6
4 марта 2020 г., 05:16
В октябре Ида встретила дьявола.
Дьявол лежал на берегу Потомака. Река лизала его ботинки, как обезумевшая брошенная любовница — она так хотела забрать его обратно, убаюкать шёпотом волн, укрыть илистым одеялом… И у реки имелись на это все шансы.
Он был ранен: правую ногу выше колена перехватывал тугой жгут, а серая ткань штанины комбинезона потемнела от крови. А ещё он был сказочно, преступно красив. Молодой, светловолосый, с правильными чертами лица. Иде сразу стало понятно, что он не из этого мира.
Отчего-то ей вспомнилась страшная история, которую с замиранием сердца пересказывали друг другу девчонки из Ривет-Сити. Сказка о речном дьяволе, что безлунными октябрьскими ночами прогуливается по нижней палубе Ривет-Сити в обличии юноши, милее и краше которого на свете нет. Но стоит луне выйти из-за туч, как его старинный наряд обернётся обугленным защитным костюмом, а вместо ласковой улыбки сверкнёт жуткий оскал мертвеца. И дьявол, безжалостно подхватив свою жертву на руки, утащит её на веки вечные в затопленный трюм.
Не подходи к нему, говорили мудрые девчонки из Ривет-Сити. Увидишь одинокую фигуру в канун двадцать третьего октября на нижней палубе — разворачивайся и беги. Спасай свою жизнь.
Ида действительно хотела убежать — от греха подальше. Да не сумела. Потому что именно в этот момент дьявол открыл глаза и уставился прямо на неё, словно бы вручая оторопевшей Иде ответственность за свою жизнь.
Она вытащила его на берег за шиворот комбинезона и, свободной рукой подхватив рюкзак, валявшийся чуть поодаль, поволокла прочь от воды, пока болотники не сбежались на запах крови.
— Шприц, — проговорил дьявол еле слышно. — В рюкзаке, в правом наружном кармане. Пожалуйста.
Ида послушно достала шприц, по счастью, уже заряженный, как выразился бы Айзек — братец знал толк в таких вещах. А вот она, Ида, совершенно не знала. И остановилась в нерешительности, сняв защитный колпачок с иглы — куда укол-то делать? В мышцу, в вену?
— Прямо сквозь одежду, — пробормотал раненый. — В любую мышцу. Лучше всего в бедро.
Что бы ни было в том шприце, оно подействовало. Буквально за несколько секунд взгляд карих глаз дьявола стал почти осмысленным, а голос окреп:
— Спасибо, сударыня, — проговорил он — так спокойно, будто благодарил за переданную соль. — Вы мне очень помогли. Поможете ещё немножко?
Ида не задумываясь кивнула.
До Никсонвилля она бы его не дотащила, конечно. Но до старой мастерской Фрэнка было рукой подать. Лачуга пустовала вот уже пару лет: дела артели пошли в гору, и Фрэнк построил хороший просторный цех в посёлке. Ида в первый раз искренне этому порадовалась.
С грехом пополам они добрались до мастерской. Пока Ида искала запасной ключ под крыльцом, раненый в очередной раз потерял сознание. Пришлось ей самой перетаскивать его через порог и устраивать на матрасе от детской кроватки Фрэнка-младшего: ничего более подходящего в сарае не нашлось.
Отчего-то чувствуя себя воровкой, Ида расстегнула комбинезон бедняги: а как ещё к ране подобраться? И покраснела, не в силах отвести взгляд от мускулистого стройного тела — точь-в-точь как у античной статуи. И такой же мраморной белизны. Эта мысль Иду отрезвила.
Она торопливо обшарила карманы рюкзака; на счастье, нашлись ещё несколько шприцев с чудо-лекарством. Вообще препаратов в рюкзаке было столько, что хватило бы на средней руки наркопритон. Иде бросилась в глаза дата производства на одной из упаковок с обезболивающим: две тысячи двести семьдесят пятый год. Она и не думала, что где-то на Пустоши до сих пор выпускают лекарства в промышленных масштабах. А ещё в рюкзаке хранились обоймы к лазерному пистолету. И фляга с коньяком. Флягу она откупорила и сделала пару торопливых глотков — для храбрости. Фрэнк говорил, пьют только слабаки — ну, Ида Феррелл никогда и не претендовала на то, чтобы считаться сильной.
Она сделала второй укол. И тут же испугалась: а ну как случится передозировка? С лекарствами ведь такое тоже может быть? Но раненый открыл глаза.
— Жгут, — пробормотал он задумчиво. — Пора уже его снимать.
— Я позову врача из посёлка, он и снимет, — испугалась Ида. — Тут недалеко, я быстро вернусь, и…
— Не надо врача, — решительно перебил её раненый. — Видите ли, сударыня, по иронии судьбы у меня тоже есть медицинское образование. Поэтому, если вы мне немного поможете, мисс…
— Ида, — подсказала она, с тревогой заглядывая в его карие глаза. Зрачки расширились — то ли от боли, то ли под воздействием препарата. Но, похоже, он всё ещё отдавал себе отчёт в происходящем.
— Ида, — повторил он. — Тут ничего сложного, правда.
Она кивнула. Перевела взгляд на окровавленную повязку — та выглядела довольно-таки жутко.
— Может, зашить рану? — робко предложила Ида. — Я смогу. Наверное.
— Не стоит, — он улыбнулся, словно услышав знакомую шутку. — Накладывать на свежую рану глухие швы — это такое очень живучее и вредное заблуждение, настоящий бич полевой хирургии. Повреждённые ткани вокруг раневого канала некротизируются — то есть, отмирают, — и без постановки дренажа неизбежно развивается нагноение…
Он объяснял всё это терпеливо, как маленькой девочке. Хотя сам, скорее всего, был лет на десять младше Иды.
— Значит, нужен дренаж?
— Точно. Видите, как всё просто, — подбодрил он её. — Сейчас я, как смогу, лигирую сосуды, потом мы установим дренажные полоски, а через пару дней, если всё пройдёт благополучно — я в вашем распоряжении, сударыня. Можно будет и зашивать.
И Ида помогала ему, удивляясь — как ему удаётся не сорваться на крик, когда она в очередной раз путает всё на свете? Подаёт не тот инструмент, слишком долго роется в аптечке, опрокидывает на пол бутыль с драгоценным антисептиком? Как он умудряется оставаться спокойным и сосредоточенным, ковыряясь в собственной, чёрт возьми, ране? «Откуда ты такой взялся?» — хотелось заорать ей. Вот только она не была уверена, что захочет услышать ответ.
— Великолепно, Ида, — похвалил он её, когда всё закончилось. — У вас лёгкая рука. А теперь пусть макрофаги делают своё дело.
И потерял сознание.
На второй день дьявол назвал ей своё имя.
Переступая порог мастерской, Ида готова была к тому, что найдёт там труп. За ночь она глаз не смогла сомкнуть от тревоги. Как он там — совсем один, в промороженной лачуге, укрытый диванным чехлом (ничего более подходящего Ида вчера в суматохе так и не нашла)? Останавливало её только одно: Фрэнк, не привыкший к ночным отлучкам жены, неминуемо пошёл бы за ней следом. А раненый чётко дал понять, что не хочет привлекать внимания. Потому что если человек в таком состоянии отказывается от помощи врача — уж наверное, у него есть на то причины.
