Часы для Айлин

Проснулась она на следующий день от того, что в комнате включили свет, и ярко-желтый луч проник в ее глаза. Женский голос громко сказал: — Подъем, сон окончен! На завтрак была какая-то огненная гречневая каша. Все уже покинули кухню. Работавшая в эту смену Анна-Аида выносила маленькие кружки из серой эмали, маленькие тарелки и ставила такие же маленькие стулья из покрашенного белого дерева. Алине они напоминали ее советские стулья в казанской квартире, только меньшего размера и рассчитанные на детей. Алине было не очень приятно: на кухне только она, других воспитанников нет, все уже играют в так называемой игровой комнате. Хотя среди их игр с непонятными шутками, кулаками, оскорблениями, не было разве что отниманий мелочи. Денег ведь ни у кого нет. Алина пыталась отчасти дуть гречневую кашу, отчасти, морщась от боли, проглатывать и так горячее. Она так может и к обеду ничего не съесть. Наконец, испытывая мучительную боль, она покидает кухню и идет в игровую комнату. О тарелках и стульях можно было не волноваться: Анна-Аида подберет и без нее. Она пришла в игровую комнату утром: зимние каникулы она фактически жила в этой комнате. По телевизору передавали клип, где в тюремной обстановке какой-то рэпер читает текст. Алина подумала: «Да, пап, все повторяется. Сначала тебя посадили, а теперь и меня. Разве что не хватает наручников и кандалов». Сегодня Алина усмехнулась бы этой мысли, но тогда ей совсем не хотелось смеяться. Неожиданно Анна-Аида позвала Алину к директору школы-интерната. — Алина, тебя вызывает директор интерната. — Зачем? Я что, в чем-то виновата? — Да ни в чем ты не виновата, она хочет поговорить. «Родственница Ленар Билятдиновой хочет с ней поговорить? Зачем?» Какой вообще может быть разговор с ее противниками? Анна-Аида взяла ее за руку и отвела в кабинет директрисы. Прямой причины для этого не было, значит, надо действовать по ситуации. Но зная, какой «подругой семьи» была Ленар, ничего говорить ей она не будет. Кабинет находился перед входной дверью в следующем коридоре. Оттуда, откуда Алина шла, он был слева. При входе в заведение он вообще-то был справа. Анна-Аида посадила ее в кресло, и ушла, оставив наедине. Алина увидела перед собой абсолютно неинтересную, сухую, тощую женщину среднего возраста. Как будто Ленар больше повезло с внешностью, чем ей, но, разумеется, Алина об этом ей не сказала. — Здравствуй, Алина. Как тебе в нашем заведении? На полсекунды сама Алина задумалась, потому что она не знала, как ответить на этот вопрос. — Непривычно, но я быстро привыкаю к изменениям, — сказала Алина притихшим, но уверенным голосом. У нее никогда не было смущения перед людьми, чужой человек, или первый раз видит — это не так важно. Если бы было, она бы не позволила так шутить с подростками. — Надеюсь, тебе здесь понравится, — Алине не нравилось это непонятное панибратство, и она хотела узнать настоящую причину разговора. В кабинет директора не приглашают просто так. Ждала она недолго, уже следующий вопрос выдавал ее планы с головой. — Как ты думаешь, какова твоя настоящая причина проживания в этом заведении? Ей хотелось ответить в духе: «Повторение сценария фильма „Убить Билла“, а именно его начала. Где Дэвид Кэрадин говорит Уме Турман, что она зря считает его садистом, и он совершает самый мазохистский поступок. Ведь неважно, что ее запихнула сюда Ленар, неважно, что она заставила ее страдать. Главное, что это якобы пойдет ей на пользу. Хотя даже если и пойдет, то лет через десять, а в ближайшие 2-3 года она все равно не увидит улучшения жизни от пребывания здесь». Этот фильм был в черном списке еще и по другой причине: напавший на нее мужчина в 3 года был знакомым семьи. Если Алина заявит о том, что этот фильм — ее любимый, в фильме он может узнать свой грешок десятилетней давности, и когда они останутся одни, повторить это. Только на этот раз она умрет. Она точно знала, что это не Дамир. Алина никак не ответила на этот вопрос. Она помнит, как сама Ленар реагировала на такие вопросы, и попыталась скопировать ее, просто помолчав. Она всегда считала, что жизнь должна быть устроена по правилу: «Ты — мне, я — тебе». Если бы Ленар рассказала ей хоть что-то о своей сестре, она бы отвечала иначе, ибо нельзя дружить в одностороннем порядке. — Нам есть что обсудить? — переспросила директриса. — Нет, нам нечего обсуждать. Я не знаю, зачем вы вообще меня