Часы для Айлин

Когда наступила осень 2007 Айлин и Чулпан ходили по всяким чиновникам и собирали документы. Мама наивно думала, что изоляция, может быть, приобретение опыта в закрытом учреждении, зато «сохранение оригинальных учебников», поможет ей учиться лучше. В декабре, однако, Айлин перестала ходить в школу: она была даже убрана из школы №113. 27 декабря 2007 года Айлин рано легла, проснулась очень рано, около 6:30. Мама сказала, согласно справке от чиновников, им было нужно в здание Администрации Авиастроительного и Ново-Савиновского районов на Волгоградской, 32. Там мама поставила основные подписи, и уже днем, около 15:00, Айлин вместе с мамой и бабушкой направлялись в школу-интернат №1. Они познакомились с воспитателями, и им они показались довольно хорошими людьми, которые будут присматривать за Алиной. С этого дня Айлин становится Алиной: не совсем понятно почему, но татарские и национальные имена в учреждении были запрещены. Воспитатели отказывались называть ее иначе как Алина. С этого момента Айлин поняла, что Казань немного сложнее, чем она представляла. Многие татары имеют два имени: одно татарское, другое русское. Обычно, русским именем является русификация: Айлин — Алина, но иногда татары имеют русское имя, никак не связанное с оригиналом, например Аида — Анна (сходство только в начальной букве), Ляйсан — Олеся, Наиля — Нина. Например, ее бабушку Наилю иногда называли Нина. Воспитательницу Аиду, татарскую по паспорту, часто ради большей русификации звали Анна. Они шли перед зданием интерната. Мысли Алины были туманны. Она не знала, что ее ждет. Наиля и Чулпан оживленно разговаривали с Анной, безусловно, встал вопрос о Ленар. — Анна, скажите, вы знаете Ленар Билятдинову? У нее какая-то племянница работает в этом интернате. — Чулпан, вы хотите сказать Елену Белову? Она давно изменила имя, ее так только друзья называют. — Анна говорила, а Алина думала: «Ах, эта дура еще русификацией имени пользуется». Она бесит ее под любым именем после той истории про пролитые слезы на водолазку в таком количестве, словно окунули для рекламы стирального порошка. — Да, ее племянница — директор этого заведения. — Она будет уважать нашу дочь? — Я скажу. После такой ненавязчивой беседы, мама и бабушка последний раз попрощались с Алиной, а она вошла в корпус. Теперь она будет спать вместе с какими-то девицами, которых совершенно не знает, хотя, конечно, всегда можно познакомиться. Ей помогли застелить кровать и она разместилась в левом углу. В это время там был тихий час, все спали. Но Алина не привыкла к такому режиму, она просто лежала, смотрела и скучала. Она ждала долго, примерно два часа, и ей стало ужасно скучно. Теперь уже было около 19:00, а окна темнели. Были зимние каникулы, и они пока не учились. Первой проснулась соседка в правом углу, поняла, что новенькая не спит, подошла к ней. Она спросила ее шепотом: — У тебя сигареты есть? — Нет. — А вообще, ты куришь? — Нет, — она совершенно не удивила Алину, именно так вела себя Ляйсан. Объявили ужин и подали какую-то горячую кашу. Алина не привыкла есть горячую еду, причем, вообще. Она не привыкла дуть, она не привыкла ждать. Но все ели, причем, такое ощущение, что их рот не горел. Чай Алине показался не сладким, как будто в нем не было сахара. Может быть, в нем было мало сахара. Алина была новенькой, и она им была абсолютно неизвестна. Девицы из ее комнаты сказали ей, что она абсолютно не умеет заправлять кровать, впрочем, никогда не поздно учиться новому. Алина сначала стояла в этой комнате. Их позвали в игровую комнату. Стояла она там довольно долго, может быть, около получаса. Поняв, что стоять так можно вечно, она присела на корточки. Впервые ей нужно было принимать собственные решения, совершенно не спрашивая маму. Чулпан запретила бы ей садиться при открытой форточке. На большой полке, прибитой сверху, очень высоко стоял телевизор, не намного больше, чем тот, который когда-то купил Дамир, еще не плотно сотрудничающий с Петровичем, и не ушедший в очередной запой. Ниже него стоял старый видеомагнитофон. Полка кассет лежала на нем же. — Как тебя зовут? — Алина, — она поняла, что использовать местное имя не стоит, так ей сказала еще Анна-Аида, для большинства просто Анна. — У тебя есть прозвище? Алина затихла, она не