Он не умер. Сидел на матрасе, вытянув забинтованную ногу, и аккуратно раскладывал свои вещи по отделениям рюкзака: Ида-то вчера всё переворошила. Раненый по-прежнему был бледен как полотно, но на его щеках появился яркий румянец. Хорошо это или плохо, Ида не знала. Но твёрдо знала другое:
— Вам нельзя здесь оставаться, — твёрдо сказала она вместо приветствия.
— Генри, — представился он, мягко улыбнувшись ей. — А то мы вчера так толком и не познакомились. Не до того как-то было.
— Генри, нехорошо, что вы здесь совсем один, — Ида нахмурилась, чтобы сберечь остатки решимости. — Я бы с радостью осталась и помогла вам, но времени у меня в обрез. Мой муж…
— Муж, — повторил он. И Иде показалось — ну конечно же, показалось, — что по его лицу пробежала тень грусти. — Вы ему, наверное, обо мне рассказали?
— Ни одной живой душе, — горячо сказала Ида. — Но слушайте, так ведь нельзя. Давайте я попробую связаться с вашими сослуживцами, чтобы они вас забрали.
— А почему вы решили, что у меня есть сослуживцы? — он внимательно посмотрел на неё.
— У вас при себе лазерный пистолет, — сказала она неуверенно. — А энергетическое оружие — это по части Братства Стали. И то, как вы одеты… похоже на солдатскую форму.
— В каком-то смысле, Ида, все мы солдаты, — проговорил он рассеянно.
— Но вы не из Братства, — догадалась она.
Слабая улыбка тронула обескровленные губы.
— Пусть это будет нашей маленькой тайной.
А на третий день он попытался её убить.
Она пришла ни свет ни заря: Фрэнк спозаранку уехал в Мегатонну по делам артели, а это означало, что у Иды есть целый день, который можно провести в мастерской. С Генри. От этой мысли Иде делалось стыдно и грустно. Ну на что она ему сдалась, мальчику этому?
И всё-таки она надела своё лучшее платье, и причесалась, и захватила с собой спортивную сумку, до отвала набитую едой, медикаментами и старыми вещами Фрэнка — со стороны, пожалуй, могло показаться, что миссис Феррелл замыслила побег. И у Фрэнка наверняка возникнут вопросы, когда он вернётся: почему в доме не убрано, ужин из трёх блюд не стоит на столе, а в домашней аптечке хоть шаром покати? Но это всё будет потом, вечером.
На этот раз Генри сам открыл ей дверь. В первую секунду Ида обрадовалась, что он так быстро идёт на поправку, но почти сразу радость сменилась глухой тоской. Он скоро выздоровеет и уйдёт прочь. Вернётся в ту жизнь, в которой нет места для добрых самаритянок бальзаковского возраста.
— Балуете вы меня, Ида, — он покачал головой, увидев сумку с припасами. — Ну зачем вы так?
— Раз уж вы решили тут обжиться, это мой долг как хозяйки, — она шутливо пожала плечами.
— Долг, — тяжело повторил он, избегая её взгляда. Нелегко это было — здесь, в крохотной каморке с окном во всю стену, в которое бил беспощадный, не по-осеннему яркий солнечный свет, словно желая выжечь из комнаты все тени.
Ида растерянно скользнула взглядом по стеллажам, заставленным старым семейным барахлом. Удивилась, увидев старую костяную коробочку из-под акварельных красок — она-то здесь как оказалась? Коробочка стояла прямо на краю полки. Сейчас упадёт, подумала Ида.
— И что, вы никому-никому не сказали обо мне? — голос Генри был совсем тихим. И несчастным.
— А надо было? — Ида через силу улыбнулась. — Вы же просили…
— Просил, — подтвердил он.
Коробка всё-таки сорвалась со стеллажа и с неприятным треском ударилась об пол. Ида машинально наклонилась, чтобы поднять её. А когда она выпрямилась — в руке Генри уже был пистолет. Тот самый, лазерный.
Сколько раз Иде доводилось слышать, что на пороге смерти перед глазами человека проносится вся его жизнь? Что ж, пронеслась. Хоть в этом не наврали. И по всему выходило, что воспоминания о жизни как начались с этой коробочки красок — так ею и закончатся.
Ида Данливи очнулась в клинике Ривет-Сити на следующий день после своего двенадцатилетия — с перевязанной головой и памятью, чистой, как белый лист. Уже потом, много позже, на этом листе стали проступать контуры её прежней жизни: рождение братишки Айзека, смерть папы, переезд из Кентербери… И проигранный Идой спор — дескать, она сумеет без страховки пройти по парапету надстройки Ривет-Сити при шквальном ветре. Что уж было на кону в том споре, узнать ей так и не удалось: падение оставило извилистый шрам на левом виске, взамен забрав все воспоминания о детстве.
Так что — да, всё началось с красок. Ида лежала на койке, а открытая коробка с красками стояла на прикроватной тумбочке, так близко, что можно было дотронуться до блестящих алюминиевых тюбиков. Слова, напечатанные на этикетках — красный краплак, фиолетовый хинакридон, жжёная умбра — ни о чём ей не говорили, но обещали так много. Целый новый мир.
Потом Ида увидела маму. Она не помнила, как здесь оказалась, даже имени своего не помнила. Просто знала: эта седая женщина с мокрым от слёз лицом — мама, слово само пришло на ум. И ещё одно возникло сразу же следом за ним — вина. То, что читалось в мамином неподвижном взгляде, в судорожном сплетении побелевших пальцев.
— Всё из-за меня, — сказала мама. — Из-за моей дурацкой работы. Всё, хватит. Я больше никогда вас не оставлю.
Слово она сдержала. Ушла из лаборатории в Мемориале Джефферсона и устроилась в прачечную Ривет-Сити. Как невесело шутила сама мама, работе с ней повезло — но не наоборот. В прачечной догнивали довоенные стиральные машины в компании сушильного пресса, который разменял уже две с половиной сотни лет, но у мамы получалось справляться со старческими капризами техники (правда, тётя Кэтрин ворчала, что это уже не инженерия, а некромантия). Познания в области химии маме тоже пригодились: выводить пятна и отбеливать ветхие простыни Виктория Данливи умела как никто другой.
Паршивая работа, что и говорить. Зато теперь мама не выходила за пределы Ривет-Сити, и Ида с Айзеком почти неотлучно находились при ней. Хотя Ида считала, что вполне способна позаботиться и о себе, и о пятилетнем брате. Получалось же как-то — до того злополучного дня. Да, из-за проекта «Чистота» им доводилось неделями оставаться без присмотра. Но почти все ребятишки в Ривет-Сити росли как трава придорожная, и их родители отчего-то не казнились, как мама…
— Просто на твою маму слишком много всего свалилось, Лохматик, — объяснила тётя Кэтрин. — И с проектом у нас дела идут не так хорошо, как хотелось бы, и за Айзека она переживает — вот он как часто болеет. А твой полёт с надстройки всего лишь стал последней соломинкой, которая сломала спину верблюда. Так что ты не смей ни в чём себя винить!
