Часы для Айлин

Это были самые трудные полгода для Айлин. Первый раз мама приехала в понедельник следующей недели. Теперь она старалась ездить как можно чаще, обычно привозя язычки, некоторые конфеты, как правило, тугие с орехами (просто Айлин их любила до попадания в интернат). В этот момент шли торги, связанные с их квартирой. В следующий раз мама вернулась, кажется, в среду или четверг следующей недели. Она долго пересказывала Айлин историю того, как в тот понедельник Айрат и Наиля пустили в квартиру каких-то аферистов. Они специализировались на краже денег у пенсионеров и обещали Айрату устроить домашний санаторий на дому, но для этого им нужен их паспорт и их пенсионное удостоверение. Вернувшись, Чулпан долго ругалась сначала на этих женщин, которым было около шестидесяти. Они спросили ее: «Это ваша дочь? Она какая-то агрессивная». Чулпан порвала все бумаги, документы, ксерокопии и быстро выпроводила их. Своровать они ничего не успели. Айрат всегда был высокомерным, он полагал, что уже в силу одного своего возраста ему обязаны. Айлин было не лучше. Она обсиралась еще четыре дня, и за это время окончательно подтвердился ее статус как девушки-подростка, у которой необязательно сухая постель. Причем обсиралась она почему-то в четверг одного и того же дня, и при том в одно и то же время ночью. Теперь ей кажется, что у нее был стрессовый синдром раздраженного кишечника. После того, как квартиру, наконец, продали, Айлин стали забирать на выходные. Каждую пятницу приезжала мама и около 15:00 они садились на поезд, ехали несколько часов до Волгограда, а потом автобусом до новой квартиры. Айлин помнит свой первый день в новом доме. Наконец-то она может спать. Она часто видела сны, которые повторялись и едва ли были отличны. Они изменились еще с самого первого (или второго) дня в интернате. Подъезжает какой-то поезд, как правило, локомотив ВЛ-10, тепловоз ТЭ109, ТЭМ2. К нему были прицеплены какие-то вагоны, он останавливался и она садилась. Айлин точно не видела, была ли в этих сновидениях мама, или нет, ей часто казалось, что она сама по себе. Сны заканчивались довольно одинаково: она встает на порожек вагона или уже проходит в вагон и тут же: — Подъем, сон окончен! Или Айлин просыпается иным образом, понимая, что это всего лишь сон. Разумеется, на вокзале, когда мама стала ее забирать в реальной жизни, этот сон становился реальностью. Когда она была в новой квартире в Волгограде, этот сон также был прерван на самом интересном месте. Она уже приготовилась увидеть себя в интернате, перед собой Кристину, Алексея Минакова или еще какого-то урода. Но она увидела спальню новой квартиры. Ей удалось точно запомнить первые два дня дома, но пока ее обучение еще не закончилось (а, точнее, не начиналось, потому что были зимние каникулы). Чулпан опять ругалась на кухне между Наилей и Айратом. Айлин села в туалет. Мама со злобой с кухни пошла мыть руки в раковину, и при этом щелкнула оба выключателя: как двери в туалете, так и в раковине. Айлин была настолько подавленной, что даже не крикнула: «Мам, ты выключила мне свет!» В темноте побежали ее слезы и она беззвучно заплакала. Ей хотелось, чтобы мама сама обратила на нее внимание. Внезапно, она перестала ругаться, и поняла, что Айлин нигде не видно. Она спрашивала ее, где она, но та не отвечала. Айлин не хотела, чтобы Чулпан слышала, как она плачет. Слезы вообще были ее давней проблемой: она плакала часто с самого детства, а в подростковые годы осталась такой же ранимой. Ляйсан она вообще не видела плакающей, кроме одного случая, который она помнит в свои десять лет, когда восемнадцатилетняя сестра сильно заболела. — Айлин, где ты? — кричала мама. Не отвечая голосом, она пнула дверь туалета с обратной стороны. — В туалете? Чего же ты не отвечаешь? Ох, да ты еще и в темноте. Айлин все равно сидела, ей хотелось по-большому. Свет ей был абсолютно не нужен. Она не хотела видеть, как она плачет, а слезы льются из ее глаз. Айлин вытерла их в темноте, как только побежали самые первые капли, которые могли бы поблескивать