4.
29 февраля 2020 г., 23:41
oh my god — alec benjamin.
Я находился тут уже неделю. Точно так же бесследно пронеслась неделя летних каникул. Каспбрак ниразу не пошел мне навстречу, не выходил из комнаты. Однако мы то и дело не упускали возможности подкинуть друг другу записку под дверь. Одним благополучным утром понедельника я проснулся от настойчивого стука в мою, а когда встал посмотреть, что это было, увидел листок уже пожелтевшей бумаги. Но она была намеренно «состарена» — резкий запах кофе ударил в нос. — «Ты не писал мне два дня, придурок». Улыбка поползла по моему лицу, ему так нужно внимание. Я так и знал. Что такое с ним стало? Мне очень хотелось поддерживать связь со всеми членами этой «семьи». Мы даже купили какой-то материал для комнаты с Дани, как раз в тот день, когда я не написал Эдди. Мы ездили в парк все вместе, но Эдди не поехал. Мы все вместе смотрели фильм каждый вечер. Мне было тяжело, меня постоянно подталкивали к этому, но каждый раз, когда Марк или Ди, так ее называл только Эдди, спускались от него и мотали головой, я знал, что он снова просидит в своей комнате. Оказалось, что и ванную он тоже оккупировал полностью. В той, который пользовался я, стояли две те самые щетки — щетки Билла и Стена. Из всех, по большей части, Эдди хоть как-то общался с Биллом. По крайней мере, он пускал его в свою комнату. Пусть и ненадолго. Его сообщение не осталось проигнорированы, по пути вниз, когда я почувствовал приятный запах выпечки, я решил кинуть ответ. -«Ты сам просил не писать тебе, исправляюсь» Нет, зачеркиваю. -«Я придурок? Пошел в задницу!» Нет, нет, абсолютно не то. И какая разница вообще? Почему меня должно парить, как я ему ответил. И всё-таки, уже приложив листок к двери, я кривыми буквами вывел: -«И тебе доброе утро». Быстро закинув его, я попрыгал вниз по лестнице. — Дани? Марк? Тишина. Никого. Билл ускакал на матч по футболу. Я был немного в шоке, поскольку ни разу не видел, как он тренируется за все то время, пока был тут. Но Стен сказал, что он не считает, что нужно перенапрягаться перед самыми соревнованиями. Кстати, Стена он утащил с собой. Пошатавшись по кухне, в моем поле зрения появился пирог. Я подошел к столу и увидел записку. В последнее время в моей жизни стало слишком много бумаги и букв на ней. «Не знаю, кто из вас прочтет, но, надеюсь, вы уже встали. Пирог с черникой. Не знала, любишь ли ты, Ричи. Мы с Беви и Джорджи ушли в кино, прости, что не разбудили, ты так мило спал. П.с. Я уверена, что это ты Ричи, и Эдди даже не выйдет из комнаты сегодня и опять ничего не съест, накорми его. Попытайся». Отлично. Его? Я? Щель между полом и дверью не такая большая, чтобы сунуть туда кусок пирога. К слову, Дани, ты угадала. Я обожаю чернику. Так или иначе, попытаться стоило. Не. Я не про пропихивание пирога под дверь. Отрезав кусок, у меня потекли слюни, но, почему-то, я решил, что дело первой важности — отнести его Эдварду-идиоту-Каспбраку. Всухомятку же он не будет его жрать. Полез в ящичек над раковиной. Я тут пристрастился к чаю с недавних пор. Как оказалось, он может быть не только разбавленным до цвета ничего, знаете, не чай, разбавленный водой, а вода чаем, а еще и нормальным, в котором чувствуется вкус, причем не какой попало, а вот, например, с бергамотом. Заварю ему с бергамотом. Чайник вскипел, и кипяток обдал кружку. Я потащил все это наверх. Ей богу, возиться с ним, как с маленьким ребенком. С Джорджи таких проблем нет. Это я тут «новенький», а такое чувство, что он. — Открывай! — я три раза пнул дверь ногой, потому что руки, логично, у меня были заняты. Ответа не последовало, в моей голове закралась мысль дернуть за ручку, вот, только руки заняты, а ноги то — нет. Отойдя шага на три, я закинул ногу на ручку, собственно, попытался открыть, но этот псих, судя по всему, закрылся на замок. Надо же, лучше бы в своей персональной ванной так делал. Почему бы не поставить чай и пирог на пол и не попробовать нормально открыть дверь? Вот я уже