Что за «верблюд» такой, Ида понятия не имела. Тётя Кэтрин всегда изъяснялась мудрёно — и всё же её хотелось слушать снова и снова. С мамой говорить было куда сложнее. Мама не собиралась обсуждать с детьми свои решения — у неё и времени-то на это не было. Мама не называла Иду Лохматиком, а говорила: «Причешись». И краски, конечно, были подарком тёти — уж бог знает, где она сумела их раздобыть. Мамины подарки были совершенно другими: тёплая куртка, горячий обед в термопоте, сшитый вручную рюкзак — уродливый, но практичный.
Ида очень хотела быть похожей на тётю Кэтрин. И совсем не хотела стать такой, как мама.
Тётя навещала их часто, чуть ли не каждый месяц. Когда она переступала порог крохотной каморки через стенку от прачечной, даже Айзек преображался, превращаясь из капризного домашнего царька в любознательного мальчишку. А вот мама отчего-то визитам тёти Кэтрин была не рада. Конечно, она ей улыбалась, приглашала за стол, предлагала остаться на несколько дней… Но сквозь протокольное гостеприимство просвечивала плохо скрытая тревога. Со временем Ида поняла, почему. Тётя Кэтрин приходила не к маме, а за ней.
В мае пятьдесят восьмого она явилась без предупреждения — в будний день, рано утром, едва не разминувшись с мамой: работа в прачечной начиналась ни свет ни заря. Непохоже это было на тётю Кэтрин — впрочем, и сама она была на себя не похожа. Серые глаза, обычно такие ясные и добрые, выглядели погасшими. А поношенное пальто — явно с чужого плеча — уже не в силах было скрыть огромный живот.
— Тори, нам правда нужна помощь, — заявила она с порога оторопевшей маме. — Мы не справляемся. Осталось всего ничего, финальная фаза — а Братство урезает финансирование. Младший персонал уже разбегается. Мне рожать в июле, и одному Богу известно, как всё пройдёт. А кто-то должен помогать Мэдисон и Джеймсу.
Она говорила громко, не заботясь о том, что Ида может их услышать — а может, и надеясь на это.
— Кэти, милая, — мама болезненно скривилась, отставив в сторону сумку с инструментами. — Не могу. Айзек только-только от пневмонии оправился, и Иде нужно…
— Иде нужно будущее! — тётя так повысила голос, что Айзек заворочался в постели. — Всем нужно! А проект — Тори, да мы обе знаем, что он закончится вместе со мной, если я умру! Нам надо запустить очиститель, пока Лайонс готов ещё хоть как-то помогать. Тебе самой не обидно? Ты же столько сил вложила в разработку!
Ида затаила дыхание. На секунду, томительно долгую секунду, ей показалось, что мама сейчас скажет: «А и чёрт с ним». Сбросит со стола стопки неглаженых простыней, а с плеч — добрый десяток лет. И уйдёт с тётей Кэтрин, а вернётся с чистой водой для всех и каждого.
— Мам, давай, — не выдержала она. — Справлюсь, не маленькая. А ещё лучше — возьми нас с собой в Мемориал! Айзек мешать не будет, я за ним присмотрю.
— Не будет этого, — еле слышно проговорила мама, отводя глаза. — Уходи, Кэти.
Она и ушла. Навсегда. Через два месяца мама плакала над письмом от Джеймса, мужа Кэтрин — плакала беззвучно, давясь всхлипываниями, чтобы не разбудить Айзека. Слёзы катились по её щекам, падали на раскалённую поверхность сушильного пресса и с лёгким шипением испарялись.
Потом к маме стали приходить незнакомцы. Кто в штатском, кто в униформе Братства — неважно; мама выпроваживала всех. «Ах, мне так жаль, но Кэтрин была обо мне незаслуженно хорошего мнения»…
— И зачем ты так? — спросила Ида после ухода очередного гостя.
Вообще-то она много раз спрашивала. Но ответила мама лишь однажды.
— Потому что есть такое слово — долг. А вот что оно значит, каждый определяет для себя сам, — голос мамы был тихим и спокойным, но от взгляда Виктории Данливи Иде захотелось спрятаться подальше. — Мой долг — стоять между Пустошью и моими детьми. Нас с Кэти этот мир проглотил не жуя. Но с вами такого не будет. Обещаю.
Бежали годы. Вера Уизерли купила Мистера Помощника: тот справлялся со стиркой не хуже, чем мама, а крышек за работу не требовал. Галантерейщики с рынка, конечно, продолжали приносить одежду в мамину прачечную, опасаясь, что дурной робот всё перепортит. Но беда не приходит одна: зрение у мамы начало стремительно портиться. Она всё чаще то пропускала пятнышко на одежде, то перебарщивала с концентрацией отбеливателя. А хуже всего, она просто отказывалась понимать, что что-то не так. Не видела проблемы — и в прямом, и в переносном смысле.
По ночам, когда мама отдыхала, Ида пробиралась в прачечную и перестирывала бельё вручную, чтобы спасти мамину гордость. Чтобы клиенты не уходили, а мама не расстраивалась. Днём-то мама её туда не пускала.
— Ты у меня дурашка, — говорила она ласково. — Химические вещества в такой концентрации могут быть опасны. А что если рука в пресс попадёт?
Работать Ида начала в четырнадцать лет. Сначала — чтобы покупать себе принадлежности для рисования; не хватало ещё тратить мамины крышки на это баловство. Впрочем, довольно скоро выяснилось, что и времени на рисование особо нет: днём она мыла столы в «Галере Гэри», вечером прибиралась на рынке после закрытия. Ну а по ночам была прачечная.
— И на кой чёрт этот театр одного зрителя? — спрашивал подросший Айзек. — Мама что, правда ничего не понимает?
Она правда ничего не понимала. Вручала клиентам, которых привела Ида, упакованные Идой пакеты с выстиранной Идой одеждой, и по-прежнему считала себя кормилицей семьи. На рынок Ида давно уже ходила сама: маму бы удар хватил, узнай она, сколько стоят продукты.
Рисовать Иде приходилось урывками — на обратной стороне бутылочных этикеток, на полях тетради, в которую Ида записывала доходы и расходы: из-за «театра» домашняя бухгалтерия выглядела более чем причудливо. Рисовала она мир, в котором ей хотелось бы жить: тётю Кэтрин с малышом на руках. Маму в лабораторном халате рядом с ними. Айзека — рослого улыбчивого парня в военной форме, так похожего на папу со старой фотографии. А потом, отложив в сторону карандаш, отправлялась творить ту особую реальность, которая предназначалась для мамы. Таким уж был долг Иды Данливи.