на ее лице в другой ситуации, стараясь обмануть себя, что и вообще не плакала. Если Айлин не видела визуально, что она плачет, якобы этого не было. Но она чувствовала, как на лице становится густо от слез даже без света. — Включила тебе свет, — сказала Чулпан. — Ты в туалете сидишь? Наконец, Айлин рискнула ответить: — Да, мам. Она пнула дверь туалета, не желая отвечать, боясь, что ее голос будет слишком писклявым. Айлин не хотела выдавать свои эмоции. Ей казалось, что она уже попала в среду, в которой скрывать свои эмоции безопаснее, чем высказывать их. И Айлин будет жить и делать так, как нужно этой среде. Айлин стала путешествовать с пятницы по понедельник по маршруту: интернат в Казани — квартира в Волгограде, интернат — квартира, интернат — квартира, она почти не сталкивалась с трудностями в плане переключения среды. Айлин не становилась более скованной дома или в интернате, чем была до отправки в это заведение. Последняя такая трудность возникла примерно через первый месяц, в феврале 2008 года. Чулпан тогда пыталась забрать Айлин не в пятницу, а в четверг, и заведение благополучно это разрешило. В понедельник, снова приехав в интернат, она не узнала саму себя. Ей хотелось плакать, ныть, слезы бежали из ее глаз бесконечным потоком. Двумя кулаками она закрыла глаза, растирала их, а они все шли и шли. Приехала новая воспитанница, ее звали тоже Александра (это уже третья девушка с повторяющимся именем). Около 15:00 после обеда объявили сиесту, дневной сон до 18:00. Там не было настенных часов, и никто не отвечал на вопросы, связанные с временем. Примерное время Айлин реконструировала по рисунку неба и его освещенности за окном. Александра называла Айлин Бахчееву ни иначе как Алина Кабаева. Кристина звала ее Алина. Минаков использовал ее фамилию, потому что его тоже называли по фамилии: «Минаков, пойди сюда», «Минаков, что скажешь?» Толик, Гоген, другой Алексей, Елена Крапивкина ее никак не называли, и даже не обращались к ней. В ту самую сиесту, когда Айлин не могла уснуть по режиму, а слезы бесконечным ручьем лились из ее глаз, которые она закрывала кулаками, жмурила и пыталась прийти в себя, Александра сказала: — Смотрите все, Алина Кабаева плачет. Походу, она упала с бруса, сломала себе голову или спину. — Она тебе не нужна, Александра. Спать ложись, у нас сиеста. Слезы так и текли из ее глаз. Не надо было забирать ее с четверга вместо пятницы: ее нервы не выдержали слишком резкую смену окружения. Так ей казалось в двенадцать лет и так ей кажется до сих пор. Вроде та же жестокость, та же холодность, та же черствость. Когда она попала в интернат даже в первый раз ей не хотелось плакать, а тут вдруг заплакала и лицо начало слезиться. Айлин не понимала, почему они смеются над ее эмоциями, над ее слезами, почему проблема чужих эмоций вообще кого-то волнует. Ведь плачет ее лицо, ее глаза, ее щеки, а не их. А они все равно над ней подсмеивались и неодобрительно косились в ее сторону, если видели лицо заплаканным, или просто прикрытым двумя маленькими кулачками. Айлин успокоилась, слезы перестали литься ручьем. Она поняла, что Александра здесь впервые и как будто бы не создана для таких заведений. Она задавала много вопросов: «а сколько время?», «а когда мы пойдем есть?», «а что тут делать на кроватях?» Получала на них скупые ответы Анны-Аиды, похоже, на этот раз работала та же воспитательница, которая встречала саму Айлин. Ей совсем не хотелось думать о том, почему Александра здесь. Конечно же, не исключалась вероятность, что Ленар Билятдинова работает и с другими детьми, тоже посылая их в эти заведения, но у всех разные истории. Одни родители не воспитывают детей, другие умирают, а дедушки и бабушки не способны их поднять. Сама Айлин тоже не могла уснуть и наблюдала за ее поведением и дурацкими вопросами. Позже, в другие дни, заново приспособилась к тому же режиму: такому знакомому, и такому непривычному, как будто старому новому. Ее настроение немного поднялось от того, что Александра здесь ни хрена не знает. Пятнадцать минут назад смеялась над