Часы для Айлин

Однажды в коридоре, который соединял места для ночлега, раковину, туалет (в заведении почему-то было два умывальника: один возле туалета, другой отдельный, еще для всяких Аид-Анн был умывальник на кухне), Алина встретила привлекшего ее воспитанника. Это был парень среднего роста и веса для школьника, не мордоворот, в отличие от Минакова с черными глазами и волосами. Парень представился Толиком. Его волосы были очень коротко подстрижены возле ушей, а настоящая прическа была только на макушке. Он был слегка смуглым и казался ей очень добрым, хотя и не сильно стремился к общению с Алиной. Примерно там же она встретила другого парня. Он курил с подростковых лет, но читал первую часть «Гарри Поттера». Он разрешил одолжить свою книгу, чтобы читать совместно, разумеется, он и Алина были на разных страницах. Не сказать, что Алина для двенадцати лет читала слишком много, но «Гарри Поттер» не показался ей оригинальным произведением, начало первой книги чем-то напомнило биографию Максима Горького. Ей даже показалось, что персонаж мог быть списан с Максима Горького, ведь несмотря на иностранное происхождение, русская литература известна по всему миру. В детстве у Алины не было в списке любимых ни одной классической сказки, даже хоть как-то похожей на литературу для детей. Нравилось читать описания бытовых приборов, устройств, составы шоколадок. Сказки были, конечно, в наличии — в лучшем случае полистает первую главу, и все. А вот что касалось инструкций, составов — дочитывала очень много. Любимой книгой было просто описание разных рыб вообще без сюжета (сазан, карп, язь, ерш, окунь). Вообще, сказки Алине рассказывали и читали, про богатырей там, и прочее. Сама не прочитала ни одну сказку. Она была, походу, слишком «нетипичным ребенком», и выбор для чтения у нее был очень странный. Сказки ей не нравились дикой нереалистичностью сюжетов. Потому, что петух там разговаривает, корова разговаривает, рыбы разговаривают. Бесила ее «белиберда детских сказок», наивность, неправдоподобность, далекий вообще от жизни вымысел. Первый вообще только кукарекает, вторая только мычит, а рыбы немые. Нехудожественное описание рыбы нравилось больше любой сказки для детей. При этом даже в шесть или семь лет ей хотелось прочесть что-то настоящее, искреннее, честное, именно про саму жизнь, или про то, как в ней жить. Или про то, как в ней живет кто-то еще. Но детских писателей можно понять — в жизни много плохого, кто в детскую книгу будет вставлять что-то, чего многие родители не рассказывали бы детям этого возраста? Кто производит и тиражирует это? Алина считала так: производят за зарплаты, выдумывая плоские и неубедительные даже для детей сюжеты, лишь бы не работать на стройке, не копать могилы, не быть пожарным, не заниматься электрогазосваркой. Кто покупает это? А дальше общественное мнение действует. Какой я родитель, если сказку ребенку не купил? А будет ли ребенок ее читать — десятый вопрос. Лишнее доказательство, что ее актуальные мысли были старше биологического возраста? Еще была какая-то большая книга с зеленой обложкой (толстой), там были всякие рыбацкие истории в духе: «Мы две недели ходили по разным местам, чтобы узнать, где клюет лучше, а сейчас уже шли в определенное место с определенными намерениями словить рыбу». Еще была черная книжка с каким-то синим персонажем на обложке, сильно смахивающим на Альфа из сериала (представьте Альфа аватаром и вы примерно поймете, на кого он похож). Она про оригами и разные поделки. Перечитывали вместе с сестрой, лично Алина стремилась собрать из бумаги самое сложное. Удивляло то, что персонаж на обложке не имеет никакого отношения ко всем поделкам (наверно, единственная книга, все страницы которой она видела в детские годы, не считая инструкций). Но далее действовало экономическое рационализаторство: тот, кто писал саму книгу и делал обложку — далеко не всегда один человек. Если бы автор не написал про оригами, этот персонаж «украшал бы» еще какую-нибудь сказку. Конечно, там было бы сказано, что персонаж имеет синюю кожу. Алине нравилось, когда мама пересказывала содержание статей в местной газете. Дочь считала, что жизнь — она скорее в газетах, чем в книгах; книги же похожи на бессмыслицу и вообще ни о чем не говорят. Она помнит, что из детского чтения была одна или две книги про «Черепашки-ниндзя» минского издательства. Вообще, «как бы фанфик», а не официальный продукт. Она читала очень долго, примерно 30%. Сюжет слабо помнит, как и основного протагониста. Запомнилось, что эти 30% авторы мусолили их затворничество