Айзек рос капризным мальцом, похожим на тепличный цветочек с замашками феррокактуса. Занятия с мистером Вашингтоном он бессовестно прогуливал, ошиваясь на рыночной площади у прилавка с оружием. Общество сверстников с нижней палубы было для него недостаточно изысканным, а обитателей верхней палубы он интересовал лишь в качестве мальчика на побегушках. «Без определенной степени одиночества невозможно развитие высших сил разума», — огрызался он в ответ на все упрёки. А Иде хотелось отвесить ему пинок под ленивый зад и заорать: «Впрягайся и паши, как мы с мамой!». Но она молчала. Это всё временно; робот Веры Уизерли рано или поздно сломается, и в прачечную снова повалят клиенты. А она, Ида, ещё немножко поработает, накопит маме на лечение и снова начнёт рисовать. Не на этикетках.
— Глиобластома, — сказал доктор Престон. — Неоперабельно.
— И что, совсем ничего нельзя сделать? — Ида всматривалась в пластинку с рентгеновским изображением, похожим на карандашный рисунок. Опухоль видела даже она.
— Можно купировать болевой синдром, — доктор замялся в нерешительности. — Если повезёт, то и замедлить процесс. Но это недёшево.
— Деньги будут, — пообещала Ида. — Только она не должна знать, сколько эти препараты на самом деле стоят.
Мама приняла известие о своём диагнозе на удивление спокойно. Видно, она и сама подозревала что-то в этом духе; по крайней мере, завещание она составила ещё полгода назад. Айзеку отходила комната на средней палубе, Иде — закуток у прачечной. Неплохой старт, на самом деле. Одно только тревожило маму:
— Нельзя тебе одной, доченька. Жаль, я до твоей свадьбы не доживу. Ты же у меня такая неприспособленная, вся в мечтах, в живописи…
Ида кивала и соглашалась. Да, неприспособленная. Свою комнату она уже успела продать, чтобы оплатить курс химиотерапии для мамы — новые жильцы, приятная чета наркоторговцев, милостиво согласились подождать со вселением, пока Виктория Данливи не перейдёт в мир иной.
Но крышек всё равно не хватало. Айзек жрал как конь и постоянно что-то требовал: новую одежду, книги, деньги на карманные расходы. Хорошо хоть, о маме он заботился: соглашался посидеть с ней, пока Ида моталась между тремя работами. И на том спасибо.
Когда Фрэнк Феррелл позвал Иду замуж, она согласилась не раздумывая. Фрэнку нужна была нянька для сына и хозяйка в доме. А ей нужно было, чтобы мама смогла спокойно дожить последние дни.
Сын Фрэнка, нескладный молчаливый мальчишка лет семи, принял Иду неласково.
— Ты его не любишь, — заявил он, как только Фрэнк-старший, представив их друг другу, вышел из комнаты. — И ты мне не мама. Так что улыбаться не обязательно. У тебя будет много других дел, уж поверь.
Дел хватало. Огромный двухэтажный дом в Грейдиче требовал прорву внимания и усилий. Компромиссы Фрэнка не устраивали: еда должна быть вкусной и свежей, порядок — безупречным, а Фрэнка-младшего ничто не должно отвлекать от тренировок и занятий (парень изо всех сил готовился стать послушником Братства Стали). Впрочем, к работе Иде было не привыкать.
Фрэнк не был исчадием ада. Он позволил жене перевезти окончательно ослепшую Викторию в Грейдич, без лишних слов оплатил долги, которых у семейства Данливи накопилось немало. И он никогда не врал.
— Я не буду тебе хорошим мужем, — сказал он в первый же вечер знакомства. — Всякие там прогулки под луной, стихи — этого от меня не жди. Но я решу все твои проблемы, если ты не будешь создавать проблем мне.
А ещё он был первым, кто серьёзно отнёсся к её почеркушкам — не считая тёти Кэтрин, конечно.
— Твоих рук дело? — спросил он, рассматривая эскизы «этикеточного периода» — у Иды рука не поднялась выбросить их при переезде.
— Да, — покраснела Ида. — Ты не обращай внимания, ерунда такая…
— Нет, это хорошие рисунки, — уверенно сказал Фрэнк. — А большие картины ты рисовать сможешь?
Она смогла. Фрэнк оборудовал ей мастерскую на втором этаже дома, в самой светлой комнате. Купил всё необходимое, разрешил рисовать по четыре часа в день — после художественных пятиминуток в Ривет-Сити это казалось роскошью. А когда первая картина была готова, привёл нескольких знакомых торговцев. Сюжет картины тоже подсказал Фрэнк:
— Нет, такое не купят, — сказал он уверенно, рассматривая наброски Иды: закусочную «У Дот», безымянную старуху, которая жила там, казалось, от начала времён — и грелась на крыльце в лучах осеннего солнца, укутавшись в выцветший флаг старой Америки. — Ты нарисуй это же место, но до войны. И вместо бабки — женщину. Роскошную, ну ты понимаешь.
Роскошные женщины пришлись по нраву обитателям Столичной Пустоши. Через пару недель Ида с удивлением узнала, что кто-то в Тенпенни-Тауэр купил картину за двести крышек и заказал ещё одну — с условием, что картина будет не больше двух футов в ширину, чтобы поместиться в простенок, а одежды на женщине будет поменьше.
Айзек перебрался в Грейдич почти сразу же: мелкий засранец поссорился не с теми людьми в Ривет-Сити. В восторг это Фрэнка не привело — но Айзек был проблемой, и он её решил.
Мама умерла счастливой. Иде хотелось верить, что счастливой.
Тетрадь она нашла уже потом, разбирая немногочисленные мамины вещи. Толстый гроссбух, вдоль и поперёк исписанный маминым почерком — сначала чётким и уверенным, потом превратившимся в почти неразличимые, наплывающие друг на друга каракули. Вести дневник Виктория Данливи не стала бы. Это было не в её характере. В тетради были заметки к проекту «Чистота»: формулы, схемы, чертежи. Насколько Ида могла понять, мама решала задачу, доставшуюся ей по наследству от сестры: разрабатывала какой-то аналог ГЭККа, и вроде как успешно.
Ида живо представила себе, как мама, почти слепая, дописывала последние строчки — украдкой, чтобы дети не видели, чтобы они никогда не узнали, что мама сожалеет о сделанном выборе. И сердце захлестнула смесь жалости и гнева. Почему мама похоронила себя заживо? Чего ради? Чтобы Айзек мог одеваться в лавке Беннона и угощать выпивкой всех шлюх Ривет-Сити? Чтобы Ида донашивала чужую жизнь в Грейдиче?
— А никто и не получает того, что заслуживает, — пробурчал Фрэнк, выслушав сбивчивый рассказ жены. — Это жизнь, дорогуша.
— Но это же ужасно! Зачем она так с собой поступила? Мы того не стоили — ни я, ни Айзек. И вообще…
Фрэнк пожевал нижнюю губу, словно погружённый в глубокое раздумье. И на секунду Ида подумала, что вот сейчас он всё ей объяснит. Он же умный.
— Скоро заморозки, — сказал он наконец, глядя поверх плеча Иды на окно мансарды. — Тебе надо бы рамы заклеить.
