мы встретимся на том же месте.

hangover heart — hank thompson.

      Знаете, трудно открывать вино без штопора, скажу я вам. Эдди сидел напротив меня, пока я возился со своим дорожным ножом, буквально выковыривая пробку из горлышка. Когда я наконец сделал это, в нос ударил запах ядрено-химозного вина. Такой запах только у порошковых винных напитков, куда сбрасывают виноградный жмых, и оно даже не бродит какое-то время, а просто отдает свой «вкус» спирту с ароматизатором.       Эдди поджал ноги под себя, сидя в одних только красных шортах и большой футболке. Он так забавно поджимал пальцами на ногах ковер. Его махровые зелено-красные носки доходили до икр, весь такой маленький, мне хочется толкнуть его, чтобы он упал на ковер с теми же поджатыми ногами. Но я держусь. — Ну, кто первый? — спрашивает он так невинно, как будто, я не знаю, мы что-то сверхъестественное пробуем. Я протягиваю ему бутылку, — Сколько в нем градусов? — Думаю, процентов 17 алко, — он неуверенно берет из моих рук ее. Подносит к носу, — да не дрейфь, пей уже.       Он делает небольшой глоток, зажмурив глаза. Ресницы дрожат. Так смешно жмурит нос. Мне кажется, что я сейчас утону в том количестве неопытности, что он источает. Такой ребенок, такой чистый и неиспорченный. Что я делаю с ним?       Еще глоток. Ладно, может, я и ошибался. И еще. И еще. — Эй, эй, — я отбираю бутылку, — я понял, понял, притормози — он вытирает губы тыльной стороной ладони, — не обязательно так резко. — Извини.       Я также делаю глоток. «Мерло», как написано на этикетке, нехило греет горло, я чувствую, как оно протекает внутрь, словно прожигая все на своем пути.       Мне и приятно, и как-то тошно от этого. Люди от хорошей жизни не «напиваются до беспамятства», а я на свою и не жалуюсь. Ну, сейчас уже. У меня есть все. Кроме семьи. Нет, я не говорю, что я не люблю тех, с кем живу. Но, нет, вообще-то это просто привязанность, наверно, чувство долга и благодарности. Я был уверен, что любовь когда-нибудь и проснется во мне, но ее не было. Ничего не было.       Мы пускаем бутылку еще по одному кругу. И еще. — Слушай, — спустя еще пару-тройку таких кругов алкоголь ударяет в голову, я вижу, как на бледной, веснушчатой коже Эдди появился румянец, он подает немного голову вперед, как бы задавая вопрос, я продолжаю, — как насчет с каждым глотком задавать друг другу вопросы?       Его глаза округляются, бутылка медленно опускается куда-то вниз из его рук, кажется, что он значительно пьянее меня сейчас. — Я не знаю, — он боится? — ну, ладно. Давай. — Отлично, — вырываю бутылку из его рук, осталось буквально на дне, я делаю глоток так, что ему остается примерно такой же, он допивает остатки алкоголя, и мы в унисон рвано захватываем воздух, — ты когда-нибудь хотел умереть? — начинаю я. — Да, теперь я, — я не хочу спрашивать почему, ведь это было бы нечестно, теперь его очередь, и он смотрит куда-то сквозь меня, а потом опускает глаза на мои руки. Я понимаю, что там продольные, поперечные шрамы. Глубокие и не очень, — когда ты сделал это? — Ты хочешь, чтобы я рассказал? Я думал, мы тут напиваемся, чтобы ничего не помнить, а не вспоминаем все прожитое, чтобы напиться. — Это твой вопрос мне, Ричи Тозиер? — Эдди улыбается. Почему-то в этой улыбке исчезает вся его невинность и чистота. В ней есть что-то пошлое, но такое красивое. Одна его бровь приподнимается. И почему-то я нахожу это очень интересным в нем. Я совершенно не знаю, чего от него ожидать, как разговаривать с ним. Иногда он кажется мне безумцем, взрослым и рассудительным, а порой его хочется защищать от всех и вся, хочется прижать к себе и никуда не отпускать, потому что без поддержки, без чьего то плеча, он не сможет. — А это твой второй вопрос? — я выстреливаю в него его же оружием, он продолжает улыбаться, — Ладно, слушай: Мне было двенадцать. Моя первая семья. Все дела. Женщина лет сорока с мужем, чьи руки исколоты так, что на них живого места нет, и сыном, требующим деньги на свое собственное существование с нее. Типичный паразит, который ничего не создает, а только потребляет. В прочем, возможно, в этом мы с ним похожи.       