Часы для Айлин

Айлин было приблизительно шесть или семь лет, а в стране — начало нулевых. Они с еще живым Дамиром на велосипеде едут от своего дома на улице Гаврилова, пятьдесят шесть, до одного общежития и поднимаются то ли на второй, то ли на третий этаж. Там находилась квартира самого спорного человека — Анатолия Петровича. Несмотря на то, что в квартиру пришел лишь какой-то «коллега» со своим ребенком, Петрович принял ее хорошо, ничего странного не было. Сейчас Айлин понимает: маловероятно, что это единственная квартира Петровича. Он был крутым боссом, но любил прибедняться даже внешне: к примеру ходил не в самом модном головном уборе примерно как у британских полицейских в тридцатые годы. Недалеко от общежития стоял гараж с его грузовой машиной, поэтому он его снимал. Ни жены, ни детей в доме не было — они жили в другом месте, но тогда Айлин казалось, что они просто отсутствовали. У нее было банальное мышление ребенка, что человек не может иметь более одной квартиры. Квартира в общежитии казалась двухкомнатной, тесной, в ней было мало мебели, но достаточно. Что хорошо запомнила Айлин в обстановке — этот полный мужчина лет за пятьдесят примерно напоминавший Михаила Круга жил с занавешенными окнами и очень не любил их открывать. Приблизительно в двенадцать часов при палящем летнем солнце на улице его квартира казалась очень темной как в пять вечера при первых сумерках. Диссонанс, однако: ехали по утренней дороге — зашли в вечерний дом — вышли с велосипедом вообще в полдень. Как будто сновидение. Петрович угостил дочь какой-то разводной кашей из миски, глиняной или пластмассовой — она уже не помнит. Дамир обменивался какими-то репликами с ним, но в целом они были не также болтливы как в женских кампаниях — это она заметила сразу. Что он давал ей пить она уже не помнит, но никакого алкоголя. Потом они вернулись домой, приехав на велосипеде. Ныне Айлин двадцать два и она просматривает в Интернете современную карту Казани, чтобы понять, знал ли об этом общежитии кто-то еще кроме нее самой и покойного Дамира. — Чертовы дельцы, — вырывается из Алининых уст в результате анализа информации. — Похоже жульем тут занимался не только Петрович. — Дело в том, что после развала Советского Союза, так называемый советский порядок и стабильность в стране закончились. Еще в недавние девяностые было так, что нормальные управляющие компании, знакомые современному жителю СНГ еще не появились, дома приватизировали как угодно, за что угодно, и соответственно, кто угодно. В Казане на улице Академика Павлова недалеко от гаражей стоит шестиэтажный дом — именно в нем Айлин ела кашу из миски. Его тогда приватизировало одно лицо — частное или юридическое, значение уже имеет небольшое. Как и та татуировка на правой руке, что носил Дамир. Но в нем жили люди еще до развала — некоторые были пожилыми, большинство просто не знало, как поступить. В результате государство уже не являлось собственником дома, правила игры диктовало некое частное лицо, что приватизировало дом (официально) и превратило его в общежитие (уже неофициально). Взимая деньги, формально необлагаемые налогом, за проживание всех жильцов — они пополняли свои жадные карманы, а потом отмывали их используя «относительно честный» бизнес. Айлин не знает, платил ли Петрович аренду за проживание во псевдобщежитии, что даже не внесено список общежитий Казани. Но она не сильно удивится, если узнает, что Петрович — одно жулье — был в доле с другим жульем. Очевидно, что он занавешивал окна перед проезжей частью неслучайно. Квартал города не был самым безлюдным, машины ехали постоянно, как и ходили люди. Хотя и небольшая, но все же вероятность появления какой-нибудь проверяющей инстанции не исключалась. Несмотря на попытки прибеднить как свой дом, так и свою внешность, Петрович звонил по сотовому телефону еще в начале нулевых: в России их вообще практически ни у кого не было. Айлин и узнала про эти телефоны именно от него. Любопытна, кстати, реакция Ляйсан: только стоило ей увидеть Петровича, что пришел в гости (он был и в доме Чулпан), так такой же телефон просить стала у отца. Потом у одноклассников она где-то скупила один по дешевке черно-белый и примитивный в две тысячи первом году. Конечно, да, подумаешь. Увидела телефон. А вот шанса побыть в гостях у Анатолия Петровича Ляйсан не представилось. Айлин думала: лучше бы Ляйсан не на телефон смотрела, а увидела бы, в каких сумерках он живет. * * *   Айлин узнала, что помимо нее от физкультуры освобождены два мальчика — Сергей и Евгений. О Сергее она знала, кстати, он являлся ее лучшим другом наравне с Павлом. У Павла бабушка проживала в том же псевдообщежитии, где Петрович занавешивал окна, и