Часы для Айлин

Вообще, дед представлял собой один большой парадокс. Как такой человек может прожить шестьдесят или более лет, создать семью, завести внучек. Айрат не сделал практически ничего полезного для семьи. Он часто хвалился заводской работой, сваркой деталей для Казанского вертолетного завода. После начала своего психического заболевания — еще и несуществующими военными наградами, но их просто нет. Он не имел никакого сердца. Айрат как-то сломал юлу, подаренную родителями Ляйсан еще в Советском Союзе — пятидесятилетний дед, а в игрушки не наигрался. Ладно бы просто крутил, но был бы осторожен. Осторожность — это не про Айрата. В СССР, в основном, многие работали на одном месте десятилетиями, при этом их еще не увольняли. После развала Советского Союза такая стабильность исчезла. Кажется, Айрат и раньше преуменьшал таких людей. Напротив, он хвалился своими связями сразу на нескольких заводах. Он работал на Казанском заводе «Радиоприбор» на улице Фаткулина, «Заводе металлической кровли» на Магистральной, «Казанском электромеханическом заводе» на улице Восход, и даже на «Казанском вертолетном заводе», что дал ему новую квартиру. Дело не только в его большом послужном списке. Он считал, что ему все обязаны и должны, а директора заводов особенно. Когда-то он получил производственную травму на «Казанском вертолетном заводе». Завод изрядно платил еще со времен Советского Союза, несмотря на то, что он с него ушел. Раньше он жил в Вахитовском, а не в Ново-Савиновском районе, и почти все его заводы находились там. В 1977 он вернулся на «Радиоприбор», вообще расположенный в соседнем районе, и стал ездить в Вахитовский район. После выхода на пенсию Айрат решил, что ему все должны и обязаны. Он получал за увечье от вертолетов, основную пенсию, и еще добавку за то, что он тыловик труда (когда началась война, он был старшим подростком и работал в одной части, но не был настоящим военным). И это его не устраивало. Он хотел, чтобы ему платил каждый завод, где он когда-либо работал. Одно время писал письма на разные заводы, но ему отказывали. Айрат считал, что его увечье должно компенсироваться сверхдоходами: где-то между Борисом Ельцином и Анатолием Чубайсом, или, если не между ними, то хотя бы между местным самоуправлением. Часто рассказывал про то, как писал различным местным чиновникам. Например, первому Президенту Татарстана Шаймиеву Минтимеру Шариповичу (1991 — 2010), Председателю Совета Министров Татарской АССР Садыкову Ильдусу Харисовичу (1982 — 1985), мэру города Казань Исхакову Камилю Шамильевичу (1989 — 2005). Был даже на личном приеме у последнего. Такой интерес деда к государственным чиновникам Татарстана и Казани вовсе не подкреплялся какими-нибудь нормальными целями. Например, жалобами об отсутствии детских площадок, мест в детских садах или хотя бы перегруженностью врачей в местной клинике. Кажется, таким людям пишут в основном на эти темы. Насчет детской площадки: напротив, он однажды вышел и смазал каким-то мазутом качели, держащиеся на металлических кольцах, причем досталось именно Айлин. Айрат не хотел, чтобы в его дворе дети скрипели качелями этого типа. Считал их самыми шумными, и он даже не учитывал, что жертвой будет его внучка. Основной смысл его писем: «Дал бы ты денег, мужик», и мотивация девяноста процентов его писем сводилась, в основном, к этому. Правда, чиновники пытались удовлетворять его запросы хотя бы как-то, но и не повышать притязания. Существовал и существует местный Совет ветеранов, что выплачивает тыловикам некоторые деньги. Айрат брался за все, лишь бы получить от государства как можно больше денег (хотя он не был таким уж больным, как некоторые другие) и даже слабо разбирался в вопросах того, как, кто, и почему их присылал. Местный Совет ветеранов — это что-то вроде общественной организации, не имеющей отношения к правительству. Айрат, будучи юридическим безграмотным, считал, что это что-то от Совета министров. Времена изменились, СССР развалился: в самом Союзе не существовало ни одной неправительственной организации в принципе. Он занимался электрогазосваркой, и, хотя в то время университеты и высшее образование не были распространены как таковые, у него не было даже «банального» образования вроде сельскохозяйственного. Годами его мышление формировала официальная пропаганда, идеология и советская номенклатура: если что-то скажут по телевизору — это не пропаганда, агитация или ложь. Это — правда, и всегда ей было. Хотя отец двух дочерей Дамир работал (по крайней мере, в самом начале), семья вне меньшей степени жила за счет Айрата и пенсии его жены. Он этим по-своему пользовался. Если возникали ссоры или скандалы, ему чего-то не нравилось, он говорил, что непременно напишет директору «Казанского вертолетного завода» письмо о выселении «дебоширов» из его