Ида твёрдо решила, что отнесёт мамины заметки в Цитадель. Пусть Фрэнк с неё потом три шкуры спустит за самовольную отлучку — но мама это заслужила.
Когда она вернулась за тетрадью — и нескольких часов не прошло! — маминых вещей в комнате уже не оказалось. Только Айзек дрых на шкуре яо-гая, брошенной поверх кровати.
— А где тетрадь? — спросила Ида, похолодев.
— Сжёг, — пожал плечами брат. — Зачем хламьё в комнате разводить? Там ерунда какая-то была, наверное, инструкции к стиралкам или… ай!
Она в первый раз ударила брата. Отвесила ему такую затрещину, что тот слетел на пол, как тряпичная кукла — от постоянной стирки руки Иды стали сильными, как у борца.
— Сука! — обиженно взвизгнул Айзек. Мальчик, которого никогда не наказывали. Бедный больной малыш.
— Мало? — спросила Ида.
— Ненавижу тебя! — заорал он. — Этот старикан купил тебя с потрохами, а ты и рада. И меня в эту дыру перетащила — а зачем? Это тебе всё равно, где тряпьё стирать и похлёбки варить, но я-то из другого теста. А с тобой и поговорить не о чем…
Ида думала, что ударит его ещё раз. Но вместо этого расхохоталась — так громко и безудержно, как не смеялась уже много, очень много лет.
— Я убегу! — обиженно выкрикнул Айзек, на всякий случай отползая подальше от обезумевшей сестры. — Убегу, слышишь?
И убежал. Дождался весны, прихватил с собой все сбережения Фрэнка и его штурмовую винтовку — и поминай как звали.
— Ещё раз увижу сучонка — убью, — спокойно сказал Фрэнк, пока Ида, оцепенев, глядела на опустевшую комнату.
Исполнять угрозу ему не пришлось. В следующий раз Ида увидела брата уже мёртвым. Банда рейдеров — дурно вооружённая шайка обдолбанных малолеток — напала на деревушку неподалёку от Грейдича; само собой, живыми они не ушли. В главаре кто-то узнал Айзека, и старейшина деревни послал весточку Фрэнку, чтобы тот, если будет время и желание, забрал тело шурина. Ни времени, ни желания у Фрэнка не нашлось, и брата Ида похоронила сама. Сама выкопала могилу неподалёку от станции Мэриголд, сама сколотила крест из обломков довоенной вывески. Она делала это не ради Айзека — не заслуживал он того, не ради мамы — Виктории Данливи было уже всё равно. И уж конечно, не для себя самой — будь её воля, она бы собственноручно пристрелила ту тварь, в которую превратился брат. Просто таким уж, видимо, был её долг.
Айзека она похоронила в августе. А в сентябре окончательно убедилась, что ждёт ребёнка. Это будет девочка, решила Ида. Маленькая девочка, у которой всё будет по-другому. Которая не станет сворачивать на проклятый путь, проложенный семьёй.
— Не потянем, — сказал Фрэнк после недолгого раздумья. И перевернулся на другой бок.
— Фрэнк, да я справлюсь! — Ида неуверенно улыбнулась. Наверное, все мужчины так реагируют? — Я договорилась с подрядчиком из Тенпенни-Тауэр. Большой заказ, несколько портретов семейной пары… Обещают заплатить восемьсот крышек. И знаешь, они даже обещали пойти мне навстречу и приехать сюда, в Грейдич, чтобы мне не пришлось мотаться туда-сюда.
— Твой брат украл десять тысяч, — сказал Фрэнк спокойно. — Это были деньги артели. И я до сих пор работаю в долг. Говорю же: не потянем.
Несколько дней они не разговаривали. Ему просто нужно время, поняла Ида. Куда ему деваться — теперь-то? Может, ещё полгода он и будет недоволен, но как только возьмёт дочку на руки — наверняка растает.
Мириться Фрэнк пришёл через несколько дней. Поднялся в мастерскую, принёс чай в стакане — такой заботы Ида не могла припомнить за всё время семейной жизни. Что это был за чай, Ида поняла уже через пару часов, когда открылось кровотечение. Она выла от ужаса и отчаяния, скорчившись в углу мастерской, а Фрэнк сидел на корточках рядом с ней. И говорил, спокойно и уверенно, чтобы она не держала на него зла. Что это единственное разумное решение на сегодняшний день. Что потом, когда дела придут в норму, можно будет подумать о детях.
— Не нужны мне другие дети! — провыла она. — Не нужны, понимаешь?
— Значит, обойдёмся без них, — легко согласился Фрэнк. Наклонился и поцеловал её в мокрый от пота лоб. — Так для всех будет лучше.
Утром, когда она проснулась, на тумбочке рядом с кроватью лежали три тюбика берлинской лазури, которую Ида так долго и безуспешно искала — новые, с торговой печатью НКР на этикетке. Нашёл же, купил…
Она поняла, что ненавидит этот цвет. Почти так же, как слово «долг». Но ненависть вспыхнула — и пропала, превратившись в пепел безразличия.
Где-то внизу Фрэнк-младший звенел гантелями. В доме Ферреллов всё было согласно распорядку. Значит, уже девять утра. Значит, Фрэнк-старший уже на лесопилке. И она может уйти, и никто не хватится её до самого вечера, а вечером она уже будет далеко отсюда…
Она поднялась с постели. Постояла минуту, уткнувшись лбом в холодную стену. И побрела вниз. Потому что обед сам себя не приготовит.
В тот день она заснула. Жизнь вошла в привычку, и годы тянулись, неотличимые друг от друга. После того, как Фрэнка-младшего приняли в Братство, они переехали в Никсонвилль — Иде, в общем-то, было всё равно. О том, чтобы уйти от Фрэнка, она даже не помышляла. Он ведь не обещал ей счастья, он обещал покой — и сдержал слово. А значит, и она должна была ответить тем же. О смерти Ида не мечтала, но и жить ей было незачем. До недавних пор.
И вот теперь этот мальчик, Генри, собирался убить её — за то, что она спасла ему жизнь.
— Да стреляй уже, — просто сказала она, глядя ему в глаза. — Хуже не будет.
Конечно же, он не выстрелил.
И больше они об этом не вспоминали и не говорили — никогда, даже в тот самый день, который так странно начался, а закончился ещё странней. Даже когда они, обнявшись, лежали на матрасе среди грязных бинтов и сброшенной одежды и пытались понять: как такое вообще могло с ними произойти? В обход всех извинений, объяснений и признаний, вопреки здравому смыслу? На удивление, асептика их не покарала. Как и другие боги Пустоши.
Он называл её девочкой. Это и смешило Иду, и заставляло грустить: тоже ещё девочка, неухоженная тётка, почти полностью седая, с грубыми, растрескавшимися от постоянной работы руками, — а он эти руки целовал… Генри словно бы видел ту, настоящую Иду, которая где-то потерялась по пути к тридцатитрёхлетию. Видел — или создавал. Разницы не было.
Он не убил, хотя должен был. Она простила, хотя не должна была. Но о долге они не говорили. А вот об Анклаве — пришлось.