в школьном возрасте ей был известен беспредел, что устроили коммерсанты девяностых годов. Внешне Павел чем-то напоминал Худса из мультсериала «Как говорит Джинджер»: включая и одежду, и то, что он такой же маленький. Но в гости Айлин туда не ходила. Что до второго освобожденного от физкультуры Евгения, Айлин с удивлением узнала, что он просто не спускается в подвал спортзала, а остается в классе. Он брал учебник литературы, открывал его на самых последних страницах и читал любые рассказы, которые хотел читать. Кажется, ему это нравилось. Айлин сразу обратила внимание ровно на одно: вся кооперация в сто тринадцатой школе идет только вокруг детей, которым нравится физкультура. Среди «неудачников» и «лузеров» кооперации нет: кто в лес, кто по дрова. Одни просто прогуливают предмет, другие — Сергей и Айлин — сидят на скамейке запасных и смотрят на чью-то беготню и игру в баскетбол. Третьи, вроде Евгения, вообще остаются в классе и читают последние страницы учебников. Почему дети, которым не нравится физкультура, или у них нет к этому склонности, были в этой школе не в месте, а порознь? Хуже того, задним числом она узнала, что плохо с физкультурой было у учительницы младших классов, но та предпочитала держать язык за зубами и не навязывать своего мнения. Она даже ничего открыто не сказала Айлин: просто та двенадцать лет спустя нашла в социальной сети на фотографии признаки ее же заболевания, абсолютно такого же. В пользу этого говорило еще и косвенное поведение учительницы: она должна прийти к назначенному часу. Даже если класс в принципе отведут на физкультуру, чтобы отчитаться, поставить портфели и так далее. После этого она вообще выходила из школы на час и шла в свою какую-то съемную квартиру. Айлин наверняка не видела, говорят, что училка жила в частном секторе на улице Мусина. Глядя на эти многоэтажные домики в стиле «позднего баррокко» (в переносном смысле), облезлые, почти аварийные, возникает вопрос: за что ее так наказали? Некоторые из них также захватили псевдокоммерсанты начала девяностых со своими псевдосъемными квартирами, и ремонтировать их вовсе не собирались. Учительница так ненавидела физкультуру, даже не хотела торчать целые шестьдесят минут в классе с портфелями чужих детей: лучше в свою убогую квартиру вернется, также, не без разрешения директора школы. Кстати, у нее была умеренная квартирная агрессия: ее лицо резко менялось, если кто-то неподалеку от нее говорил слово «дом». Она не стремилась координировать неудачников и ее не волновало, что дети не склонные к физкультуре — порознь. Она, быть может, сама себе боялась признаться, что проигрывала в спорте. Ее неумелая сокращенная программа, когда дети возвращались домой, а дома были закрыты родителями — яркий пример ее педагогической безалаберности.   * * *   У нее была своя, собственная версия причин смерти отца. Эту версию никто никогда не доказывал, но она считала, что к его смерти причастен один человек с русским именем, известный как Анатолий Петрович. Когда-то ее отец работал с ним, и использовать это слово — не сказать ничего по существу дела. На фоне кризиса вылезает Петрович и еще в девяностые предлагает ему «относительно честную», но не совсем законную работу. Он выезжал с ним на ГАЗеле в разные татарские деревни и предлагал воровать неиспользуемые мельницы из закрытых или полуразвалившихся колхозов. Дамир выступал резчиком металла. Если остановит милиция — то они нашли якобы груду металла, что не имеет отношение к краденой сельскохозяйственной технике. За счет этого Петрович жировал и наел себе такое пузо, что певец Михаил Круг явно не был самым толстым человеком. Дамир занимался этой работой непостоянно, а время от времени. У Айлин следующая версия появилась еще в ее втором классе. Ее отца около 23:00 четвертого декабря две тысячи четвертого года сбил Анатолий Петрович на ГАЗеле. Дело в том, что он тогда шел по мостовой проспекта Фатыха Амирхана недалеко от местного УФМС Ново-Савиновского района. Похоже, что он избавлялся от лишнего свидетеля, и полагал, что Дамир может сотрудничать с милицией, а тем самым его долбанному бизнесу настанет конец. Затем, как она считает, Анатолий Петрович проехал вперед несколько километров от довольно большой улицы Петра Витера до Максимова, там развернулся и поехал в гараж немного другой дорогой. Иными словами, если бы кто-то видел, что Петрович кого-то сбил и разворачивается, то мог бы запомнить номерные знаки. Как говорит Айлин, за эту аварию ответственны два человека, которых и не думали судить. Сам Петрович, и какой-то его сообщник, что сообщил, где находится Дамир. И это перед зданием местного УФМС, у милиции под носом. Но их коллеги и не думали