опускаю кружку с кипятком на пол. Вот следом идет пирог. А вот этот придурок открывает дверь, которая толкает чашку мне на ноги. — Сука! Эдди! Какого черта! Твою ж мамку… — слезы бегут из глаз. Я рефлекторно хватаюсь за свою правую стопу. Это. Очень. Больно. Когда чай остывает на моей ноге, я перевожу взгляд на Эдди. Он улыбается. Этот скот улыбается. Маленький гаденыш. — Первое — матери, если ты не заметил, у меня нет, второе -ты чего тут забыл? — Ууу, у меня аж в глазах потемнело от твоего сарказма. Я чего? Я кормить тебя пришел, потому что ты, разлагающийся в своей комнате кусок туши, даже выйти из нее не в состоянии. Ты стухнешь скоро! А я стану инвалидом из-за тебя! — словесный понос так и попер из меня. Он продолжает улыбаться. Придушу. — Я все равно с бергамотом не люблю. — Ты монстр, Каспбрак. — Не называй меня по фамилии. Ненавижу. — Ах, вот что? Каспбрак, не хочешь извиниться? Каспбрак, постираешь мои носки? Каспбрак, протри за собой тут все! — я специально делаю акцент на его фамилии. Неженка какая. — Завали, Тозиер. Я ухожу, — он переводит взгляд на мои носки, и на его лице вырисовывается улыбка. Это даже скорее насмешка. Такая раздражающая, но в то же время приятная? Я ни разу не видел, чтобы он улыбался при мне. Слышал пару раз, как они с Биллом смеются, что-то бурно обсуждают, но чтобы так, — а вот это, — он наклонился за пирогом, — я забираю. Теперь он не отделается так просто. Я резко сжимаю его запястье в своей руке. Оно такое тоненькое. По ощущениям сейчас сломаю его, поэтому чуть ослабеваю свою хватку. — Ну, уж нет, ты пролил на меня чай, чуть не сделав меня инвалидом… — Не утрируй! — Я еще не закончил, — негодование внутри меня просыпается, непонимание происходящего препятствует ему, — покажи мне комнату. — Чего? Совсем беды с башкой? — он уже выглядит более бодрым, более развеянным. И даже пытается саркастически отвечать мне не только на бумажках. — Что? Я просто хочу посмотреть, как «раскрашена» твоя комната. Я уже побывал во всех комнатах этого дома. И только его оставалась загадкой. Это было так чудесно, ты заходишь в каждую, а это будто новый мир. В комнате Беверли я обнаружил много русской, французской и английской литературы, я планировал взять у нее кое-что к прочтению, но не суть. Когда я повернул голову, я увидел много постеров с моими любимыми группами, сериалами. Фантастика. Все такое ретро. Все эти фотокарточки. Еще я залип на лава-лампу, стоящую у нее на рабочем столе. Она говорит, что, когда стрессует, тоже смотрит на нее по полчаса. Комната Билла — это просто треш. Все такое яркое, вырви глаз. Но такое уютное. Много подушек. Очень. Много. Подушек. У Стена же было спокойней всего. Он любил наблюдать за птицами. Любил фотографировать их больше всего, но он в целом любил фотографировать. В его комнате преобладали бежевые тона. И, когда Билл привел меня в нее, сказав что-то вроде: «ой, если захочешь повеситься, можешь сделать это тут», я почувствовал резкий контраст после посещения него самого. У Джорджи я бы зависал постоянно. Куча комиксов и приставка. Я был готов жить с ним. А комната Эдди — целый космос, неизвестный мне космос. — Да не пущу я тебя. — Я пущу пирог тебе в лицо! Он еще минуту о чем-то думал, мы стояли друг напротив друга. На его лице сменилась целая палитра эмоций, от непонимания до раздражения, проходящих через удивление и насмешливость надо мной. — Ты ведь не отстанешь? Я помотал головой в разные стороны, давая нужный мне ответ. Он еще немного помялся в дверях и сделал неуверенный шаг назад, чуть отворив дверь и распахнув руку, приглашая меня внутрь.***