квартиры. Даже если это его родная дочь или жена. Обычно, не писал. Учитывая, что девяноста процентов его требований удовлетворены не были, вряд ли бы кто-то стал расселять членов одной семьи. Но он непременно говорил, что был на приеме у Камиля Исхакова, неважно с каким исходом, и как тот удовлетворил его требования. Иногда он говорил, что был у Исхакова не по личным амбициям, а интересовался автобусным парком, и якобы после его многочисленных жалоб автобусный парк Казани обновили. Правда ли это — после того, как он умер, никто точно не знает. Айлин однажды сказала об этом школьному учителю, но добавила, вряд ли один Айрат интересовался автобусным парком. И при этом, кто именно это все требует. Айрат Исмаилов не является почетным жителем ни Татарстана, ни хотя бы Казани. Рядовой рабочий с рядовым увечьем подавляющему большинству чиновников был не интересен: он получал то, что должен, но другое требовало бы абсолютно других заслуг. Айрат Исмаилов не кавалер ордера «За заслуги перед Отечеством». И заслуг особых, не просто трудовых или от работы в тылу, а принципиальных, стратегических, государственных, у него нет. Несмотря на различные письма, присылаемые ответы то от мэра Исхакова, то еще от кого-нибудь, за пятнадцать лет в дом Бахчеевых не пришел ни один журналист. Правда, его когда-то напечатали в две тысячи пятом году, когда Айлин была в третьем классе, а он посетил «Казанский вертолетный завод». Но тут дело было в другом: журналисты одной местной газеты решили зайти на этот завод и увидели «самого разговорчивого пенсионера». Разумеется, что интервью чаще всего берут именно у таких амбициозных, подобных ему людей. После этого интервью он несколько раз показывал фрагмент газеты со своей фотографией, особенно если в дом приходили какие-нибудь гости (обычно, не с визитом к Айрату, например, сестра его жены Раиса). Справедливости ради, в газете был не фрагмент в один-два абзаца, а полноценное интервью (хотя, может быть и стоило ограничиться фрагментом). Несмотря на то, что этот «самый разговорчивый пенсионер» в очередной раз приехал «жаловаться» на «Казанский вертолетный завод», интервью получилось абсолютно другого характера: о трудовых заслугах перед заводом. Айрат обладал настолько высокой самооценкой, что любое упоминание либо его имени, либо его самого «сойдет и так». Неважно, что его жалобы озвучены не были, неважно, что их не напечатали, неважно, что толк разговора изменен. Главное: там сам Айрат Исмаилов собственной персоной. Вы могли бы подумать, что Айрат, наверное, был клиническим паранойяльным пациентом, но и тут мимо: он просто обладал завышенной самооценкой, в каком-либо принудительном лечении не нуждался (кроме самых последних лет), и иногда его жалобы имели смысл. Когда он получил квартиру в девяноста втором, примерно в конце девяностых — начале нулевых, это был один или два дома по адресу: Ново-Савиновский район, улица Гаврилова, дома пятьдесят семь и девять. Частные застройщики среди строительных компаний захотели достроить к их дому другие здания. То есть дом пятьдесят шесть будет расширен: к одному хотели присоединить еще четыре многоэтажки, а теоретически может и больше. Интересно, что оригинальный пятьдесят шестой дом вообще стоял за углом и не имел отношения к этой застройке. Это решение не устраивало жильцов, ведь в этом случае резко увеличится квартирная плата, когда соседи дома пятьдесят шесть, первого и единственного пятьдесят шесть, должны платить за пятьдесят шесть — дополнение от первого до четвертого, и наоборот. За подъезды жильцов, в которые захотел подселить частный застройщик. С которыми сами жители даже не общаются и не знают их. Когда на Гаврилова перед домом пятьдесят девять появился первый плитовоз и уже стоял кран по соседству, Айрат мешал их проезду. — Во-первых, вы портите укладку асфальта, — говорил Айрат так, что его на восьмом этаже было слышно. Водители плитовозов были настолько суровы, что часто проезжали по три штуки, из них только один стоял на асфальте, а остальные заезжали за бордюры. — Во-вторых, вы не имеете права ничего здесь достраивать без разрешения «Казанского вертолетного завода». — Дедок! — громко отвечал легкомысленный водитель плитовоза среднего возраста из высокой кабины. — Так я этого и не знаю! Строительная компания меня просто наняла на работу. Если у них нет какого-то разрешения, пусть «Казанский вертолетный завод» подает на них в суд. Я простой рабочий, не более. — И подаст! Завтра письмо будет лежать у кого надо. — А насчет асфальта, я согласен просто становиться в очередь. Все равно крановщик не работает с тремя плитовозами одновременно, так что с вами согласен, дедок. Юридически, застройщик действовал законно. Фактически, возникла правовая коллизия между де-факто и де-юре. Де-юре квартиру нужно приватизировать и после