и жизнь в канализации. Про остальные книги не знала, и не видела их. Если бы узнала, то безусловно возник бы вопрос: во всех остальных книгах — то же самое? Канализация, затворничество, одно и то же. Книга воспринималась чем-то вроде большого романа. По поводу явно «недетских» эпизодов — ей не попадались, но персонажи казались куда более серьезными, чем в мультсериале. Тот же Сплинтер, апеллирующий к восточной духовности. В мультсериале все очень кратко и сжато. Благополучно забросила книгу, узнав о новых приставочных играх по мотивам того же мультсериала. Книга казалась хорошей, но не отличной, не было чего-то, что заставляло бы узнать ее финал. Во младших классах, когда начались первые уроки литературы, биографии всяких писателей, поэтов и прозаиков ей были интереснее непосредственно их творчества. Интересно было, как жил Пушкин, Лермонтов. Кто приходился нянькой Пушкину, или почему их обоих застрелили. Где-то там был и Максим Горький, года еще не нынешние, когда он исчез из школьной программы, будучи «пропагандистским» или «просталинским» автором. Алина воспринимала Гарри Поттера как книгу чуть выше среднего, но узнавалась неоригинальность темы. Через какое-то время этот паренек перестал давать ей книгу. Алина не сильно хотела узнать окончание этого сюжета, к тому же он бы ее, скорее всего, разочаровал: магии просто не существует. Книга ведь не учит искать ориентиры, устанавливать взаимоотношения без магии, не является «слишком психологической», а скорее развлекает. Когда она встречала Новый год в дали от семьи, ей вспомнились братья Каримовы, принимавшие участие в скандальной телестройке еще в 2004 году. Сначала их было двое, потом один покинул проект, а другой остался. Тот, который остался, сказал о Новом годе так: «Мы более десяти лет встречали Новый год вместе, а не порознь. Лично у меня это первый раз, когда я отделен от своего брата». Благодаря этому шоу, Алина знала, что не была единственной, такие истории иногда происходят. Алина черпала вдохновение в другом, включая жестокие компьютерные игры. Она прошла игру «Каратель». Довольно жестокую, где озлобленный мужик мстит уничтожению своей семьи и убивает одного криминалитета за другим. Допросы, удушение, пытки, угрозы просверлить голову дрелью, или бросить в измельчитель мусора вкупе с чрезмерным использованием ненормативной лексики. Каратель был настолько крут, что один из блатных даже обосрался. Алина неожиданно почувствовала себя участницей этой игры. Она прошла эту бродилку и совершенно не побоялась всех этих тем, даже переигрывала повторно. И из последних уровней, перед тем, как она попала в школу-интернат, в игре Алина была где-то на середине, где тот причал. Тогда она наивно думала, что совпадения не случайны. Игру она запустила второй раз, находится в ней примерно на середине, так и интернат ей надо пройти. Когда она сидела в игровой комнате, включали какие-то фильмы с видеокассет. По большому счету, вообще для нее неинтересные, кроме «Звездного десанта». Она смотрела этот фильм по телевидению в официальном переводе, а на кассете он был в пиратском одноголосом. Один из первых ужастиков, которые она посмотрела в шесть лет, вообще ни разу не испугавшись. Видимо, ее нетипичные зубы и кровотечение при каждой чистке определяли все. Также там были абсолютно неинтересные мультсериалы и мультфильмы. Это не то, что ей нравилось смотреть. Если фильм был ей знаком, одноголосовой перевод его вообще не портил, а Алина следила за смыслом. Как считала Алина, а отчасти и до сих пор так считает, разница между путешествием в школе-интернате и игрой «Каратель» лишь в том, что в школе-интернате ее не могут убить, а так — плюс-минус то же самое. Правда, одни воспитанники уж очень жестоко били других. Один парень с фамилией Дегтярев (Алина и фамилию-то запомнила по Пулемету Дегтярева, увиденному в какой-то игре) в клетчатой темно-синей рубашке однажды громко истерил, наговаривая разные оскорбления, в том числе и непечатные, в адрес Алексея Минакова — того подростка-мордоворота. Скорее всего, задел его где-то, она даже не помнит, почему он ругался на него. Минаков подошел к нему, схватил руками, и несколько раз ударил головой об пол. Это было уже через месяц после того, как Алина поселилась в интернате, и еще должна была в нем учиться. Алина думала только о том, что ей не хотелось бы оказаться на месте Дегтярева. Если говорить о том, куда смотрели воспитательницы, то они были женщинами. Бодаться с агрессивным мордоворотом, который уже почти как взрослый мужчина, никому из женщин не хотелось. Если