Алфавит по-менровски и не только...

Яна Петровна — воплощение педантизма, начиная с собственного образа, вплоть до мелких элементов одежды, и заканчивая своим особняком, где слуги ходят по струнке, и каждая вещь, включая швабры в подсобке, кажется, лежит под определённым углом. Можно подумать, что госпожа Гуро в своей жизни придерживается принципов фэн-шуй, но на самом деле известная следовательница Петербурга просто любит порядок. Её никогда не влёк к себе непостижимый в своей натуре хаос, женщина всегда упорядочивала его вокруг себя, создавая у окружающих впечатление, что она властна над всем. И Яна Петровна так же бы придерживалась своих убеждений, если бы в один прекрасный день у неё не состоялась фатальная встреча с Николиной Васильевной Гоголь. Узнать, в какой из комнат её особняка расположилась особая гостья, Гуро не составило труда. Все двери были закрыты и лишь одна, в конце коридора, выбивалась из ровного строя, будучи едва прикрытой, и создавала небольшую щель, из которой выливался свет от потрескивающего камина. Яна Петровна ступает по ковру, намереваясь, если и не нанести визит, то хотя бы уделить внимание своей подопечной после долгого дня разлуки, пожелав приятных снов. Это их устоявшаяся традиция за время, проведённое в Диканьке, неукоснительно исполнялась и после завершения их сотрудничества, и нередко они засиживались до самых петухов в приятном обществе друг друга. Гоголь даже пару раз засыпала на руках следовательницы, и тогда та брала на себя обязательство уложить свою протеже в постель, оставляя на челе чересчур нежный для материнского поцелуй. Сегодня вечером Гуро рассчитывала именно на это. Ворс раритетного персидского ковра заглушает стук каблуков, что позволяет беззвучно подойти к приоткрытой двери. Рука с рубиновым перстнем уже заносится над лакированной дверью, намереваясь раскрыть её шире, но в последний момент останавливается. Глаза устремляются на тонкую фигуру Николины Васильевны, что сама решила переодеться в ночную сорочку. Гоголь пытается выпутаться из платья, чертыхаясь и фыркая, и едва не падает на кучу исписанных бумаг на полу. Яна Петровна едва сдерживает смешок. «Лучше бы не прогоняла Ядвигу», — размышляет про себя Гуро, но не выходит на свет, решив продолжить негласное наблюдение. Николина Васильевна всё же расправляется с одеждой, небрежно скидывая её на спинку стула, и Яне Петровне видится, что в гостевой комнате абсолютно всё выглядит неряшливо: некогда выглаженные простыни безбожно смяты, подушки накренились на угол, на столе застывший воск от свечей (опять ночью писала!) и нетронутый остывший и едва разворошенный вилкой ужин, а по всей комнате валяются наброски будущего шедевра русской литературы. Гуро качает головой: как это ж надо было за пару дней привести комнату в такой бардак? «Творческий беспорядок», — поправляет себя следовательница голосом Николины Васильевны в её голове, и Яна Петровна уверяет себя в том, что вот оно истинное лицо хаоса, которое она вряд ли сможет одолеть. Даром, что Тёмная. Взор снова возвращается на фигуру писательницы, и самое время развернуться на каблуках и уйти восвояси от интимной сцены и вернуться после, потому что Гоголь обнажается до пояса. Но Яна Петровна не собирается уходить, напротив, припадает лицом к дверной щели и, вопреки всем правилам приличия, пялится на открывшийся вид. Небольшая упругая грудь так и напрашивается, чтобы её поместили в ладонь и нежно оглаживали, и легко сжимали, заставляя её обладательницу стонать, а мягкие горошины сосков так и манят сделать их твёрдыми. Гуро мотает головой из стороны в сторону, прогоняя от себя наваждение: добросердечная и наивная Николина Васильевна не совсем типаж следовательницы, но она так сильно будоражит её разум своими чертами, что в последнее время только и хочется думать о том, как совратить свою подопечную, что в два раза младше её. «С такими мыслями надо бы к батюшке сходить», — смеётся про себя Яна Петровна. Но только в Бога она не верит, а вот в хаос да. Хаос с черными растрепанными кудрями в одних батистовых панталонах, хаос, в раздумьях спускающий свой тоненький пальчик от ключиц к животу мимо ложбинки грудей, хаос, осененный внезапной светлой мыслью и метнувшийся к письменному столу, хаос, ищущий среди черновиков нужный лист и записывающий новые мысли. Гоголь обмакнула перо в чернильницу и, не дождавшись, пока лишние капли стекут, пачкая лишнюю бумагу кляксами, принялась что-то судорожно писать. По всей видимости, писательницу посетила муза, и та так просто её не отпустит. Николина Васильевна забывает всё окружающее, абстрагируясь от всего, кроме хлебной корзины, отщипывая свободной рукой куски белого хлеба и превращая его в неровные шарики, даже забывает, что нужно на себя накинуть сорочку, и пишет так, колыхая своей прелестной грудью при взмахах пера. Яна Петровна спускает ладонь к своей промежности, это удовольствие слишком невыносимое для неё. Она ни в коем случае не помешает её тонкому расположению вдохновения, но и своё точно получит. Говорят, если не можешь победить врага, то надо к нему примкнуть. Следовательница примыкает к хаосу, лаская себя через ткань платья и неотрывно скользя жаром карих глаз по тонкому телу писательницы. Из-за лишних телодвижений и плотной ткани стремительно становится жарко, и Яна Петровна резко расстегивает на себе пару пуговиц платья, нарушая порядок в одежде, а скоро и волосы приходят в негодность, пара прядей с проседью выбивается из прически, потому что женщина прижимается затылком и спиной к стене в поисках опоры. Кончить с тихим, почти одними губами произнесённым «Никки» и понять, что вот он, Рубикон, пройден, осталось только дело времени заполучить Николину Васильевну к себе в постель и в свою жизнь на веки вечные. Ведь если Яна Петровна Гуро что-то очень хочет, то она обязательно это получит. Тонкий порыв вдохновения прерывается скрипом половицы у лестницы в коридоре. Гоголь словно просыпается от продолжительного транса, пару минут приходит в себя, а потом ужасается: — Яна Петровна! Как я могла забыть! Николина Васильевна едва не выбегает в коридор обнаженной до пояса, радует, что по пути всё же хватает сорочку, прижимая её к груди. В темной аллее дверей нет никого, а посему Гоголь возвращается в комнату крайне обескураженной. Ну не могло же ей это послышаться, на самом деле? «А что, если Яна Петровна уже была здесь и завидела мой непотребный вид?» — Никки как никогда была близка к догадке, интуиция её редко подводила, но девушка всё же надеялась, что такого не случилось. Однако лицо её уже успело покрыться пятнами румянца, и шальная мысль пролетела мимо, что Гоголь была бы совершенно не против предстать перед следовательницей обнаженной и не только это… Николина Васильевна подавила в себе свои бесовские порывы, вернувшись к своему занятию и даже не подозревая, какие развратные планы уже имеются у Гуро на её счёт.