этого жилец не обязан платить за все подъезды присоединенного дома. Де-факто, в конце девяностых и начале нулевых это стоило настолько дорого, в том числе и из-за налогов, что позволить это могли только предприниматели. Подавляющее большинство обычных физических лиц было вовсе не заинтересовано в приватизации квартир. В двухтысячном году жители дома пятьдесят девять на Гаврилова (в основном, состоящие из пенсионеров и ровесников Айрата) устроили несколько митингов в разных частях города с просьбой к администрации вмешаться и остановить агрессивность частных застройщиков на их улице. Стояли на площади Султана Галиева, потом на площади Тукая, в Советском районе на одноименной площади, и там же — на Комсомольской. Наконец, устроили митинг перед зданием Управления Министерства Юстиции РФ по Республике Татарстан на Космонавтов. Все это сопровождалось многочисленными письмами в различные инстанции, администрации это надоело, и они приняли компромиссное решение, устраивающее и частного застройщика, и жильцов. Дом пятьдесят девять не будет расширен так, как этого сначала «хотел» застройщик, но ему будут присвоены разные корпуса. Для жильцов отличаться не будет ничего, кроме внешнего, расширенного облика, а владельцы квартир первого корпуса не должны будут платить за четвертый. Теперь Айлин жила не в Ново-Савиновском районе в доме пятьдесят девять, а в доме пятьдесят шесть, корпус два. Конечно же, Айрат Исмаилов вспоминал эту историю и безусловно говорил, что это его личная заслуга и «его людей». Да, он принимал участие в митингах. На всех этих митингах Айрат и там был самым разговорчивым, но он не был инициатором. В доме пятьдесят девять, ныне пятьдесят шесть второго корпуса, проживало два юриста, и скорее на решение администрации повлияли грамотно составленные письма, нежели неумное брюзжание какого-то бывшего рабочего с трудовым увечьем на фоне таких же пенсионеров. Если бы спросили, почему частный застройщик, желая расширять чей-то дом с «бо́льшим свободным местом», заранее не подумал об этом, то вы просто не знаете, как делался бизнес в лихие девяностые. Этим словом сейчас объединяют время, состоящее из коммерциализации бывшего советского общества, выражающееся в том, что советский способ ведения бизнеса устарел, но новый еще не был выработан. * * * По врачам ее водили часто, в том числе и потому, что она не разговаривала до пяти лет после падения. Однажды, они ее спросили: — Как тебя зовут? — Айлин Бахчеева. — Где ты живешь? Это предполагало, что она должна знать точный адрес с точностью до квартиры, по крайней мере, в России так принято. — Я живу в России, Республика Татарстан, Казань, в Ново-Савиновском районе, в доме пятьдесят шесть, корпус два... — Ты не помнишь, где ты живешь? — Айлин очень удивил ответ доктора, так как адрес она помнила дословно. — У нас написано «Ново-Савиновский район, дом пятьдесят девять». Какие корпуса в доме пятьдесят шесть? Я была там вроде не так недавно. — Извините, наш дом пятьдесят девять строители присоединили к пятидесяти шестому вместе с администрацией, — говорила Чулпан. — Я думала, вы в курсе последних новостей. Айлин было очень больно слышать, что ее адрес не узнают, ведь дети, незнающие своих адресов — самые глупые, банальные, дурацкие, и их ненавидят все — от взрослых до детей, но главное — врачи... Так она узнала, что в Свидетельстве о рождении упоминается дом, которого сейчас никаким образом не существует на бумаге, поскольку его присоединили к другой цифре после многочисленных достроек и дали номер корпуса. Иногда Айлин думала, что внутренне мертва. Почему? Она родилась в доме, который испарился. Ее настоящий отец — человек, который тоже испарился. Там где же доказательства, что Айлин вообще живет? * * *   Когда умер Дамир и его уже похоронили, а это было между вторым и третьем классом, она не могла заснуть без мамы. В пустой комнате ей казалось, что она слышит его дыхание, что он словно дотрагивается до нее, что в постели кто-то еще. Вместе с мамой она может и слышала третье дыхание, но на фоне маминого, оно становилось тише, слабее, и она старалась сконцентрироваться на ней. Потом этот эффект пропал. Когда дыхание исчезло, через пару лет ночью она заметила странность с часами: они то идут нормально, то идут чуть медленнее, то как будто кто-то вообще останавливает часовую стрелку. Один раз она услышала один шаг в прихожей, как будто постороннего, но это был абсурд: он с потолка что ли свалился, чтобы его сделать? Как он мог быть услышан, если там никого не было, а чтобы войти в дом нужно больше шагов? Начитавшись психологических книжек, она решила, что это была просто паническая атака, спровоцированная стрессом, связанным со смертью родителя (это было небезопасно говорить реальным психологам: могут покарать, а не помочь, особенно в России).