пригласили. — Ладно, можешь идти. Скорее всего, разговор с директрисой школы-интерната был устроен с той целью, чтобы выпутать у Алины что-нибудь новое. Да только не получилось: Ленар уже была «подругой семьи» и не стоит спрашивать у нее что-либо новое. Она и так все знает. Еще несколько раз в другие дни она приглашала Алину к себе, спрашивая о настоящей причине пребывания в этом заведении. Алина никак не отвечала. Второй день. Алина ушла в игровую комнату. К ней подсел какой-то паренек и сказал: «А вот этот, какой мимо прошел, он не долбоеб? Ты ведь точно не знаешь?» Алина отрицательно кивала. Наконец, рядом прошел какой-то другой блондин и сказал: — Ты это говорила или он? — Он. Он тут, походу, никого не уважает: на каждого говорит то мудак, то мудозвон, то дебилоид, то еще что-нибудь. Между ними началась драка. — Ах, ты тупой скотоеб. Я тебе щас въебу, ты понял, а? Паренек дал ему в подбородок, тот аж пошатнулся, а «воспитав» его — пошел в другую часть игровой комнаты. Алина думала, что этот блондин, походу, то ли приехал вместе с ней, только утром, то ли решил проверить, кто здесь больший дурачок. А то вдруг Алина дура, и ее не учат предыдущие ошибки. Она немного играла роль девицы, которую вообще бьют первый раз. Совершенно не позволяла им узнать, что они не первые, кто ее оскорбляет. Если бы они узнали, это усложнило ее жизнь в этом заведении. Поскольку наступал новый год, по всей школе-интернату была шумиха, связанная с новогодними стихами. У Алины было кое-что, в связи с чем они подозревали, что она, возможно, полная дура. Мама послала ее с двойной парой штанов, сверху от пижамы белые, точнее — белые, слинявшие до желтых, на них — другие, черные. Готовясь ко сну, она совсем запуталась в них, но больше черные на белые никогда не одела. Каждый учил новогодние стихи, хотя некоторые только делали вид, что учили. Кристина сказала: — Девчонки, да какие ей стихи, она и в штанах своих не разберется, а мы ее учить чего-то заставляем. Перед сном во второй день ее вырвало возле своей кровати. Кто-то из воспитателей принес ведро, а кто-то из соседок дал ей по лбу. Возможно, Елена (девица в черном платье), она была ближе. Алине было вдвойне неудобно из-за того, что она казалась неуклюжей в своих двойных штанах, и не очень понимала, как же заправить кровать, но против мамы не поспоришь. В первом случае, она предложила надеть ей это дерьмо. Во втором случае, не учила ее это делать, но для кого-то другого это «крайне важно». В ночь третьего дня Алина проснулась около часа и захотела в туалет. Свет в коридоре горел: зачем его тогда отключали, Алина не знает, может быть, отключили на самой подстанции, а не в заведении. Она сначала самовольно прошла в сторону туалета в конце коридора, слева от игровой комнаты. Но она была закрыта! Затем она побежала в обратную сторону и попыталась разбудить воспитательницу. Пока она шла (а торопиться воспитательница не очень хотела), Алина по дороге наложила дерьма. Правда, не очень сильно. Примерно две или три чайные ложки, воспитательница открыла дверь, Алина там просто посидела минуту, потом вымыла руки и, как ни в чем не бывало, вышла. Алина совсем не понимала, как она заснет с грязными штанами, но она просто закрыла глаза, легла на живот, чтобы дальше ничего не размазывать и уснула. Проснулась она в трусах, но без штанов. Перед ее лицом была Кристина: — Мне кажется, ты обосралась, Алина. Чего, во сне? Слишком крепко спишь? — Не твое дело, отстань, — фыркнула Алина. — В твоем ящике лежали вторые, черные. Одевайся, я тебе кое-что покажу. — Ладно, — сказала Алина и натянула черные штаны. — Кровать я могу заправить, пойдем к туалету, кое-что тебе покажу. Когда они входили в дверь туалета, там было две двери. Слева находилась ванная, а справа — напольный туалет с тремя дырками без кабинок. Нормальных унитазов здесь не было, как и во всех прочих заведениях. Алина и Кристина зашли в комнату слева. Какой-то подросток стирает ее белые штаны. Да что здесь вообще происходит? Алина взяла руку Кристины, не побоясь ее реакции, вышла к двум дверям, где также была раковина, но без зеркала. — Кристина, почему какой-то мальчик стирает мои штаны? Он что тут, прачкой нанимался? — А здесь такие законы, Алина. Это этот дебилоид, который просил тебя на того сказать. Он сказал — тот ему огреб, а теперь пусть исполняет, — сказала Кристина пока мыла руки. — Впрочем, если ты хочешь его простить и