Иллюзия счастья

Как бы ни противился Занзас этой мысли, ему было… Страшно. С возвращением на работу Селина почти пропала из его жизни. Нет, она по-прежнему готовила, шила, обрабатывала его боевые ранения и обнимала ночью, стремясь поделиться теплом. Только приходила все позже, больше не улыбалась, почти не разговаривала и всякую свободную минуту предпочитала спать. Но самое пугающее — взгляд. С каждым днем он становился все более безразличным, терял свой блеск и едва обретенный свет рыжих всполохов пламени, прежде оживляющих бледное лицо. Зато синяки под глазами становились чернее и больше, кожа бледнее, а движения медленнее и неохотнее. Селина превращалась в его мать. Ту, первую. Она ведь тоже по волосам трепала и заботилась, пока не сгорела, как спичка, превратившись в равнодушный осыпающийся остов с едва тлеющей внутри искрой. И вот теперь все повторяется. Хотелось просто подойти к ней и крикнуть в лицо: «Прекрати!» Но что именно прекратить, Занзас и сам не понимал, потому молчал, чувствуя как непроизнесенные слова жгучими углями застревают в глотке и не дают нормально дышать. «Как это остановить?» Ответа не было.

***

Она лежала на полу лицом вниз и не двигалась. Едва проснувшийся Занзас долго ходил вокруг, прежде чем решился прикоснуться к холодной руке. На попытку растолкать женщина не шевельнула и пальцем. — Селина? — позвал он неуверенно. — Селина! Тук-тук. Тук-тук. Неравномерный стук в ушах перекрывал все прочие звуки. Вот и все? Неподвижное тело, равнодушное и холодное. Она тоже ушла. Почему? Тук-тук. Почему они все бросают его? Притворяются, будто все хорошо, хотя он не тупой и все видит. Зачем это? Селина ему даже не мама. Не мама! Слабая, глупая чудачка. Чужая. Или это с ним что-то не так? Тук. — Селина, мать твою! Мне сколько под дверью стоять?! — зычный женский голос будто пробил окружавший Занзаса кокон. Мир вокруг расплывался из-за горящих от незамеченных слез глаз, но он поднялся и подошел к двери. Он знал, что не стоит открывать двери незнакомым людям, и все же рука сама потянулась к защелке. Женщина явно знала Селину, значит… Все равно, куда уже хуже? Защелка открылась трудом. Пальцы мелко дрожали. Занзас зло утер слезы, прежде чем ухватиться за дверную ручку. — Ну наконец-то… — фыркнула незнакомка, проходя в комнату, и почти тут же поперхнулась воздухом, опустив взгляд на Занзаса, а затем и на все ещё неподвижную Селину. — Вот оно что, — вмиг посерьезнела она. Переворачивая Селину на спину, женщина спросила: — И долго она так? — Не знаю, — прошептал Занзас. Голос его не слушался. — Живая, — облегчённый вздох. — Тащи сюда какую-нибудь коробку, нужно ей ноги приподнять. Живая. Значит, Селина его не бросила?

***

— Если ты о себе сегодня не позаботишься, кто завтра позаботится о твоём сыне? Крышу тебе на место поставить? Удумала она, в таком состоянии брать ещё и дополнительную работу! Идиотка клиническая! Занзаса отправили гулять, но он не стал отходить далеко, так что прекрасно слышал, о чем говорили внутри. Только вялые оправдания матери разобрать удавалось с трудом. — Сильно помогут ему эти деньги, если ты себя в гроб загонишь, дурында… Тебе повезло, сегодня всех опять распустили, а то и работы бы лишилась. Странные шорохи ничего не могли сказать, но из разговора главное, что Занзас понял — Селина не больна, но много работала и ей нужно отдохнуть. К странной тётке он испытывал почти благодарность. Вдруг, если бы она не пришла, случилось бы плохое? И на всякий случай запомнил, что нужно делать, если вдруг повторится… Обморок. Позднее рассветное солнце окрашивало тёмную узкую улочку в цвета огня, и Занзасу нестерпимо захотелось зажечь свечу, и чтобы Селина сидела рядом, приговаривая или напевая на каких-то других языках. Это успокаивал, унимало разгорающийся внутри пожар и занимало сосущую пустоту страха. Мальчик пнул камень, поднявший столпы пыли. Он слаб. Ничего не может. И боится, как младенец. Тёмная ладонь с только начинающим заживать костяшками сжалась в кулак. Ему нужно как можно скорее вырасти, если он хочет иметь возможность влиять хоть на что-то. И если он не хочет снова остаться один.