Экстаз. Эстетический оргазм. Восхищение. Я мог подбирать еще слова, ассоциирующиеся с этим местом. Вот моя рука изучает каждую деталь стола, захламленного эскизами, окна занавешены темными шторами, но из-за светлых стен совсем не кажется, что тут темно. Свет от лампы падает пятном, расплывающимся по всей территории. Я дрожащими пальцами перебираюсь к стене. Портреты, невероятные. Есть написанные маслом, акрилом, акварелью. Я не сильно разбираюсь в живописи, но в том, что это невероятно красиво, я не сомневался ни на минуту. Старое радио, кассеты к нему. Пластинки на стенах. Я пробегаюсь глазами, дух захватывает. На столе множество суккулентов, какие-то еще цветы. Мне так комфортно тут. Комфортней всего. Тут нет беспорядка, хотя моя мама назвала бы это именно так. Это хаос, творческий, которого нельзя достичь без порядка у себя в голове. Каждая деталь, каждый плакат на стене заставляют меня все больше и больше любить находиться тут. — Посмотрел? — Эдди стоит где-то сзади. Я уже даже не обращаю внимания на него. Но вопрос заставляет вернуться в реальность. — Не знал, что ты рисуешь, — вышло немного сухо. — Так, балуюсь иногда, — он пожимает плечами и выхватывает у меня из рук скетчбук, который я непроизвольно схватил под впечатлениями, когда хотел посмотреть, что же в нем такое. Надо, же, скромник. И все же его пофигистичности ему не занимать. — Балуешься? Эдс, у тебя талант. Он проходит дальше, волнистые прядки волос падают ему на глаза, и он откидывает их назад. Опирается на стол, еще минуту назад у которого стоял я. Я вижу, как его рубашка испачкана маслом. Я даже вгляделся — одна из его пуговиц застегнута не там, где должна, из-за чего верхняя не застегнута вовсе. — Это не талант, Ричи. Это практика и опыт, — его большие карие, почти черные, глаза делают оборот, радужка останавливается наверху, — рисовать каждый может, — ребром ладони он ударяет по другой. Это выглядит так забавно. Он очень симпатичный. Я всегда смотрю на людей с такой точки зрения. Мне кажется, что все они — абсолютная красота. Правда. Как правило, когда мне нравится человек, мне в нем нравится все. Если я люблю его характер, то не в меньшей степени я люблю его внешность, повадки, голос. И так далее. Я люблю его целиком и полностью. Эдди цепляет. Он не хочет открыться, он не хочет подпускать к себе. Но я всегда получаю, что хочу. Сейчас я хочу понять, что с ним. Что произошло. Смогу ли я? — Почему ты всегда один? — Что за вопросы? — его длинные пальцы бегают по блокноту в его руках, проводят по корочке, открывают его, бегло перелистывают страницы, но когда она задет вопрос, все его внимание уделено мне. Я запускаю всю пятерню в волосы, прочесывая пальцами кудри. Он не скажет мне ни о чем? — Просто. — Мне так нравится, я не чувствую, что кому-то необходимо быть со мной рядом, — его взгляд прожигающий, тяжелый и черный. Но он не пустой, а такой… такой задумчивый, — поэтому милости просим: проваливай, — и снова эта самодовольная ухмылка. И пока он растягивает в ней губы, мои глаза ловят — даже они усыпаны веснушками. Видимо, прилагая всю свою силу, его приложенные к моей спине руки толкают меня к выходу. Я же не хочу уходить — торможу ногами. А что, если взять на слабо? — Хэй, давай так, — мне удается вывернуться из этого прессуещего натиска, легкий поворот вправо, и я уже напротив него, — ты завтра же идешь со мной в город, потому что мне нужен, хах, декор в мою комнату, и ты, бесспорно, шаришь, — я указываю на весь распластавшийся, растекающийся по его комнате, уют, — Ну, а я в свою очередь, так и быть, уйду сейчас же, не успеешь ты сделать один вдох. — У меня астма, придурок. — Ну, вот, говорю же, — маленькая ладошка летит в меня. Шлепок, — Ай! А вот это уже незаконно! Нельзя бить людей! В ответ прилетает еще один удар, но уже под затылок. — Совсем больной? — Тебе все равно терять нечего. Там пусто. — Ты же услышал мои условия. Прищуренные глаза смотрят мне в душу. Резкие, рваные движения головой, активная жестикуляция, я бы правда мог подумать, что он псих — не будь с ним знаком. Он закусывает нижнюю губу, пребывая в раздумии. — А потом ты оставишь меня в покое, заноза? — Я же дал слово. — По рукам. И мы ловим ладони друг друга. Они сходятся в хлопке. Вот только я солгал. Теперь ты никуда не денешься.
Примечания:
я не знаю, кто читает это, но я благодарна до безумия.