один подросток бил другого, им просто было все равно. Школы-интернаты живут по специфическим, закрытым правилам годами. Возможно даже, что не только в одной России: есть предположение, что тот же Гарри Поттер основан на какой-то закрытой британской школе, той эпохи, конечно, ну и добавили мистику и магию, лишь бы нельзя было узнать определенное заведение. Алина хваталась за минимальный, мало-мальски положительный стимул. Она увидела какого-то подростка на кухне, отбивающего ритм барабанов одного показанного вечером музыкального клипа. Одной рукой он бил по столу, изображая сильную долю ритма, а другой просто ударял в ладоши (для слабой доли). Получалось что-то вроде рэпа, который крутили по телевизору. Алине всегда нравились барабаны: когда-то, когда еще ее отец был жив, она мечтала о карьере барабанщицы. За младшие классы она сочинила больше этих ритмов, чем все вместе взятые школьники прочитали каких-либо стихов и книг, часто хвалилась этим Ленар. Поэтому Ленар знает о музыкальных амбициях Алины. Ленар отдала свою дочь в детскую музыкальную школу, но позже Настя совсем не захотела становиться пианисткой и закрыла крышку фортепиано. Разумеется, Алина уже не хвалилась. Это знает только она и нет никакой возможности доказать им, что это вообще правда. Другой аспект, который она заметила: они были неблагополучными подростками, гопниками, постоянно ругающимися, матерящимися и не скрывающими эмоций. Читали ли они такие же стихи подстать их характеру? Нет. Стихи они читали про Деда Мороза, про всякую сказочную фигню, лишь бы выглядели красиво и литературно, как стихи. А вообще, им все равно, как они выглядели или выглядят, лишь бы получить конфеты. Ни один из них не содержал мата, впрочем, был воспитанник, слагавший и матерные стихи. Его считали более удачливым юмористом, чем Алину. * * * Она ни разу не слышала обсуждение ни одной религиозной темы, ни одной молитвы, произнесенной вслух. Не считая приезда священника, хотя подросткам, по большому счету, вообще было все равно кто приезжал. Лишь бы хоть что-то подарили. Айлин хоть и назвали исламским именем, но они были православной семьей. Объяснить этот парадокс никто в семье не решался. Хотя на того же Айрата исламские запреты о решительной недопустимости алкоголя повлияли больше, чем любой из православных запретов. Помимо всплывавших кинофильмов, той же Умы Турман, того же Максима Горького из литературы, того же Карателя из компьютерной игры, Айлин пыталась пробудить свою религиозность, она молилась. Молилась, чтобы, несмотря на все ее страдания и лишения, ее как минимум не убили. Чтобы она не попала в какую-нибудь ситуацию, которая не предусматривает ее выживания. Чтобы она была жива. Она использовала любые попытки удержаться на плаву, и религия, конечно, не была единственной темой, но она тоже была одним из способов остаться на плаву. Никаких особенных молитв Айлин не знала, кроме «Святый Боже, Святый Крепкий, помилуй нас», что часто читала ее бабушка Наиля. Она знала, видела и слышала в семье, как при разных кризисах, при разном горе она произносила эти слова. Она точно не знала и не расспрашивала ее, зачем и почему она молилась, а главное, как это должно подействовать. Подразумевает ли это «надо говорить для успокоения» или «действительно кто-то придет и улучшит ситуацию». Все эти годы после интерната Айлин часто думала, скорее, о первом, чем о втором. Никто не приходил и не улучшал ситуацию. Ничего не менялось. Иногда было только хуже. Единственное, в чем, как она считала, вообще помогает религия — ее здесь не убивают, она не умрет и не может здесь погибнуть. А так, священник подарил конфеты, только она все равно их не получит. Да и кто такой этот священник? Сам Бог что ли? Священники не Боги, даже не менеджеры и не замы Богов. Перед отъездом Чулпан спросила, хочет ли она поехать со своим крестиком или без него, на что Айлин ответила, что крестик обязательно возьмет. В своих мыслях она добавила, что в неизвестные и незнакомые места нельзя ехать без Бога. Так как ты не знаешь, что тебя ждет в этих местах. Вообще, кем будут все эти люди, которых она даже не знает. Религия тоже была в списке запрещенных тем, так же, как и фильм «Убить Билла». Причины для вынесения религии в черный список не обсуждаемых тем разные. Первая: она грешит вместе со всеми, потому как в этих стенах вообще нельзя жить и не грешить. Не согрешишь — не проживешь. Это как идти через Ад, в окружении падших ангелов пытаться встретить Сатану или хотя бы его заместителя и все еще иметь надежду, что ты по-прежнему свят. Если ты