Алиной, называя ее упавшей с бруса Алиной Кабаевой, а теперь сам интернат смеется над ней же (подростки спали, но реакция воспитателей была однозначной). Айлин не смеялась и не выдавала свои эмоции: здесь это небезопасно. Над такими здесь смеются или попросту презирают их, и это не говоря уж о том, что могут и в рожу заехать. Через некоторое время, а именно в ближайшую неделю — Александра приспособилась под правила интерната, даже начала засыпать во время сиесты. Айлин стала умело маскировать эмоции: никто вообще не должен знать, что она на самом деле испытывает. Все равно будут смеяться, или это осложнит ее взаимоотношения, и так непростые. А, может, у нее здесь вообще нет никаких взаимоотношений. Иногда Айлин выкручивала внутреннюю часть губы наружу: вид у нее был очень печальный, даже если она не плакала. Кристина у нее спросила: — А зачем ты так губу выкручиваешь? У тебя ужасно печальный вид. — Хочу и буду выкручивать. Это мое лицо печальное, а не твое, а ты, Кристина, за собой следи, — сказала Айлин и была совершенно права. — К тому же, мне это положение губы кажется смешным. В интернате всех мало поили: попросить чай было вообще нельзя даже для Минакова, который «очень полезен заведению»: то массаж медсестрам делает, то бочки с картошкой приносит. К тому же, учитывая, что Алина еще «писается в постель», ее даже в лучших условиях поить бы не стали. Она чувствовала, как кожа ее губ осушается: прежде губы были влажными, теперь же Айлин чувствовала, что ей нужна была искусственная подпитка. Разумеется, настоящую причину ни Кристине, ни кому-либо еще она не скажет. Пусть слышат эту ложь про то, что это очень смешное для нее положение губ. Поскольку Чулпан часто ездила за Айлин, разговаривала с ней и приносила ей продукты, а также забирала ее, это нравилось не всем. Например, Елена Крапивкина высмеяла ее: — Ну что, Алина, опять пойдешь на свидание с мамой? — спрашивала она с ноткой удивления, скорее всего, фальшивого, в голосе. — Это несерьезно. Нормальные девушки с парнями и мужчинами строят отношения, а ты ходишь на свидание к маме. Ты любишь женщин? Айлин ничего не отвечала. Она даже не рассказывала все своей маме: это наверняка осложнит ей отношения. Ведь взрослые могут сделать замечания подросткам, а подростки все равно будут заочно отыгрываться на самой Айлин. Но она была настолько зла, что все-таки сказала об этой реплике. Крапивкина снова присела к ней: — Ах, ты пожаловалась, Алина? Кристина была рядом, но почему-то приняла точку зрения Айлин. — А что ты с ней сделаешь, Лен? — Да пошлю ее вместе с мамочкой на хуй и все. Не будет она мной командовать. — Хорошо, Лен, только балаболь меньше. Айлин, как девушка, знала больше: если у нее выросла грудь и начались первые месячные, это еще не значит, что она может никому не подчиняться. Как она жить в браке будет? Даже хороший муж может выставить какое-нибудь требование: ты мало готовишь, ты мало убираешь, ты не стирала мои брюки и рубашки, ты слишком много говоришь. Айлин не задумывалась о том, что Крапивкина может измениться с возрастом. Кстати, туалет в интернате не делился на мужской и женский, а был просто общим. Но Айлин никогда не ошибалась и не оказывалась там вместе с парнями: она ходила туда или в одиночестве, или вместе с другими девушками. Ее как девушку почему-то забавлял другой аспект: воспитатели пользовались этим же туалетом, служебного в здании не было. Обычно, они закрывали дверь за ключ, чтобы за ними никто не прошел. Айлин думала: «Вид женской промежности может и удивит парней, но не меня уж точно. Они ничем не отличаются, кроме большого количества волос». Если она оказывалась в туалете одна, там почти всегда было накурено, а небольшой дымок, словно туман в дождливую погоду обрушивался на ее лицо. Между тем, каникулы продолжались, а заниматься было нечем. Айлин разве что музыка согревала из тех клипов по телевизору. Чулпан привезла Айлин сначала игровой журнал, которым зачитывались еще вместе с Ляйсан: несколько старых номеров и новых. Правда, игры 2008 года ей были малознакомы. Ее