мы встретимся на том же месте.

needy — ariana grande.

-…и что, даже не показываешь их никому?! — Ричи протягивает руку все дальше, вглубь полки. Он искренне верит, что, чем дальше товар, тем он лучше. Я уже жалею, что согласился на поход по магазинам с ним. Нельзя же так много болтать.       Раньше я думал, что Билла невозможно заткнуть, а настоящий балабол, оказывается, вот он — нагнулся и стоит на согнутых ногах, повернувшись ко мне в пол оборота.       У него такие длинные пальцы, им бы можно было найти отличное применение в игре на пианино, например. А вместо этого все, что он делает, клацает ими по телефону целыми днями. Еще он слишком часто потирает внутренние уголки глаз большим и указательным, и все было бы неплохо, если бы перед этим он пользовался салфетками или, не знаю, антисептиком каким. Потому что, когда я смотрю на него, мне становится больно. — А зачем? — я просто двигаюсь следом за ним, пока он перемещается от одного прилавка к другому и так далее, он рассматривает какие-то свечи, подсвечники для них и все в таком духе. Ненавижу это все, не люблю эти искусственные запахи вперемешку с запахом воска, — Я рисую для себя, чтобы расслабиться и отдохнуть. — О! Нашел, — Ричи вытягивает с дальней полочки свечу с запахом «йогурт-персик», — на, понюхай! — я рефлекторно одергиваю голову, но он продолжает пихать ее мне в нос, — Ну, знаешь, круто, когда кто-то может оценить то, что ты делаешь.       Мы еще долго идем в полной тишине, он по-прежнему впереди. Боже, как ему живется с таким ростом? Готов поспорить, в нем определенно есть 185 сантиметров. Ему приходится немного сутулиться, чтобы достать руками до карманов своей толстовки.       Капюшон выглядит так забавно из-за того, что кудри не позволяют лежать ему вплотную.       Он резко поворачивается, и мы оказываемся в отделе с искусственными растениями. Я даже и забыл, что у нас есть тележка. Ричи толкал ее локтем все это время, она словно ехала сама. — Отлично, хочешь искусственный? — я обошел его, — Что, даже за настоящим кактусом ухаживать не в силах?       Он пожал плечами, исказил на лице гримасу, поджав губы, показывая «не знаю». Его брови поползли вверх. Мы ходим уже битый час, а он выбирает все, как черепаха. После этого мне захотелось ударить его. — Слушай, ты серьезно? — Ты сам не помогаешь мне, зачем пошел вообще? Он издевается?! — Я зачем пошел? Ты сам позвал меня! У нас уговор, помнишь? — Ну, оплошал, не знал, что ты такой бесполезный.       Ну, все. Мое лицо сейчас, наверно, выглядело слишком округленным везде, потому что… потому что какого черта?!       Я просто развернусь и уйду. Просто скроюсь за каким-нибудь из прилавков. Многое он не потеряет, я же бесполезный! Я. Уйду. Но. Но я не могу. Ну, если я уйду, я не выполню обещание, и он от меня не отстанет. А кто его спрашивает вообще? Ладно. Стоит немного потерпеть. — Слушай, ты, — злость выходит везде. Меня так бесит, что я тут. Меня бесит, что я даже уйти не могу, не зная причины. Меня бесит, что он такой спокойный. Я! Я должен быть спокойным, — ты выбираешь гребанные свечки по двадцать минут, теперь мы стоим тут, ты что? Искусственные цветы на могилу кому-то понесешь?! Какого черта? Выбирай по делу, — расстояние между нами значительно сокращается, я не нахожу ничего более уместным, чем ткнуть пальцем ему в грудь, — если ты хочешь, чтобы я помог тебе, хватит шататься тут, я бы такое никогда в жизни не купил. Раз. Два. Три. Дыши, Эдди. Просто успокойся. — Да че ты нервный такой? Все. -Я нервный? Ты же даже не собираешься брать их, верно?! ТЫ делаешь это на зло мне! — я был готов рвать и метать. В последнее время меня было легко вывести из себя. После того случая. Я, наверно, никогда не буду в норме.       Я хочу ударить его, но понимаю, что не за что, я не имею права на это. Но руки чешутся. Осознание, что это не норма, что я не в порядке, что все плохо, навещают меня через раз. И моя рука тянется в карман. Губы пересохли, и я кончиком языка увлажняю их.       