совсем была уверена в том, как ответить на этот вопрос. У нее не было прозвища, по крайней мере, в классическом смысле этого слова: то, что заменяет имя. Но у нее был никнейм, которым она подписывала профили в играх: KPD, что отсылает на коэффициент полезного действия. — Я точно не знаю, — сказала она первое, что пришло в голову и тут же показавшееся ей глупым. — В смысле, я имею в виду, я... Оно было, но не устоялось. Меня называли всего пару раз и я не уверена, что буду на него откликаться. — Нет, вы смотрите, — сказал один четырнадцатилетний белый подросток, тянувший на мордоворота, несмотря на возраст. Перед Алиной сидела еще какая-то смуглая девица в полупорваной зеленой юбке и кофте. — Она точно не знает. Между ними протиснулся еще один парень, блондин. Он разговаривал детско-хриплым голосом, его тембр голоса имел отдаленные черты с Сергеем в прошлой школе, а вот предыдущего на улице она бы точно приняла за взрослого. Блондин сказал: — А есть ли какие-нибудь вещи, которые ты точно знаешь? Что ты вообще знаешь? Ситуация, которая происходила между абсолютно незнакомыми воспитанниками, казалась странной до безобразия. То ли они угрожали ей, то ли шутили, но диалог не складывался. У них были сжатые кулаки и явно не просто так. — Давайте я расскажу немного о себе, лады? Они промолчали, и она решила, что они согласны. — Из мультфильмов в раннем детстве нравились «Том и Джерри», даже не знаю, почему. Наверно, потому что напоминают нас двоих — младшую и старшую сестру. Она всегда была с характером. Нравился «Алладин», но не советская «Лампа Алладина». Не помню, смотрела ли точно до конца полнометражку: вполне возможно, что смотрела, но забыла. Мультсериал, который шел, когда мне было семь лет, тоже помню, приглянулся мне почему-то этот бродящий бедняк. «Чип и Дейл» помню немного, тем более отрывок старшая сестра записывала на кассету, воспринимала — никак. Всегда отмечала совпадение обстановки, внешности персонажей. Мультяшки то реальных людей напоминали — наш изначальный директор первой школы чем-то смахивал на Скиннера из «Симпсонов» — то видела какие-нибудь предметы, похожие на наши. Например, в «Том и Джерри» есть эпизод с настольным синим радио, такое же, только приделанное к стене, раньше висело у нас. В «Ох уж эти детки!» видела старый телевизор без пульта ДУ, похожий на наш «Рекорд», и поняла, что они, по всей видимости, были не только в СССР, но, возможно, по всему миру. Музыку из «Красотки», а точнее заглавную тему, помню еще в 2001-2002, а это не более 6-7 лет. Слова слышала как We are women, хотя там, кажется, что-то другое. — Смотри-ка, а она крутая, а! — сказал подросток-мордоворот. — «Коммандос» ей нравится, еще скажи, что ты поклонница Брюса Уиллиса и Арнольда Шварценеггера? — Да, особенно третьей части «Крепкого орешка», которую я посмотрела самой первой. Вы не хотите немного юмора? Алина старалась не обсуждать фильмы, которые были в черном списке, а именно «Убить Билла» и «Терминатор». Шварценеггер, как известно, снялся в последнем, так что она его умышленно пропустила. — Ты еще и анекдоты строчишь? — спросил блондин, но в действительности выстроившихся школьников перед ней было больше, чем эти трое. — Не совсем, но думаю, вам понравится. Как вам идея такой игры: принять вымышленные имена? — А что за имена? — Ну, я просто сравниваю реальных людей с киношными и мультипликационными персонажами, и мне, зачастую, в одних лицах видятся другие, понимаете? — она указала пальцем на блондина. — Вот тебя как зовут? — Вообще-то, Павел. — А назовем тебя Джек. — Почему, Джек? Я вроде не похож на того пирата. — Да нет, был другой фильм. Там блондин такой был немного агрессивный, вроде на тебя похож, — она использовала компьютерную игру, а не фильм. Не была уверена, что у них вообще был компьютер, и пыталась сочинить вымысел по мотивам, все равно они не могли смотреть все фильмы. — Угонял машины, отжимал их у разных людей, у тех, кто на переходе остановился. Но однажды с ним произошел смешной косяк: он где-то остановился, вышел отлить, а потом у него вторично угнали ту машину, которую он прежде угнал. И он понял, что машину кто-то завел, бежит за машиной, а она все дальше и дальше. У него уже силы кончились бежать, и он сказал: «По крайней мере, мою малышку увел не