стирать сама... — Да не хочу я никого прощать. Работа есть работа, наказание есть наказание. Пусть «трудится», — сказала Алина с нетипичным для ее двенадцатилетнего возраста цинизмом, смотря сначала в спину, а потом и в лицо Кристины. Затем, она перешла к умывальнику и сама мыла руки. — Знаешь что, Алина? Я одно пытаюсь понять: откуда ты такая нарисовалась? Почему ты здесь? — Не поймешь. — Возможно, это ты многого здесь не поймешь. Тебя это даже удивляет, — значит хорошо играет роль. Якобы из полностью благополучной семьи, которая, скажем разорилась. — А тебя удивит истинный ответ на этот вопрос. Ты мне на этот вопрос первой не ответишь, неужели это так важно? Ты увидела, как я обосралась, тебе этого мало, и ты просишь продолжения? — Ты сама меня не поймешь, так что иди ты на хер со своими объяснениями, а? Дверь туалета открыла воспитательница, но не Анна-Аида. Алина ее не знала. Она была какой-то смуглой, почти негром, хотя и говорила грамотно. Может, ее отец откуда-нибудь с Индии? Воспитательница зашла в дверь ванны, и вышвырнула этого подростка. — Пошел на хер отсюда, дебил, — громко сказала она подростку. Теперь Алина поняла, что школы-интернаты живут по специфическим «законам». Под законом подразумевались скорее «понятия» и это явно были не те законы, о которых рассказывают в телепрограмме «Человек и закон», а она смотрит ее еще с шести лет. Одни законы у детей и подростков, другие как бы у воспитателей. Кристина поймала этого дебилоида, как она его сама назвала, и решила его наказать, заставив стирать грязные штаны Алины, которые стянула с нее пока та спала. Но стирать ему недолго — ровно до тех пор, пока воспитательница не вошла в ванную. Воспитательница сказала Кристине: — Иди руки мой и к завтраку. — Я уже мыла. — Все равно, иди мой, херка. Десять раз в жопе перекопаешься, а то я не знаю. А ты, — она указала на Алину, — давай в ванную, тебе зад надо подмыть, понятно? Алина ничего не сказала. Они прошли в ванную, негритянка закрыла дверь на замок, затем Алина стянула черные штаны. Негритянка была грубоватой, но она просто помогла ей искупаться. Не было никакого насилия или чего-то запрещенного, неправильного, незаконного. Затем Алина вышла к завтраку, а потом оказалась в той же игровой комнате. Ничем примечательным этот день не запомнился. На дверях интерната были развешаны гирлянды. Никакой елки не было, все по-скромному. Похоже, на это у них просто не было бюджета. Как тут не вспомнить Скиннера из «Симпсонов»: «Да, но мне просто не хватает финансирования». Тем более, директор их сто тридцать первой школы был чем-то на него похож внешне. В самый поздний ужин одна из воспитательниц (та, которая на пару с негритянкой) сказала: «Сегодня мы вам такую жирноту даем, вечером, наверно, каждый из вас обосрется точно». Еда? Боже мой, кот наплакал. Накупили батонов, отрезали две горбушки и подают к столу. Остальное, пожалуй, для себя и своих семей разворовали. В пятницу в заведение приехала мама, ей уже сказали, что Айлин наложила в штаны. Чулпан привезла ей клубнику, они встречались в пустом классе интерната. Также она хотела подстричь ей ногти, но на третьей день это уже было сделано в самом заведении. Мама подстригла их еще меньше, потому что взрослые часто видят то, что хотят видеть. Впрочем, никаких мазохистских поступков: больно не было. Айлин только плакала, молчала, или говорила очень сухим языком. Она не рассказывала все подробности: касается не ее, и ей это знать не нужно. Это она живет этой жизнью. После того, как она уехала, воспитательница попросила ее пройти к директору школы-интерната. Алина была девочкой, которая не знала, зачем ее постоянно приглашают в кабинет директора школы-интерната. Директриса спросила ее: — Как ты думаешь, какова твоя настоящая причина проживания в этом заведении? Боже, опять этот дурацкий вопрос ни о чем, и опять Алина ничего на него не ответила. Ей хотелось сказать «достать, испелелить, искорежить меня еще сильнее после проникновения Ленар в семью», но Алина не ответила. Она не хотела выдавать своих планов, и то, что касается только ее, остается за ней. Во второй день Алине хотелось биться головой об стену, и она несколько раз ударила саму себя по голове. Все равно, ее уже били, и какая разница, кто бьет: они или она сама. Анна-Аида видела ее, сказала прекратить, или она свяжет, но никому не сообщила. Алина подумала, что та точно никак не была связана