Лекарство из ингалятора проникает в мои легкие. Теперь я в порядке. Я в норме. Я дышу. Жжение от лица отступает. Теперь я не хочу причинять боль.       Я вижу, как опешил Ричи. Он уже не смотрит на меня с издевками, с выражением лица, что сейчас выдаст какую-то тупую шутку или подкол в мою сторону. Ему страшно?       Непонимание слишком хорошо отображается на его лице. И пока я рвано дышу, он трясущимися руками касается моих плеч. Брови сомкнуты, а взгляд глубокий, но затуманенный, такие глаза, словно он хочет мне помочь, но даже не знает, чем и почему.       Спустя минуту-две я дергаю плечами, его ладошки спускаются по рукавам моей тонкой рубашки, я чувствую его холодные пальцы. И мне становится даже не по себе от этого.       Его лицо расслабляется, когда он понимает, что все прошло, что я теперь тут. У него такие темные ресницы, я вижу, как они подрагивают от волнения, но все же расслабленность накрывают вышеупомянутые чувства. Улыбка наконец показывается на его невинном выражении лица. — Слушай, прости, — его руки все еще оставляют фантомные прикосновения к моим запястьям. Как будто меня ледяной водой окатили, а чувство жжения все еще остается, — покажи мне твой любимый отдел.       Мне уже не хочется смотреть на него. Мне хочется просто сделать то, о чем он попросил, и я даже не знаю, почему. Находя в себе последние силы, я все же вырываю у него из рук искусственный кактус и со стуком оставляю на прилавке. На что он только издает короткий смешок. — Пойдем.

***

      Магазин остался где-то позади. Мы много чего набрали. Тут и маленькие рамки для фото, которые изначально я присмотрел для себя, но Тозиер так, как он выразился, влюбился, что я не смог не отдать их ему, а набор был последним. Тут его глупые свечи, которыми провонял весь воздух вокруг нас, еще очень большое количество гирлянд, мы специально выбирали все в пастельно-желтых и коричневых тонах. Ричи тащил два пакета, в которых лежало все добро. Он еще набрал каких-то баночек для гербариев. Бог ты мой, сложно представить: Ричи и гербарии. Я же тащил два маленьких суккулента, а под мышкой у меня были скручены плакаты с Queen и, кажется, один с Ланой Дель Рей. Я бы и не подумал, что он слушает такое, хотя определенно знал, что Стен очень хотел попасть на ее концерт.       Мы проторчали в IKEA четыре с лишним часа. Поэтому когда мы возвращались домой, автобусы не ходили. Они и без того еле ходят тут, у нас. Ярко-оранжевый закат будто плакал на горизонте. Но когда я смотрел на него, все внутри меня наливалось чем-то таким теплым и вкусным. Чем-то радостным. Странно, что в такой момент рядом со мной был он.       Пакеты не могли быть тяжелыми, все, что мы купили, было предельно легкое. Но я видел, как пальцы Ричи уже перетянулись, как к кончикам перестает поступать кровь, и как ручки врезаются в них.       Нам предстояла долгая дорога, хотя общепринято и было, что мы срежем через небольшую тропинку в лесу, тащиться пешком около часа такая себе затея. Поэтому мы упали на одну из скамеек. Мне не было тяжело быть рядом с ним. Все как-то отходило на задний план. Я не знаю, почему. Мы могли молчать, да мы и молчали, но дискомфорта я не ощущал. Он бесил меня иногда, но это было скорее из-за того, что меня бесили абсолютно все люди. Стыдно признаться, но даже Ди иногда. Марк чаще. А остальные по настроению. И хотя Ричи, когда начинал трындеть, не мог остановиться, разговорить его было непросто, как мне казалось. Хотя бы потому что он молчал и мне было хорошо с этим. Что-то наталкивало меня на мысль, что он такой же, как и я. И находиться здесь, в освещении этих оранжевых, уже прощающихся, лучах солнца — все равно, что находиться в своей комнате. Я бы хотел нарисовать его, этот день. Ведь таких дней больше не будет. — Ты не против, если я, — Тозиер вынул из кармана пачку Marlboro. Он зажал сигарету между зубов, вынув все ими же ее из пачки. Я лишь помотал головой. Главное — не надышаться и, чтобы нас не поймали за этим делом. Точнее его. Во всяком случае, я же просто рядом стоял, верно?       Огонек в его руках вспыхнул, после чего дотлевающая спичка была отправлена куда-то вниз, на землю.       