какой-то там урод». Подросток-мордоворот улыбнулся, затем стал хихикать, и повернулся к Павлу. — А чего, похоже Алине понравился блондинистый водила-гомосек, который любит автомобили больше, чем женщин. И она, кажется, считает, что ты на него похож. Алине захотелось почесать нос, а Павел дал ей по лбу. — Очень смешно! — грозно сказал Павел. — Блондин! Угонщик автомобилей! Гомосек! Просто лох и тупица! Каждый раз, когда он делал паузу, он бил ее по лбу. Теперь она видела перед собой уже пятерых. Подросток-мордоворот, блондин Павел, девица в полупорваной зеленой юбке, еще какой-то статист, внешний вид которого ей вообще ничего не говорил. Другой девицей была какая-то в черном платье, но Алина ее не видела в той комнате. Она спала где-то еще. Они обратились к ней. — Меня вообще Кристина зовут, — сказала девица-смуглянка. — А по твоему идиотскому прозвищу не знаю, — смуглянка подняла брови наверх. Алина быстро поняла, что мордоворот в этой кампании был самым главным, отчасти потому, что он был самым сильным по комплекции. Он сказал: — Небось, она думает, что твоя внешность ей напоминает цыганку-воровку, которую подобрали на вокзале, — сказал мордоворот и усмехнулся. — Скорее всего, из какого-нибудь отечественного сериала. — Это так? — к Алине обратилась Кристина, выставив кулак и готовясь ударить, как будто это только что сказала Алина, а не кто-то еще. — Но я этого не говорила, — поняв, что шутить и спорить с этими подростками бесполезно, она отмахивалась. — Но тебе Павел какого-то водятла-гомосека напоминает, скорее всего из второсортной комедии, — сказала Кристина. — Ты не смотрела этот фильм, и не вправе судить о контексте роли. Ну да, блондин облажался, но машину-то потом вернул. — А ты Павла первый раз видишь, и уже даешь ему какое-то имя. Подросток-мордоворот усмехался, наблюдая за диалогом, и сказал: — Алина, а я какого-нибудь киноактера напоминаю? — спросил он явно с лестной интонацией. — Если напоминаю, то скажи. Чего, я готов услышать сравнение. Поскольку в голове Алины ничего, кроме слова «мордоворот» не крутилось, она затихла. Алина решила, что надо придумать чего-нибудь другое, но она совсем ничего не знала об этом подростке. Она знала, что ее отец пострадал от Анатолия Петровича, который с высокой долей вероятности убил ее отца, и она никогда не допустит шутить об убийстве. Хотя, ее отец был обвинен в совершении кражи, которой просто не было. А что если Павел серьезно пострадал от воров? Что, если родители его были лишены квартиры черными риелторами, тем более, что она слышала об этом в газете? — Я предпочту не отвечать на этот вопрос, — сказала ему Алина. — У Минакова, похоже, еще более худшая роль, чем у рыжика, — Алина не понимала, почему эта девица называет блондина рыжиком, но она постоянно так к нему обращалась. Все ее дни присутствия в школе-интернате. — А какая роль у моего двойника, Алина? Скажи, а? Меня ничего не удивит. Продавец наркотиков? Работорговец? Морской пират? — Я не буду отвечать. — Эгегей! — воскликнула Кристина в зеленой юбке, как тот клоун Красти из «Симпсонов». — Похоже, Минаков ей просто не нравится, а в тебя, рыжик, она влюбилась с первого взгляда! — Да пошла она на все четыре стороны! — Рот закрой, порву, — сказал подросток-мордоворот и, похоже, не шутил. Алина поняла, что мордоворот, возможно, мог пострадать от педофила, и это в ее двенадцать лет. Семья часто следила за криминальной хроникой, и это не было для нее секретом. — Я хочу услышать ответ Алины, а не тебя. — Я точно не знаю. — Как это ты точно не знаешь, если хотела отвечать? Значит, тебе известен конкретный ответ. — Предположим, ты был настолько неоднозначным, что не посмотрев этот фильм, ты никогда не поймешь, положителен ли этот персонаж или отрицателен, — Айлин уже занялась чисто вымыслом. По правде говоря, киноактера ей напоминал только Павел, тот, который был в видеоролике игры, а не все остальные. Может быть, девица в зеленой юбке еще, немного. Хотя посмотри ролик из этой игры, она не найдет на себя ничего похожего в плане характера. Слово «мордоворот» или «бугай» ей говорить в его сторону совсем не хотелось. — Эй, да кажется, она послала Павла, которого похоже начала ненавидеть с первого взгляда, а вот в Минакова она влюбилась. Что-то она не сильно хочет говорить