— Вообще ты, наверное, первый человек на Пустоши, который обо всём узнает, — в улыбке Генри не было ни двойного дна, ни тревоги — только тихая нежность. — Удивительно, правда?
Он ей всё объяснил. Что сейчас дела Столичной Пустоши так плохи, потому что за двести лет люди просто-напросто устали от свободы. Братство, мутанты, рейдеры — силы-то вокруг много, но сила эта дурная, дикая. А вот когда Анклав оставит от всех этих шаек и группировок лишь недобрые воспоминания, то всё изменится. Будет одна власть, один закон на всех. Простым людям сразу станет легче, когда их избавят от необходимости выбирать, какому царьку платить дань и чей флаг вывешивать на крыльце. Они смогут не бороться за выживание, а спокойно трудиться на благо государства. А уж оно-то их и накормит, и защитит, как было до войны.
Выходило заманчиво. И всё же Ида отважилась спросить:
— Но ведь как раньше всё равно уже не будет?
— Конечно, не будет, — тепло улыбнулся Генри. — Будет лучше.
И она ему верила. Верила и надеялась, что война начнётся — и закончится — как можно скорее. Потому что Генри пообещал, что увезёт её отсюда, как только его отряд отзовут со Столичной Пустоши.
— А куда мы уедем? — робко спросила Ида, хотя на самом деле ей было всё равно. Хоть на дно морское, если Генри будет рядом.
— В Вегас, — уверенно ответил он. — Хочу его тебе показать. Там так красиво, особенно на Стрипе. Там никогда не бывает по-настоящему темно, — он прикрыл глаза, и Ида притихла, боясь спугнуть воспоминания. — Свет со всех сторон: от неоновых вывесок, фонарей, гирлянд… А ещё там тепло.
Ида рассеянно прочертила пальцем линию на запотевшем оконном стекле. Зима в этом году выдалась не на шутку свирепой, даже старожилы такой не могли припомнить.
— Очень тепло, — повторил Генри, обнимая её. — Здесь всё такое серое, словно люди стесняются жить. А в Вегасе каждый день, как праздник. Я там прожил почти год у дяди, пока родители обустраивались в Рейвен-Роке. Дядя у меня славный. Такой ворчливый раздражительный старикан, но на самом деле добрее его в мире не найдёшь. Он Стрип терпеть не мог, но ради меня перебрался туда на время из своей глуши — чтобы я мог ходить в школу. А я ради него выучился на врача. Чтобы ему наконец-то было о чём со мной, сопляком, поговорить, когда мы в следующий раз встретимся.
Он на секунду отстранился. Достал что-то из нагрудного кармана и протянул Иде.
— Это фишка, — объяснил Генри, пока Ида рассматривала красно-чёрный пластиковый кружочек. — Игральная фишка из казино. У меня их когда-то было много, но остальные я растерял, раздарил друзьям в учебке. А вот эта, последняя, — моя. На счастье. Нет, не возвращай. Пусть она лучше у тебя останется.
Ида кивнула. Сжала в ладони фишку– та оказалась совсем крохотной и невесомой, как призрак удачи.
Само собой, Генри не раз предлагал ей уйти от Фрэнка. Предлагал — а толку-то? Уходить было некуда, и оба они это прекрасно понимали. Привести Иду на разведбазу Генри не мог: Анклаву ни к чему были проблемы с местным населением. Ида могла перебраться в Мегатонну или Ривет-Сити, но это означало бы, что их встречи с Генри станут совсем уж редкими и мимолётными — здесь же, в мастерской на берегу Потомака, им удавалось видеться почти каждую неделю.
В начале зимы Фрэнк сломал спину — умудрился поскользнуться на одной из лестниц в Мегатонне. И это всё ещё больше осложнило. С одной стороны, теперь-то Ида могла безбоязненно уходить из дома, когда ей заблагорассудится. С другой, не могла же она просто бросить Фрэнка вот так — без ухода, в полном одиночестве, совершенно беспомощного? Феррелл-младший по уши погряз в делах Братства, а больше Фрэнку не на кого было рассчитывать.
Всё изменилось в предпоследний день марта.
Генри пришёл с опозданием. Такое и раньше бывало, но сегодня Ида особенно сильно тревожилась. Из-за инцидента с Мэри Никсонвилль трясло и штормило. Ида осталась бы дома, но Аннет вызвала людей из Братства, а об этом надо было предупредить Генри любой ценой.
— Нужна помощь, любимая, — тихо сказал Генри вместо приветствия.
Выяснилось, что после смерти тихая скромная Мэри стала самой желанной девушкой на Пустоши: президент Эдем тоже проявил к ней интерес. Агент Анклава в Цитадели сообщил, что отряд прибудет завтра на рассвете. А значит, Мэри надо было похитить уже этой ночью, и сделать всё аккуратно и без лишнего шума.
— То есть нам нужно забрать её тело? — уточнила Ида спокойно.
— Да. Нет, — Генри помотал головой. — Тебя я не собираюсь подвергать опасности. Просто подскажи мне, как к этой Мэри подобраться.
— Без моей помощи — никак, — твёрдо сказала Ида. Всё было проще простого: это нужно Генри, а значит, это будет сделано. В конце концов, к тридцати трём годам она заслужила право на религию. И так уж вышло, что религией этой оказался белокурый мальчишка из Анклава.
В полночь она перебросила через плечо рюкзак и ушла раздавать сон.
Первыми на очереди были сторожевые собаки. Их Ида побаивалась — своих они не кусали, Аннет вышколила их как надо. Но вдруг они учуют, что Ида больше не своя?
Лохматый рыжий кобель с разорванным ухом, старейшина собачьего племени, с подозрением обнюхал подношение — но съел. Остальные последовали его примеру, и через пять минут Никсонвилль остался без охраны: псы спали беспробудным сном. Иде стало за них тревожно — проснутся ли? Но Генри ведь знает толк в дозировке, успокоила себя она. И, сверившись с наручными часами, пошла дальше.
Том, кажется, обрадовался, увидев Иду. По крайней мере, прогонять её он не стал. Ида знала, что он купил несколько её картин — по просьбе Мэри. Бедняжке они нравились. Она часто приходила к Иде в студию и подолгу молча и внимательно разглядывала всё подряд — законченные рисунки, эскизы, наброски. Может, кого-то такое поведение и вывело бы из себя, но Иду совсем не раздражало безмолвное присутствие соседки. В те минуты Мэри выглядела такой… живой.
— Охраняешь? — Ида присела на ступеньки рядом с Томом.
— Знаешь, я боюсь туда, к ней, заглянуть, — Том виновато улыбнулся. — Не потому, что мне неприятно всё это видеть… Просто, раз она такая, — вдруг у неё получится вернуться?
— Воскреснуть? — тихо спросила Ида.
— Ну… да, — уголки его губ нервно дёрнулись. — Если кто такое и заслужил, так это Мэри. Она ведь никому в жизни не сделала зла.