садишься за игровой стул с шулерами, при этом ты сам честный, игра все равно будет идти по шулерским правилам. Вторая причина чуть ли не важнее первой (хотя многие из этих причин взаимодополняют друг друга). Зная ее религиозную конфессию, ее религиозные убеждения, ими могут попытаться как-то воспользоваться формально незнакомые, но все-таки заинтересованные люди, типа Анны-Аиды или директрисы интерната, напрямую связанные с Ленар Билятдиновой. Они могут принудить ее к какой-нибудь чертовщине, подобрав религиозное оправдание и оформление. Вот, например, почему Толик или Алексей Минаков получили конфеты? Потому, что Толик регулярно делает массаж спины для разных воспитательниц, а Минаков таскает картошку, когда к интернату подъезжает очередная машина с продуктами. Они могут сказать: вот ты и таскай, ты ведь знаешь про ноев ковчег из Библии? Интернат — это и есть библейский ноев ковчег, а чтобы его обустроить — необходимо поработать. Вот только промывания мозгов на околорелигиозные темы ей не хватало. Впрочем, после интерната у нее и без промывания мозгов накопилось много вопросов к Богу, да и вообще к религиозности и трансцендентности. И на большинство из них даже согласно англоязычной Библии Он либо не ответил, либо Его ответы слишком неубедительны.   * * *   В классном кабинете, в котором сидели с мамой, когда она начала приезжать, ситуация была не лучшей. Несколько матерных слов были написаны мелом, очевидно, когда учитель объявил перемену. Возможно, что в этом интернате он просто один. На полке стояли разные учебники: математика, физика, химия. Мама объясняла Айлин, что самый трудный класс в школе — пятый. Так как раньше у тебя был один учитель, а сейчас их таких в каждом классе. Раньше было всего лишь четыре, максимум пять или шесть предметов (физкультура и музыка). Теперь же предметов — очень много. Иностранный язык, история, физика, химия, и прочее. Чтобы подавить скуку, Айлин просто брала какой-нибудь учебник даже еще не на закончившихся каникулах и читала их вместо сиесты. Теперь она не спала. Ее видели то с учебником физики, то с учебником химии, то с учебником геометрии класса пятого, шестого или седьмого. Сначала воспитатели пытались отнимать у нее книги: нельзя, режим для всех одинаков. Айлин боролась с воспитателями. После того, как мама уходила, она прятала какую-нибудь книгу под штаны или кофту и несла ее к кроватям. Все равно водолазка и штаны ее полнят: более толстые, чем температура в комнате (так хотела мама) и вообще от другого размера ног и талии, за что ее даже прозвали толстой. Однажды пришли воспитатели. Книга была спрятана под одеялом. — Ну, давай, показывай, чем ты шуршишь. А, сворована наша книга? — Я верну ее завтра, как только прочитаю. — Читай, читай, дура. Ты все равно ничего не поймешь. Некоторые воспитатели были ничуть не лучше тех, кого они воспитывали. На следующий день она услышала: — То физика, то химия, то геометрия. Да ты умственно отстала, чтобы понять, слышишь? Ты все равно ничего не понимаешь. Ей хотелось читать, и не «Гарри Поттера», в котором она узнавала вторичность и неоригинальность. Скорее всего, переписанная биография Максима Горького под магический и фэнтезийный сеттинг. Айлин хотела серьезных книг, оригинальный продукт, а не вторичный. Учебники подходили лучше, чем что-либо другое. Айлин больше всего понравилось описание Исаака Ньютона, который на момент рождения вообще весил около 300 грамм и помещался в пивную кружку. Она поняла: он был недоношенным, а стал великим физиком. Может, и она может больше? Когда воспитатели поняли, что книги она не рвет, не трепет, и возвращает на место, они перестали ее преследовать, хотя по умолчанию даже чтение учебников на каникулах казалось в этих стенах нежелательным. Правда, однажды кто-то своровал взятую ей книгу и бросил в толчок вместо туалетной бумаги. Айлин не ругали. Кто это точно был, до сих пор остается неизвестным. Иногда Айлин не хотела читать, а просто ходила возле кроватей кругами. Однажды в комнату зашел Алексей Минаков: она боялась его, но он интересовался не ей. — Бахчеева, чего ты ходишь кругами? — он спросил ее полушепотом. — Хочу и хожу, — ответила она также. — Ложись в постель, не буди остальных. — Я тихо. — Все равно ложись. Вдруг кто-то встанет, а ты сшибешь какую-нибудь из «подруг». Айлин ничего не оставалось как подчиниться, тем более Алексей Минаков был очень опасен и огорчать его нельзя. Постояв в комнате, он ушел. Айлин не знает: то ли его воспитательницы послали специально за ней, то ли самому Минакову нужны были какие-то сигареты.