Ветер обдувал со всех сторон. То холодный слева, то справа уже более теплый. И эти запахи. Так пахнет пряный вечер где-то на краю света, даже если земля круглая. Я уверен, что там, где хорошо, пахнет именно так. — Невероятно вкусно пахнет, да? — он читает мои мысли? — Ты слышишь эти ароматы? Я имею в виду, запах летнего вечера. — Да, - мне снова захотелось облизать губы, а вместе с этим попробовать ветер на вкус. Ничего. Но хотелось улыбаться, я был похож на идиота, — если бы ты еще не курил, было бы замечательно.       И тишина.       Почему все сошлось на том, что мы сейчас тут, вдвоем? Почему он выглядит, как гребанная икона? Сигарета в его губах то разгорается, когда он втягивает в себя дым с ядовитым никотином, то успокаивается. Как я сегодня.       Что случилось в его жизни такое, что он теперь сидит рядом со мной. Что со мной случилось, что я пошел с ним?       Клены порой сбрасывают на нас листья, а мы все еще молчим. — Что с тобой такое? — я почему-то спрашиваю именно это. Я не был уверен, что он правильно поймет мой вопрос, но он понял. — Чувствую себя погано. — отрезает коротко, и вместе с тем пепел падает с уже почти докуренной сигареты, — Мои родители. Сестра. Все погибли. А я тут, с тобой. Сижу и убиваю свои легкие.       Его голос звучит так низко, в этой обстановке совсем по-другому. С легкой хрипотцой, которая гипнотизирует, завораживает. — Как это… — я понимаю, что рядом с ним не надо осторожничать, можно задавать вопросы, ведь, если бы он не хотел, он бы не стал мне все рассказывать, — как это было? — Авария. Мало того, что из-за меня, так еще и с таким исходом, — он уперся локтями о коленки, сейчас окурок уже лежит на земле и его кед отчаянно топчет «убийцу легких», — мы не должны были ехать в тот день, я уговорил их. — Но ведь это не так, в том, что произошло, нет твоей вины, — и сам понял, что это просто банальщина. Сколько людей ему уже говорили это? Наверняка много. — Ты не первый, кто говорит мне об этом, — да, именно так, в этом я и не сомневался, — вот, только я был там. Я видел это, чувствовал. Хотя, если быть честным, я не почувствовал ничего, кроме того, что все внутри меня разрывается, когда услышал ее последнее слово, — он тянется куда-то в задний карман и достает старый, уже потрепанный бумажник. Палец останавливается на фотокарточке с маленькой девочкой. До невероятности красивой. Большие глаза, почти как у Ричи, но светлые. Все лицо в веснушках. У Ричи тоже есть веснушки. Ричи… Ричи, — она крикнула «Ричи». Она звала меня.       Меня будто током ударило. Все в голове переполошилось, душа заныла. Я дрожащими пальцами провел по фотографии. Я даже не заметил, как кончиком среднего дотронулся до его руки. Худые пальцы тоже почувствовали это, и он первый одернул руку, убрав бумажник на свое законное место.       Мы еще сидим так, смотрим вдаль, провожаем взглядом закат, который, кажется, и сам не хочет уходить.       Между нами уже нет той неловкой паузы, это просто? дружеское? молчание. Я дико опасаюсь, что он спросит меня. Что поинтересуется тем, почему же я здесь. Но об этом знают только три человека: Билл, Ди и Марк. Пока меня терзают сомнения, готов ли я, чтобы кто-то еще ворвался в мое прошлое. А, теперь уже зная Ричи, я понял, что делает он это резко. И стоит один раз обменяться с ним парой слов, он, как наркотик, привязывает к себе. Мне страшно. Мне больно. Но я делаю три глубоких вдоха. — Никогда не хотел напиться до беспамятства? — этим вопросом меня словно бьют под дых. Вообще-то да, хотел. Особенно в тот день. Еще хотел сдохнуть, но это не так важно. Теперь. — И где мы возьмем? — А где я взял сигареты? — он играет бровями, переключая взгляд на меня. Боже… Нет. — Ты украл их? Какого хрена? — Да ладно, не парься, никто же не заметил. Да и мне не привыкать, жизнь и не на такое толкала. — Нам же полная задница, если поймают. — А кто сказал, что нас поймают?       И я ему доверился. С его последней поднятой бровью, я действительно согласился. Боже, неужели мы собрались сделать это.