с кем не сыграл свадьбу? Не поднимая глаза, Чон Чонгук сделал шаг назад, чувствуя доброе тепло от его прикосновений. Ким Тэхён звонко и чисто рассмеялся от всей души. С внутренним недовольством он убрал от Чон Чонгука руки и, сняв с пояса подвеску в виде цветка лаванды, показал её: — «В этой жизни и следующих я никогда тебя не забуду» — это значение лаванды, где «никогда» означает «никогда». — Я боялся, что когда вернусь, то обнаружу тебя с женой и тремя детьми… Но прошло столько лет… Я даже не обещал, что вернусь, — Чонгук поднял глаза и продолжил тихо: — Почему ты ждал? Ким Тэхён смотрел ему в глаза с той яркой и ослепительной улыбкой, какой смотрел только на то, что страстно и преданно любил. Жизнь загорелось в его груди и вспыхнула пламенем, освещающим просторы любых глубоких пещер, в конце концов, превращая сорняки в сильные деревья. Он объяснился перед Чон Чонгуком этим жестом, а затем сложил руки на груди и смущённо взглянул на окно, за которым пели птицы и расстилались зелёные летние просторы. — Что ж, я не нашёл никого, кто мог бы кататься со мной на лошадях лучше тебя. Знаешь, за это время я стал намного лучше в верховой езде, так что когда выздоровишь, пощады не жди! — он рассмеялся, смотря в его чёрные и глубокие глаза. Чон Чонгук ласково улыбнулся в ответ, но не нашёл столько слов, сколько почувствовал. Он сделал к нему шаг вперёд, но тут же едва не рухнул в обморок. Ким Тэхён оказался рядом, как и всегда, потому в конечном итоге Чон Чонгук бессильно рухнул в его объятия. — Зря я позволил тебе подняться, — недовольно пробубнил тот. Чон Чонгук лишь радостно улыбнулся и, пересилив отсутствие сил и кружащуюся голову, положил свои слабые руки на его спину и затылок. — Я очень, очень боялся, что никто меня не встретит, когда я вернусь. Но ты тут… — он положил голову на его плечо, беря опустившуюся от услышанного руку Ким Тэхёна в свою. Следующие слова прозвучали несмело и приглушённо: — Если это иллюзия, я боюсь, что она развеется. Можешь мне пообещать, что ты настоящий? Ким Тэхён чуть отступил, когда Чон Чонгук смог стоять сам, и нежно взял его лицо в свои руки. — Пришло время для нас, Чонгук. Я никуда не уйду. И ты никуда не уйдешь. Мы оба дома. Давай жить дальше, давай вместе жить дальше, хорошо? Всё закончилось. — Закончилось?.. — Да, — он ласково кивнул. — Значит, начнём теперь? — Да, начнём. Жить. Наконец-то. Ким Тэхён ярко улыбнулся Чон Чонгуку и Чон Чонгук тепло улыбнулся в ответ.

КОНЕЦ.