расследовать это дело. Приблизительно двенадцатого декабря две тысячи четвертого года, через неделю после похорон, мама Чулпан Бахчеева и Айлин ехали на ГАЗеле Петровича до места захоронения отца на Сухорецком кладбище. Дочке еще периода второго класса очень не понравилось то, что Петрович по каким-то причинам задерживался. Они стояли около двух или трех часов перед порогом своего дома на Гаврилова, он обещал их забрать примерно к девяти утра, а приехал в лучшем случае в двенадцать; через несколько часов. Тот объяснил это необходимостью прогрева двигателя, что занимает приблизительно полчаса, но что он делал остальное время? Айлин еще заметила, что капот ГАЗели был незначительно поврежден: она была почти уверена, что это сделал Петрович. Он ехал по окружной, чтобы не стоять в пробках. Выехал через улицу Фрунзе на Горьковское шоссе, по нему на улицу Залесную, потом по прямой и направо на автодорогу Волга, затем очень долго, долго ехал по ней, снова направо. Через несколько остановок, типа «Сады КМПО-14», от «Сады Тасма-5» свернул на проселочную влево, через небольшую церквушку опять направо, и они оказались на кладбище. На Горьковском шоссе было довольно много снега: очищались эти дороги властями хуже, они не самого главного значения. Всю дорогу она знала, что едет с убийцей, который просто не пойман, и его вряд ли поймают. Правда, несмотря на то, что он согласился довести их до могилы «коллеги с которым колымил», это вряд ли говорило о добрых намерениях. Кстати, Петрович очень любил слово «калым» (что-то вроде внеурочной или запасной работы). Вроде сам русский, а татаризмы периодически проскакивают. Полностью говорящим по-татарски его никто не видел. Петрович ненадолго выходил из машины, кажется, остановился перед какой-то бензоколонкой. До того, как он пришел, девочка сказала маме: «Ты его капот видела? И знай: он и есть убийца». После того, как он вернулся, она спросила Петровича, не строив никаких версий, почему незначительно поврежден капот его ГАЗели. Тот сказал, якобы ехал по какой-то дороге, где хулиганы бросали кирпичи и один попал в него. Объявив, что бензина хватит еще на сорок километров, он снова включил двигатель и поехал. До кладбища Дамира было полпути. Версия о кирпиче казалась очень сомнительной: почему кидали не в стекло, где водитель, а именно в капот. Кому вообще нужно бросать кирпич именно перед машиной, а не сбоку от нее. Когда первый раз приехали на могилу отца, земля была замерзшей, выпал первый снег и прокопать ее было трудно. В православии был какой-то ритуал, землю нужно было чем-то осыпать через неделю после похорон, а Чулпан в это верила. То, что отца вообще хоронят, а не кремируют, да еще с какими-то православными ритуалами, давало Айлин возможность поверить в то, что он не преступник с прямым умыслом, а введенный в заблуждение. Она знала как иногда обманывает внешность. Например, известный певец Михаил Круг, гастролировавший по российским тюрьмам, давал заключенным новую надежду — снова поверить в возможность жизни. Анатолий Петрович либо с внешностью Михаила Круга, либо не сильно от него отличавшийся, кажется, хотел сделать так, чтобы в кризис как можно больше людей оказалось за решеткой. У Айлин были русые волосы и голубые глаза (одно время она перекрасилась в брюнетку, потом побыла рыжей). Психологиня Ленар имела голубые глаза и была блондинкой. Но у них не было ничего общего. Айлин долго пыталась доказать, что у ее отца был и хороший режим, не только плохой. Ленар считала, что все это естественная реакция маленькой дочери и она будет защищать любого отца, а потом поймет. Когда Алине стало двадцать два, она не припомнит практически ни одного большого противоречия с отцом: даже его небольшая язвительность, иногда громкие приказы, иногда пару физических наказаний, не вызывало в ней большой ненависти.   * * *   Хотя мама бесила Айлин из-за своей водной фобии и псевдоутопления на пляже, однажды она преподала ей важный урок. И не про что-нибудь вроде того, как читать римские цифры на часах или немецкий алфавит. Это касалось Анатолия Петровича, когда он вместе с отцом пришел в их дом и активно разговаривал с Ляйсан. Как уже говорилось, он хотя и прибеднялся, все же был полноватым, похожим на Круга, а главное — крутил в руках сотовый телефон. Он подсел к Ляйсан и стал ей показывать, какие у него игры есть на черно-белом телефоне, вроде тетриса или чего-то другого. Айлин тогда сказала, почти спросила: — И находите же вы время на игры, Анатолий Петрович. — Да, вот так получается, нахожу. Если нечего делать — неплохой вариант! Она заметила, что этот склонный к жаргону человек, в жизни часто употреблявший слово «калым» в значении «работа» (Айлин знала