Ex adverso

Фэйрклифф, привычно не глядя в зал, стремительно-уверенным шагом прошел от дверей к кафедре. Не торопясь, он разложил по лакированному дереву свои заметки, окинул быстрым взглядом первые абзацы, окончательно настраиваясь на лекцию. Мать всегда говорила: задержался — делай вид, что ничего не случилось. В конце концов, это ты оказываешь вольнослушателям честь, придя на лекцию, а не они тебе. Под плотной повязкой порез, оставленный на запястье разбившейся от перепада температур кружкой, тихонько токал болью в ритме его пульса. Честер мысленно проговорил начало, подбирая тон: «В теле человека обнаружено более двухсот костей…» — нащупал нужный и поднял холодный острый взгляд на аудиторию. Тишина наступила раньше, чем он начал говорить. Этот прием он тоже подсмотрел у матери; в ее случае, правда, зал замолкал, когда она еще только подходила к кафедре. Привычные сосредоточенные лица на первых рядах почти заставили его улыбнуться. Надо же, всего полгода назад он сидел на их месте. Интересно, у него было такое же выражение? Неуловимо… страдающее? И эта лекция начинается поздним утром. А есть ведь и более ранние. Фэйрклифф быстро втянулся в тему, отвлекся от утреннего потрясения. Он даже быстрыми росчерками мела набросал на доске, как соединяются некоторые крупные мышцы и кости: по опыту он уже знал, что до анатомического театра дойдут немногие. Один из слушателей задал пару интересных вопросов, и Честер охотно пустился в объяснения, спустившись с кафедры в зал. По аудитории разносились только его голос и едва слышный скрип авторучек о бумагу. Когда увлеченный темой аристократ начал рассказывать, как сложно правильно рассечь кожу, чтобы показать сложное строение человеческой кисти, раздался многоголосый жалобный кашель. Честер расплылся в ухмылке: он знал, что о нем ходят дурные слухи — что у него проблемы с головой, что он готов убить за хороший образец, что балуется в холодном морге противоестественными операциями и даже еретическими ритуалами… Многих, очарованных поначалу его внешними данными (или богатством его семьи), это отталкивало, чему он в глубине души радовался — многих, но не всех. Гулкий звук серконосского гонга, означавший окончание лекции, оборвал его рассказ на середине. Честер вернулся за кафедру и облокотился на нее, с удовольствием чувствуя предплечьями тепло нагретого солнечным лучом дерева. — Если есть желающие дослушать или у кого-то остались вопросы, у меня сейчас есть немного свободного времени, — произнес он насмешливо, наблюдая, как побледневшие и местами позеленевшие вольнослушатели, торопливо собрав вещи, утекают сквозь раскрытые двери. Когда людей осталось совсем мало, и никто так и не высказал желания продолжить диалог, Фэйрклифф пожал плечами — исключительно для самого себя — и начал сортировать и собирать листы в папку. Краем глаза заметив, что последний слушатель закрыл за собой дверь, Честер позволил себе немного расслабиться и облокотился на кафедру, не скрывая усталости. Он закрыл лицо ладонями, потер пальцами лоб, стараясь не хмуриться и не раздумывать слишком долго о том, что дома осталась неотмытая кровь на столешнице и полу — порез кровил неожиданно сильно, хотя ему повезло, что осколком не задело вену. «Позвать обслугу, что ли, чтобы убрали пятна», — подумал он и поморщился. Пускать кого-то домой… Нет, у него, наверное, страшный беспорядок. Даже не творческий, а именно что страшный. Мать бы не одобрила. Раздавшиеся в тишине шаги стали для него полной неожиданностью. Честер вздрогнул, вскинул взгляд и застыл, так и не отняв рук от лица. Это все напоминало сон. Один из тех, после которых он долго лежал в постели, остановившимся взглядом смотря в пустое темное окно и чувствуя, как сыреет от непрошенных слез подушка; один из тех, после которых он вставал, кутался в халат и шел на кухню варить себе крепкий кофе с корицей, перцем, кардамоном и гвоздикой, потому что знал — все равно не уснет. А если и уснет, то проснется поздно, с больной головой и сухими глазами, и весь день пойдет насмарку. Уж лучше потратить эти часы с хоть какой-то пользой, чем упиваться бесполезной жалостью к себе, а голова будет болеть в любом случае, что бы он ни выбрал. Честер молча смотрел поверх соединенных пальцев, как Девин неспешно спускается с последнего ряда. «Возьми сумку потолще, сделай хмурое занятое лицо и иди как можно быстрее, и никто тебя не остановит», — вспомнил Фэйрклифф его слова. Надо же, действительно не остановили. Солнечный свет игрался с короткими темно-рыжими волосами, добавляя им яркую медную искру. Расстегнутый темно-синий китель с белой окантовкой по воротнику, брюки в тон, серый жилет с серебристыми полосами шнура поперек груди, едва белеющий ворот сорочки — Честер отмечал это автоматически, недоумевая, кто