Не то чтобы Ида совсем не колебалась, узнав, что ей предстоит сделать. Но ведь Тому всё равно не позволят похоронить Мэри по-человечески — так пусть уж лучше её заберут друзья Генри. В Рейвен-Рок работают настоящие учёные, лучшие умы Америки. Уж если кому и под силу вернуть Мэри к жизни, так это им. А в Братстве её просто анатомируют. Разберут на части, как старую «Корвегу» — им лишь бы технологию постичь.
— Да, — бесцветно отозвалась Ида. — Слушай… Я тебе ужин принесла. Хоть что-нибудь съешь или выпей.
Том поблагодарил её. Жадно, в несколько глотков опустошил термос с бульоном. И вскоре провалился в сон.
Ида осторожно вытащила из его ослабевших рук винтовку, положила на землю рядом с крыльцом. Осторожно поднялась, проскользнула в дверь. Прошла к окну, стараясь не смотреть на покойницу. Подняла раму и впустила в дом троих солдат, дожидавшихся снаружи. Генри с ними не было.
Том проснулся с первыми лучами рассвета — всё это время Ида просидела рядом с ним.
— Совсем меня срубило, — он сонно помотал головой. — Долго я?..
— Часа два, — тут уж можно было сказать правду. — Не бойся, я от тебя не отходила. Никто сюда не лез.
— Да уж, — Том подобрал винтовку. — С рассветом полезут. Ты иди домой. Фрэнк тебя заждался, наверное.
Сняв плащ, Ида осторожно, крадучись, пошла к своей комнате.
— И где ты шлялась? — негромкий голос Фрэнка заставил Иду обернуться.
Муж сидел в кресле-качалке напротив входа, укрывшись связанным Идой пледом. На коленях у него лежала бейсбольная бита — та, которую Фрэнк всегда брал с собой в дорогу и которую ему не раз приходилось пускать в ход, судя по сколам на лаковой поверхности.
Ида могла просто убежать. Распахнуть дверь, выскочить наружу, умчаться, куда глаза глядят — едва ли Фрэнк, лишь недавно снова научившийся ходить, смог бы её догнать. Вместо этого она замерла, как затравленный зверь, не в силах оторвать взгляд от озерца солнечного света на полу.
— Мне было всё равно, с кем ты трахаешься в той лачуге, — Фрэнк тяжело поднялся на ноги. — Но сейчас мне не всё равно. Ты ставишь нас под удар, весь посёлок, — он шагнул навстречу, и Ида невольно отступила в угол, ещё дальше от спасительной двери. — Что это за люди? Кого ты впустила в Никсонвилль?
— Они никому не причинят вреда, — Ида почувствовала, как по спине между лопатками стекает ручеёк пота. — Им нужна только Мэри.
— «Только Мэри»… Шлюха ты тупая, — с тихой тоской произнёс Фрэнк. — А что скажет на это Братство? Что Никсонвилль лёг под каких-то пришлых ублюдков, вот что они скажут. И что ответим им мы?
Она молчала. Полжизни, если не больше, она только и делала, что молчала и подчинялась. Глотала свой гнев.
— Веди, — приказал он. — Веди меня к своему любовничку, и мы потолкуем как следует. Видит бог, давно пора было это сделать.
— Не бывать этому, — твёрдо проговорила Ида.
Фрэнк не спеша переложил биту из одной руки в другую. Для удара, поняла Ида. Сейчас он замахнётся и ударит, а потом ещё и ещё раз — он ведь муж, он в своём праве. Как и тогда, с ребёнком.
На открытой полке серванта стояла здоровенная ваза из малахита — мамин свадебный подарок. Ида горько улыбнулась, вспомнив, как тяжело было всю дорогу до Грейдича везти эту неподъёмную штуковину в руках, чтобы не откололась ни одна из бесчисленных завитушек. Айзек называл вазу самым идиотским вложением двухсот крышек, которое он когда-либо видел. Но похоже, Виктория Данливи кое-что знала о семейной жизни.
— Тебе смешно? — спросил Фрэнк. — Смешно, чёртова…
Договорить он не успел. Ну да, она просто швырнула вазу ему в лицо — в тот самый момент, когда он замахнулся для удара. Не меньше двадцати двух фунтов семейного счастья.
Оглушённый Фрэнк на долю секунды потерял равновесие — и Ида, не особо отдавая себе отчёт в том, что делает, просто выхватила биту у него из рук. Мельком удивилась тому, как удобно рукоять легла в ладонь.
— Хватит, — глухо проговорила она. — Я уже за всё расплатилась, Фрэнк. С процентами.
Первый удар вышел не таким удачным, как Ида рассчитывала: Фрэнк увернулся, и бита лишь слегка скользнула по его скуле. Зато второй удался на славу: треск бедренной кости показался Иде оглушительно громким. И это была музыка, чёрт возьми.
— Хорош! — резкий голос Аннет остановил её за миг до третьего удара. — Ему хватит. А тебе — тем более.
Ида повернулась на голос. Бита, распробовав кровь, так и плясала в её руках. Умоляла Аннет: ну, скажи. Скажи, что и кому Ида Данливи ещё должна на этом свете.
— Что, и меня порешишь? — вздохнула староста, прикрывая дверь изнутри. — Эх, Ида, Ида. Что же ты натворила. И я сейчас не про этого козлину говорю.
— Думаешь, ты освободилась? — спросил Фрэнк почти с жалостью, подняв на Иду налитые кровью глаза. — Ты просто сменила хозяина.
— Ты вообще рот закрой, — приказала ему Аннет. — А ты давай сюда биту и иди к своим друзьям, которые тут ночью шастали. Скажи им, что я с ними тоже не прочь подружиться.
— Правда? — растерялась Ида.
— Правда, — огрызнулась староста. — Выбора ты нам не оставила. Ничего, иди. Я тут со всем разберусь.
Ида понятия не имела, где именно расположена база Анклава. Поэтому она просто пришла на станцию «Жюри-Стрит», села на лавочку на остановке ситилайнера и закрыла глаза, подставив лицо утреннему солнцу. Из Никсонвилля Ида ушла в чём была, не взяв с собой ни оружия, ни одежды, ни пригоршни крышек — только фишку, которую подарил ей Генри. С ней-то она никогда не расставалась.
Генри примчался через четверть часа. Видно, он даже проснуться как следует не успел: его футболка была надета наизнанку, а в растрёпанных волосах застряло перо от подушки.
— Девочка моя, что случилось? — только и спросил он.
— Фрэнк всё узнал, — отозвалась Ида.
— Про Анклав? — встревожился Генри.
— Про нас с тобой! И я убежала, потому что мне больше некуда… — она перевела дух. — Мне нельзя возвращаться.
Генри молчал — и с каждой секундой Ида всё глубже проваливалась в бездну отчаяния. Сейчас он скажет, что это её проблемы, что она не имела ни малейшего права сюда приходить и ставить под угрозу разведоперацию…
— Так это же замечательно! — проговорил он наконец.
Ида медленно подняла на него неверящий взгляд.
— Идём, — сказал он решительно. — Представлю тебя нашим.