это как татарское слово, обозначающее «незаконный доход»), вообще не использовал перед Ляйсан никакого сленга (но отец про него рассказывал больше). Кстати, совершенно неговорящий по-татарски человек, почему-то русский, эксплуатирует минимум одно татарское слово. Было сразу понятно, что этой семикласснице телефон Анатолия Петровича интересен больше его самого. Может ли девушку-школьницу привлечь мужчина в возрасте, особенно полный? Вряд ли. Айлин сказала об этом маме, особенно об «играх», и Чулпан ей ответила, что Петрович — врет. Он вообще не играет ни в какие игры, просто решил разыграть этот спектакль для дочерей Дамира. Кстати, «игры Петровича» на Ляйсан оказали большее впечатление, чем на Айлин. Возможно именно данный комментарий мамы заставил младшую сестру скептически воспринимать Петровича, когда он вез их на кладбище по окружной. Не исключено, что если бы Айлин поверила в «игры Петровича», она никогда бы не узнала правду об убийстве своего отца. Но она не была склонна верить только своей матери; если мать очень сильно хотела переубедить ее, то из этого ничего не получалось. По описанию тогда еще живого отца, Петрович — это человек, не склонный к мату, но сленг и вставки на татарском, периодически присутствует. Поэтому, возможно, в голову маленькой Айлин пришел вывод, что его поведение необычно, не соответствует его профилю, предоставленному отцом, а следовательно, он лжив. Это заметили все, включая маленькую Айлин, за исключением старшеклассницы Ляйсан, которую он загипнотизировал своим сотовым телефоном. Что еще запомнила Айлин (и запомнила довольно точно): это какие-то непонятные фокусы с погодой. Был декабрь две тысячи пятого. Когда они ехали на ГАЗели Петровича в декабре, через неделю после похорон выпал снег. Ближе к двадцати седьмому — тридцать первому декабрю, он сначала таял, а потом его даже на дороге не было заметно. Температура напоминала конец августа. Как будто бы уход Дамира в другой мир окончательно разорвал ее с реальностью, даже лишил хорошей погоды. Так ей казалось в то время. Хотя уже через год в той же Казане ее руки заболят от боли на морозе, когда она будет нести вместо Ляйсан одну гоночную компьютерную игру. В то время она очень много плакала, ей хотелось плакать. Отца нет, климата и погоды тем более: все это напоминает какой-то дурной сон, откуда она не может выбраться. В Казане в Ново-Савиновском районе на улице Гаврилова у них была репутация фрик-семьи — об это уже вся улица знала. О Дамире, что якобы ушел из квартиры и оставил двух дочерей. При этом никто не говорил про деда Айрата и об его необоснованных требованиях, все решили, что Дамир просто забыл об этой семье. Ожидаемый переезд в Волгоград, другая школа, наезды на детей, не имеющих отца, да еще его «темное прошлое» вообще не прибавляли Айлин оптимизма. Обязательно спросят, кем был отец, у него была и «хорошая работа» в НПО на станции 804 км, куда они ездили на электричке в лес, так что стоило ее использовать. Ее бесила и Ленар, бывшая подруга матери: у нее не только самая обрывочная информация о событиях. Но хуже того — она решила, что это правда и им нечего обсуждать. Как будто Дамир ушел из семьи сам, а не при посредничестве Айрата. Может репутацию фрик-семьи стоит делать не только из-за Дамира, но из-за завышенного мнения Айрата о самом себе? Просто он решил, что пить нельзя никогда, нигде и ни при каких условиях. Смешно, что исламистом он не был, но кажется, что какой-то из исламистов в его прошлом серьезно повлиял на его убеждения. Чулпан сама рассказала Ленар полуправду — полуложь: хотела приобрести репутацию в глазах Ленар. В результате по этой полуправде-полулжи сама Ленар обо всем и судила. По словам мамы, Чулпан сама не пускала мужа раза три. Ленар думала, что Чулпан — довольно сильная женщина. Тогда в две тысячи четвертом феминизм и смешение ролей вообще были не в моде, особенно в России. Но эти случаи происходили всего пару раз, и ни в коем случае не были решающими во влиянии на поведение отца. К тому же Чулпан действовала не сама, а чтобы ее отец не сердился, так что она не сильно тянула на ту «сильную женщину», что ее хотела видеть идиотка Ленар. В детстве ей нравились коробки с фруктовыми кашами, они казались более вкусными, чем манные. Кстати, много лет спустя, вспоминая Анатолия Петровича и его затемненную комнату на улице Академика Павлова, она сомневается, что этот человек вообще мог знать, от какой еды ее не будет тошнить. Вкус каши был знакомым, почти как дома из тех коробок, что она любила. Поэтому было понятно, что Петровичу коробку с фруктовой кашей подсунул именно ее отец. Он точно знал, что она любит есть, и отец ее кормил тем утром, а не Петрович.