научил Девина нормально одеваться, почему форма — а китель точно был форменный, но аристократ хоть убей не мог вспомнить, кому он принадлежит, — смотрится на нем так… так хорошо, так правильно? Девин спустился до самого низа и сделал несколько шагов по направлению к кафедре. Он остановился в тот момент, когда Честер мысленно сказал себе: «Сделает еще шаг, и я отшатнусь сам». От ускорившегося сердцебиения начинала кружиться голова — и зал вокруг тоже сдвинулся с места, — поэтому Честер опустил руку, чтобы вцепиться в успокаивающе твердую, неподвижную кафедру. Девин смотрел на него неотрывно и молча, и — неожиданно — снизу вверх. Из-за высоты кафедры это больше напоминало какой-то суд, а не встречу после… Честер медленно вдохнул и выдохнул. …После года разлуки. Чуть меньше, на деле. Аристократ все еще помнил месяц и даже дату, когда они виделись в последний раз, и все еще, натыкаясь на что-то, вызывавшее лавину воспоминаний, механически высчитывал прошедшее с того момента время. Быстрее, чем успевал оборвать себя. Девин все так же молчал. Фэйрклифф бросил взгляд на закрытую дверь, убеждаясь, что свидетелей нет, и глухо произнес: — Что тебе нужно? От собственного голоса его самого покоробило — мертвый и испуганный одновременно, — и он поджал губы, признавая, что этот раунд проиграл. Девин не ответил, продолжая разглядывать его нечитаемым взглядом. Его губы тронула усмешка — не то ласковая, не то болезненная, не то привычно самодовольная; движение было слишком быстрым и коротким, чтобы Честер успел разобраться. — Если ты пришел поглумиться… — сжать пальцы на дереве пришлось еще крепче, горизонтальные ряды парт заплясали перед глазами. Ровный голос Девина прервал его. — Нет. Честер сомкнул на миг веки. Открыл. Головокружение стало слабее. — Я обещал, что когда-нибудь приду послушать твою лекцию, — Девин скрестил руки на груди, но выглядел он при этом неуловимо мягко и безопасно. Фальшиво. Тепло. Фэйрклифф снова закрыл глаза — зря, зря он вообще на него смотрел! — и кратко ответил: — Лекция закончена. Выход сам найдешь. — Я думал, у тебя есть немного свободного времени. Как насчет посидеть где-нибудь за чашкой кофе? — Девин, о Бездна, чуть улыбнулся, наклонив голову к плечу. Он что, флиртовал с ним? Честер едва не застонал сквозь зубы. Он же не железный, Чужой возьми, он — просто человек, он… — Не думаю, что у меня есть время на тебя, — пробормотал он из последних сил, закрывая папку и снова не глядя на Девина. На такого загорелого, яркого, полного жизни… В Бездну, ему срочно нужно в анатомичку — прохладную, пустую, полную привычно резких безжизненных запахов. К Чужому обед, не так уж и хочется есть, хотя он так и не позавтракал из-за дурацкой разбившейся чашки. — Что с твоей рукой? — слышать в голосе Девина неподдельное беспокойство оказалось слишком. Честер сухо рассмеялся, заталкивая папку с лекциями в сумку: — Порезался утром. Досадная случайность. — Честер… — Что «Честер»?! — почти взорвался аристократ, но тут же пристыженно замолк — он давно не терял контроль над собой настолько быстро и настолько позорно. — Чашка неудачно разбилась. — Разбилась или разбил? — негромко уточнил Девин. — Иди в Бездну, — усмехнулся Фэйрклифф, хотя сам чувствовал — веселье неживое. — И приглашение свое с собой забери. Девин перевел дыхание. — Я пытаюсь извиниться, — сказал он преувеличенно спокойно. — И я хотел бы сделать это в более комфортной обстановке. — А мне и здесь неплохо. Когда еще удастся посмотреть на тебя сверху? — Честер едва сдержал нездоровый смех. Девин прикрыл глаза, коротко выдыхая. — Тебе не нужны мои извинения, — констатировал он. — Значит ли это, что… — Это значит, что ты выбрал не то время, чтобы их озвучить, — Честер закрыл сумку и не удержался от ехидства: — Подходящий момент был… месяцев десять назад. Аристократ спустился с возвышения кафедры — и все-таки отшатнулся, когда Девин сделал шаг в его сторону. — Нет. Не трогай меня, — Фэйрклифф вцепился в кожаную сумку, выставив ее словно барьер между ними, и не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы заметить, как сильно это резануло Девина. — Честер, пожалуйста. Нам нужно поговорить, — мужчина еще ни разу на памяти Фэйрклиффа не говорил так смиренно и отчаянно одновременно. — Мне казалось, твой побег говорил сам за себя, — Честер не опустил сумку, но в животе предательски громко и не к месту заурчало, и аристократ смутился под смягчившимся взглядом Девина. — Пойдем, — негромко повторил тот, убирая руки за спину. Словно удерживал сам себя от необдуманных действий. — Я знаю неплохой паб недалеко отсюда. Просто пообедаем, если не хочешь говорить. Честер снова подумал о выстуженном и пустом помещении анатомички… и коротко произнес, закидывая сумку на плечо: — Ладно. Веди.