На базе оказались только два человека. Сутулый старик с роскошными усами читал книгу, сидя у окна в кресле-качалке. А коротко стриженая рыжая девчонка, похоже, только что вышла из душа: через её плечо было переброшено влажное вафельное полотенце, а на ногах красовались резиновые шлёпанцы.
— Так вот она какая, никсонвилльская сирена, — улыбнулся Иде старик, откладывая в сторону книжку. — Действительно, красавица. Капрал Закари Шор к вашим услугам, мисс. Милости прошу на базу разведотряда «Грант». Не знаю уж, что скажет лейтенант Уинстон, когда вернётся — но думаю, ничего плохого он не скажет. Война есть война, правда? А агентов своих бросать — последнее дело.
— Я — агент? — растерянно переспросила Ида, оглядываясь на Генри.
— А кто же ещё? — старик подмигнул ей. — Агент, причём первостатейный. Вы спасли нашего Генри — мы уже и не думали, что он живым вернётся. И вчера с андроидом вы нас здорово выручили. Если бы ребята полезли вслепую, наверняка наломали бы дров. Так что спасибо и добро пожаловать.
Ида несмело кивнула.
— Лекси Адамс, — представилась рыжая девушка. — Радист и по совместительству каптенармус. У нас тут не очень-то просторно, и лишнюю койку поставить некуда, но вам с Генри и не нужно, правда ведь?
Они смотрели на неё без гнева, без презрения. И совсем не были похожи на заносчивых грубиянов из Братства, которых Ида в избытке повидала, живя в Никсонвилле. Хорошие, добрые люди, которые делают хорошее, правильное дело. Иде отчаянно захотелось стать частью всего этого. И ей даже было с чего начать.
— Никсонвилль с вами, — сказала она.
Лейтенант Уинстон вернулся только через три дня — за это время Ида успела как следует обжиться на базе. Странно, но именно здесь, где не было ни единой вещи, которая принадлежала бы лично ей, Ида впервые почувствовала себя по-настоящему дома. С Лекси они почти не общались, зато старик Закари принял Иду как родную. А главное — Генри всё время был рядом.
Четвёртого апреля, в день начала войны, лейтенант Уинстон торжественно откупорил бутылку шампанского. Бокалов на базе нашлось только шесть, и Генри с Идой пили из одного. Никого не смущало присутствие Иды, никто не пытался выставить её за дверь — и она вместе со всеми праздновала окончание двухвекового хаоса и воскрешение старой доброй Америки. Особенно радовало Иду, что всё началось с Мемориала Джефферсона: проект «Чистота» наконец-то попал в надёжные руки. Как бы счастливы были мама и тётя Кэтрин, узнав, что их мечта всё-таки претворится в жизнь! В том, что учёные из Анклава справятся, Ида не сомневалась ни на секунду: это вам не шарлатаны из Братства, которые за двадцать лет и пальцем не пошевелили, чтобы обеспечить людей чистой водой.
Вечером пятого апреля лейтенант Уинстон и Генри отправились в Никсонвилль: им нужно было обсудить с Аннет, где расквартировать солдат Анклава, как наладить поставки продовольствия… Ида на правах агента увязалась с ними, благо лейтенант — добрейшей души человек — и не думал возражать.
Они вчетвером пили чай на кухне Аннет, когда в дверь постучали.
Так Ида, сама того не желая, в первый раз увидела человека, которого видели очень и очень немногие. Ирвинга. Конечно, на самом деле его звали иначе — как именно, знал разве что сам Президент. Тем страннее было, что он лично заявился в Никсонвилль.
Многое пошло не по плану, сказал он. Ему пришлось пойти на риск, потому что дело оказалось безотлагательным. Появились новые сведения о проекте «Чистота» (тут Иде, конечно, пришлось выйти из комнаты, но основное она услышать успела).
Лейтенант Уинстон по рации Аннет связался с базой и запросил подкрепление: Ирвингу нужны были все, способные держать оружие. Значит — и Генри тоже. Требовалось взять живьём кого-то важного и очень хорошо охраняемого. Группа захвата должна была в полночь встретиться с Ирвингом у старого моста через Потомак и вместе с агентом отправиться на задание.
— А мне что делать? — испуганно спросила Ида Генри.
— Возвращайся на Жюри-стрит и жди меня там, — он торопливо поцеловал её в щёку. — Я скоро вернусь.
Ожидание было невыносимым. Хорошо хоть, ждать Иде пришлось не в одиночку: Лекси должна была оставаться на базе как связной, а Закари ещё не оправился от недавнего инфаркта — уже третьего по счёту, как не без гордости признался старик. По-хорошему, ему надо было вернуться на лечение в Рейвен-Рок, но спровадить упрямого деда подальше от полевой работы было не так-то просто.
Ида нервно мерила шагами комнату, Зак глотал таблетки — одну за другой. Лекси уже не раз пыталась связаться с Никсонвиллем, но ответа не было. Никто не знал, что и думать.
Генри вернулся за полночь. Один.
— Нас предали, — сказал он.
Ему удалось выжить по чистой случайности. Лейтенант Уинстон велел ему ожидать группу в укрытии неподалёку от моста, не желая рисковать единственным медиком: вдруг кому-то потребуется врачебная помощь? И приказал Генри не вмешиваться, что бы ни происходило там на берегу и сколь бы странным оно ни казалось. Не портить игру Ирвинга. И Генри не вмешивался. А потом вмешиваться стало уже поздно.
— Я решил вернуться. Решил, что в Рейвен-Рок должны обо всём знать, — он тяжело сплёл пальцы. — Если Ирвинг — предатель, то это всё меняет. И похоже… похоже, ребята, главный теперь я, — лицо Генри было белее мела. — Как старший по званию.
Зак кивнул. Ида подавленно молчала. Как, чёрт возьми? За что? Стоило её жизни наладиться — и какая-то сволочь из Братства мимолётно и походя эту жизнь растоптала.
— И что делать будем, главный? — Лекси нахмурилась. — Эти мрази вот-вот придут сюда, раз Ирвинг нас сдал. Дадим им бой?
— Нас мало, солнышко, — Закари покачал головой. — И у нас есть указания сверху на такой вот случай. Все уцелевшие должны покинуть базу и усилить исследовательскую группу в северной биолаборатории.
— И им это просто так с рук сойдёт? — в глазах Лекси стояли слёзы. — Они убили Кайла, Стефана, мистера Уинстона — а мы даже не попытаемся отомстить? У нас есть оружие, мы ещё живы… Генри!
— Уходим, — Ида видела, как тяжело Генри далось это слово. — Мы не сможем держать оборону. Это же Братство. Они просто завалят нас трупами, если потребуется.
— Это не бегство, Лекси, — Зак сгорбился. — Мы просто следуем инструкции. И если Ирвинга перекупили — скорее всего, на лабораторию он Братство тоже наведёт. А там слишком много всего, что нуждается в защите.
— Хорошо, — Лекси злобно выпрямилась. — Мы известим Рейвен-Рок и спрячемся в лаборатории. А дальше что?
Никто ей не ответил.