интересовали разве что общие компьютерные новости, их компьютер был года так 2003-2004 и ничего нового давно не тянул. Однажды к ней подсела Кристина и начала тыкать в какую-то страницу. Айлин еще удивилась: чтобы такой человек, как Кристина, видела в этом смысл? Ее привлекла какая-то пародия на камасутру: сколько положений при сидении в кресле можно придумать? И там было около девяти поз: как кубик рубика. — Тебе какая из этих нравится? Мне — вторая, — сказала Кристина. — Восьмая, однозначно, — ответила Айлин. — Рада, что тебе что-то понравилось. Другие страницы игрового журнала совершенно не привлекли Кристину или кого бы то ни было еще. Потом Чулпан привезла ей тетрис. Айлин считала, что это простая, примитивная, и совершенно скучная игрушка. Абсолютно бесполезный предмет. Но он изменил ее статус в интернате. Теперь два-три человека устраивались в очередь, чтобы она дала им поиграть. Айлин не понимала, что происходит. Они считают ее сикушкой, обмочившейся в штаны, серуньей, четыре раза накакавшей в постели, но им интересен тетрис. Может, если они ее не уважают и не будут, они будут не уважать ее полностью? То, что она делает, то, во что она играет для них также должно быть самым плохим и отвратительным. Нечего пялиться на ее тетрис, а тем более просить его. Подсел к ней как-то Дегтярев, которого довольно сильно избил Минаков, правда в другой день. Он тоже из парней, которые типа слабые, льют слезы, но и ударить может. Хотя вся его агрессия, скорее всего, тупо показная, а сам он такой же ранимый, как ранима Алина Кабаева, упавшая с бруса. Они стали соревноваться в тетрисе: кто пройдет те же соревнования, но на максимальной скорости. Первый заезд Айлин в пиксельные машинки, которые едва ли имели очертания самих машин, прошел успешно. Она одолела примерно четыре заезда с максимальной, но и так все возрастающей скоростью. Дегтярев прошел примерно столько же. Однажды в тетрисе сломался звук и Айлин его спрятала. Дегтярев снова к ней подошел. — Алина, ты куда тетрис дела? — Да, отдала его маме, она его увезла. Он больше не работает, сломан. — А что в нем не работает? Айлин сначала не хотела отвечать потому, что она не знала, как будет воспринят такой ответ. Но он повторил вопрос два или три раза: на этот раз спокойно. Да, ее там не уважали, но из-за игрушки появилось хотя бы что-то похожее на уважение. — Там звука нет. — Да, можно играть и без него. Комментировать ситуацию дальше не хотелось. Когда приезжала мама, Айлин спросила ее, как она отнесется к тому, чтобы отдать тетрис вообще им. — Но мы покупали его тебе, Айлин. — Да, покупали, но мне он не нужен. Они устраиваются в очередь: Дегтярев, Минаков, Кристина, Павел. И все почему? Ради примитивной игрушки? — Почему ты вообще позволяешь им в него играть? — да, мама точно не была в курсе всей ситуации. И Айлин сомневалась, что ей не станет плохо, когда она узнает всю правду, которую скрывают стены этого заведения. — Я хочу, чтобы ты сегодня его увезла. В нем звук не работает. Завтра изображение не будет работать. Они передерутся, — говорила Айлин с возмущением. — Тошно-то как от их поведения. Ложь в этом заведении была в принципе возможной, но нежелательной. Подростки и негласные правила этих стен имеют определенные запреты лжи, постоянно проверяют друг друга на возможность солгать. Лучшей стратегией для обороны было умолчание. Если ты не используешь какую-то тему, например религиозную, ислам или православие, к тому же, стараясь соответствовать стенам заведения, сам ведешь себя как дурак, никто вообще не угадает, что ты по факту религиозен. Но иногда солгать было можно. Желательно, чтобы ложь была, скажем, интеллектуальной и не относилась к стенам этого здания. Дегтярев снова спросил ее про тетрис. Айлин сказала, что ранее он уже ломался, и обычно после потери звука может пропадать изображение, а в таком виде он здесь нужен меньше всего. Если ложь не относится к стенам самого этого здания, если ее очень трудно (или невозможно) проверить на месте, ее просто тупо начнут считать правдой. И поверят.