с директрисой: для Ленар это был бы слишком важный факт, она бы такое никогда не пропустила. За полгода Алина поняла, что связки были стандартной ложью и как бы хоррором для детей: угрожали связать и других, но никого не связывали за очень большой промежуток времени. Она даже не знала, есть ли там вообще где-то веревки или какой-то трос, места, где он хранится в заведении, она не видела. Как могла бы сказать ее бабушка Наиля, тогда еще живая, принцип Ленар был таким: «Чья бы корова мычала, а моя бы молчала». Если беда и у тебя, и у кого-то еще: обсуждай и даже осуждай другого, может и себе жизнь покажется лучше. Зачем Ленар отец чужой семьи — со своим бы мужем разобралась. И мама Айлин как свой бесплатный психолог, у которого она просила советы: пошла бы к любому за деньги, мало в России таких недовольных мужьями? Новогодняя елка была почему-то не первого января 2008 года, и даже не пятого, а вообще десятого. Приезжал какой-то священник из Казанской области, село Семиозерка, которое находится не очень далеко. Был небольшой концерт на улице, с вынесенной «Вегой», колонками АС-25. Такие же были у Алины в старой казанской квартире, только бирюзовые, а не черные. Эти были черными. Из всех необходимых разъемов использовался только микрофон и какой-то DVD-плеер. Ни на кассетах, ни на пластинках никаких фонограмм записано не было. Концерт проходил якобы с пением, но очень даже вероятно, что это лишь заранее записанная фонограмма этих же исполнителей, нежели их перепевка. Качество голоса в колонках было не очень высоким и, мягко говоря, не сильно совпадало с пением. Приглашали всех воспитанников интерната, каждый читал какие-то свои стихи. Алина вспомнила стих то ли из первого, то ли из второго класса. Разумеется, в данный момент она его не помнит. Потому, что она не учила ничего особенного, тексты необходимых стихов ей не выдавались. Она могла бы даже свой записать, но ей не хотелось сочинять. Разумеется, все получили новогодние коробки с конфетами. Существовала только одна деталь. Слишком большая строгость заведения не старой казанской квартире, только бирюзовые, а не черные. Эти были черными. Из всех необходимых разъемов использовался только микрофон и какой-то DVD-плеер. Ни на кассетах, ни на пластинках никаких фонограмм записано не было. Концерт проходил якобы с пением, но очень даже вероятно, что это лишь заранее записанная фонограмма этих же исполнителей, нежели их перепевка. Качество голоса в колонках было не очень высоким и, мягко говоря, не сильно совпадало с пением. Приглашали всех воспитанников интерната, каждый читал какие-то свои стихи. Алина вспомнила стих то ли из первого, то ли из второго класса. Разумеется, в данный момент она его не помнит. Потому, что она не учила ничего особенного, тексты необходимых стихов ей не выдавались. Она могла бы даже свой записать, но ей не хотелось сочинять. Разумеется, все получили новогодние коробки с конфетами. Существовала только одна деталь. Слишком большая строгость заведения не позволяла их просить. Алина очень часто хотела узнать, какой же час и сколько в данный момент времени. Но воспитатели ей отвечали: «нисколько», «столько, сколько надо», «оно тебя волновать не должно», «тебе зачем?». Через некоторое время ей действительно стало все равно какой в данный момент час. Конфеты положили в холодильник, заморозили. Но просить же какие-то конфеты, которые она получила за посредственный четырехстрочник, потому что их вообще всем дают? В тот день она не видела ни одного ребенка, который бы их не получил, а вот не сказать, что они все одинаково хорошего поведения. Помимо времени, она просила позвонить, но она не была уверена, что телефон в заведении вообще есть, разумеется, кроме кабинета директора школы-интерната. И то, позвонить она никогда не разрешит, сначала попросит ответить на свои дурацкие вопросы, выпросить что-нибудь еще интересное про семью для мазохистки Ленар. И если она ответит, допустим, даже будет искренней, ей никогда не разрешат позвонить. Конфеты Алина не просила. Через некоторое время срок их годности истек. Она даже не знает, что было в этой коробке. Воспитатели таких заведений могут делить детей на хороших и плохих. Алина — плохая девочка, она жидко накакала в штаны посреди ночи. Кто ей даст конфеты? Остальные дети подходили и спрашивали эти коробки, а Алина думала, что будет также, как с временем или разрешением позвонить.