о его роле в кино, — сказала Кристина в зеленой юбке и усмехнулась. — Ты любишь Минакова? Ну, признайся, походу это так. — Я точно не знаю. Это от него зависит. — Похоже, она хочет, чтобы Минаков ее добился, — заявила девица в черном платье. — А поскольку ты ее не добивался, она тебя буксует, как летние покрышки на заснеженной дороге. Алина поняла, что большинство шуток, которые она знала, были криминальными. В основном, ее развлекал так родной отец, который ныне был убит. Теперь, кажется, что большинство их шуток — какие-то дурацкие любвеобильные, как будто они верят в любовь с первого взгляда. То ли верят, то ли также, как Алина, отчасти верят, а отчасти играют в свою роль. По большому счету, Алина и позже думала, что так оно все и происходит у большинства людей. Продолжая задавать вопросы, ее избивали то Павел, то Кристина, то мордоворот по фамилии Минаков (его кто-то назвал, возможно, Павел). Она поняла, что не может верить этим людям. Они только говорят о любви, но скорее всего, никого не любят. Наконец, подростки увлеклись каким-то музыкальным клипом, и объявили вечер танцев. Алина совсем не умела танцевать, думала, что над ней скорее всего будут смеяться, но ее быстрее изобьют, если она откажется. Алина прыгала, совершала волнистые движения талией, а еще она использовала ноги. Она волнистыми движениями быстро ходила слева направо, и похоже, подросткам это понравилось. Чуть не сбила кого-то еще, но с ней не дрались. — А, смотри, — сказала Кристина. — Алина у нас посредственно шутит, а вот танцует на зависть другим. Хотя самой Алине хотелось просто провалиться куда-нибудь. Этот позор еще кто-то танцами называет? Она просто быстро ходит слева направо, ну да, волнистыми движениями. Вроде не пьяная, слишком быстрая для того, чтобы быть пьяной. Но разве это «правильно» и рудиментарно? — Есть идите! — громко сказала Кристина, что это можно было услышать в любой точке комнаты, если не вообще на всем первом этаже. Алина поняла, что здесь кормят четыре раза: завтрак, обед, полдник и ужин. И то, что она приняла за ужин, на самом деле было полдником. У Алины не было зеркала, она не знает, как выглядело ее лицо. Но поскольку ей было больно после их ударов, она бы не удивилась, что ее кожа покраснела. После конечного ужина они должны, по идеи, спать. Правда же заключалась в том, что воспитатели постоянно вели свои разговоры, полной тишины после отбоя не было. Они разговаривали и во время сиесты (дневного сна), и во время отбоя. Первый день Алины перед отходом ко сну. Она только плакала и плакала. Помощи ждать неоткуда. Мама не придет, отца несколько лет назад убили, Ляйсан ее «кинула», поступив в «элитный» университет в Волгограде. Впрочем, от нее помощи не дождешься и в лучшее время. Алина открыла свой столик, достала оттуда пакет с записной книжкой и ручкой, написала что-то, потом стерла. Ее настроение не менялось. Лицо было заплаканным, ожидания — пессимистичными, надежд — почти никаких, равно как и планов. Она услышала: — Перестань там шуршать. Мы знаем, что ты не спишь. Алина точно не помнит, что писала на бумагу. Было ли это слово «помоги мне», какие-то стихи, или какая-то жалоба. Это ушло вместе с ее прошлым. Она точно помнит, что ее выезд пришелся на понедельник (возможно, один из самых трудных в ее жизни), следующий день был вторником, новый 2008 год выпал на среду, а первое января — на четверг. Из-за памятной даты запомнить первые дни недели не составляло труда. Она перестала плакать. Не потому, что она была слишком уж сильной. Потому что, скорее всего, любой человек в любой ситуации рано или поздно успокаивается. Свет выключили во всем заведении, даже в коридоре он не горел. Это испугало Алину: не потому, что она боялась темноты, а потому что темнота резко увеличивала вероятность галлюцинаций. Галлюцинации — это все, конец, стоп-сигнал. Не хватало, чтобы увидели ее здесь, смотрящую в какую-то точку, где ничего нет, или отвечающую кому-то, кого на самом деле нет. Алина закрыла глаза и мучительно пыталась уснуть, тем более, что в полной темноте и при почти полной тишине, кроме разве что стуков ее сердца и дыхания, это не составит проблемы. Через некоторое время она так и уснула. Ей повезло, может она и встретилась с неадекватными подростками, но не с галлюцинациями.