Ей пообещали, что, возьми она ребенка под свою опеку, с нее снимут налоги, плюс опекунские сверху. Знаешь, всегда поражался нашему штату, Мэн такой черствый, со своими дебильными нравами он прогнил, всем даже без разницы, если тебя избивать или насиловать в этой семье будут, — Эдди передернулся, — ну, выделила она мне комнату где-то на чердаке своего обветшалого дома. Это был бедный район в Рокленде. Я жил там. Там же впервые попробовал алкоголь, пару раз даже пробовал курить траву с Генри, ее сыном. Он делился со мной, а потом избивал так, что я чистого места на себе не находил, везде были отметины в виде синяков, ушибов, однажды он мне руку сломал, мол, я спер у него что-то. Я терпел такого рода издевательства, но однажды он обвинил меня в том, что я, черт возьми, домогался до него. Я не то что ничего такого не делал, у меня же даже еще не стоял нормально. Тем более на него. Мне было двенадцать! После этого мне захотелось… — я пытался держать в себе слезы, но часть все равно выступила, глаза начали краснеть, — Мне так хотелось сдохнуть. Так хотелось, чтобы эти суки приняли удар на себя. Я, наверно, та еще мразь. В один из таких вечеров, когда все члены этой «семьи» беспамятствовали, кто в состоянии алкогольного опьянения, кто под наркотой, я заперся в ванной и резанулся. Я даже не знал, как правильно. Резал, как придется. Но тогда им еще совести хватило вызвать скорую. А потом я снова вернулся в приют. И все покругу. Как будто в аду. — У тебя была одна попытка? — Эээ, нет. А вот это уже точно второй вопрос, — я снова осмотрел бутылку, опустошенную нами за каких-то пол часа. Ну, дальше интересней. Оперевшись руками и, должен признать, чуть не упав, я двинулся за второй, — сможешь пить? Эта покрепче будет. — Смогу.       И… трескающийся звук разлетается по комнате, кроме этого звука тут только наши горячие дыхания и едва слышный мой плейлист, крышка отлетает куда-то в сторону, главное потом не потерять. Мы делаем по небольшому глотку, Эдди смешно размахивает руками, держит водку во рту, не сумев проглотить. — Да глотай уже, — я протягиваю ему палочку корицы, чтобы он мог занюхать.       Сквозь слезы проглатывает спирт, и в панике нюхает корицу. Да, все печет. Надо было хоть что-то взять закусить. Но мы же смелые. — Теперь вопросик с меня, Эдди — спагетти, — сейчас мне дико хочется закурить, но я, типа, бросаю. Поэтому пристально смотрю Эдди в глаза, представляя, что та самая корица — это сигарета, — ты ничего мне не расскажешь?       Он пальцами собирает весь ворс на ковре в кучу, я обращаю на это внимание. На это невозможно не обратить внимание. Ковер фактически впивается ему под ногти, он проводит ими по нему с такой силой, что слышен скрип. — Например.? — я вижу испуг. Радужка начинает бегать от внешнего уголка глаза к внутреннему. — Ну, какой-нибудь секрет, — я приспускаю очки на переносицу, мне важно, чтобы сейчас он мог довериться мне, — ну, же.       Я жду всего, абсолютно всего. Этому психологическому приему я научился давно. Когда ты будто знаешь чей-то секрет, и человек под давлением рассказывает тебе все, что попадает под его сомнения, касаемые этого самого вопроса.       Я ждал чего угодно, но явно не этого. — Билл и Стен вместе! — выкрикивает он на выдохе.       Что? — Что? — Они спят друг с другом, — повторяет Каспбрак уже более легко. — ХАХАХАХА, — на этом мое терпения иссякает, и я уже конкретно верещу, — чего? Типа, ебутся что ли? Боже ты мой, Эдди. Я всего ожидал, но такое даже я не ожидал. А как же их: «Завали, Денбро» и «Пшел в задницу, зануда»?       Эдди пожал плечами. Мы вместе еще долго копались в чужой личной жизни, вспоминая все те моменты, когда между ними начинался просто конфликт на пустом месте, а они, оказывается, все это время строили свои романтические козни у всех за спинами.       Мы делаем еще по глотку. Пол уплывает из-под наших задниц. Эдвард Каспбрак, что же ты такое? Такой весь разный и скрытный. Такой красивый. Гребанный мальчик из сериала для подростков. Он по-прежнему морщится, когда делает парочку совсем маленьких глотков. Я понимаю, что мы достаточно пьяны, но я хотя бы это понимаю. Я все отлично понимаю. — И снова моя очередь, — Эдди протягивает бутылку мне и говорит это с каким-то воодушевлением, его язык не заплетается, но глаза горят, — у тебя есть шрамы, помимо этих? — вновь кивает он в сторону мои запястий, — И, стоп. Если да, то покажи мне их.       Он что, издевается? Я мотаю головой в разные стороны. Я не смогу. Даже в таком состоянии. Хотя, ну, чего такого. Просто шрамы. Есть у многих, наверно. Просто каждый получает их в разных обстоятельствах. Нечего стыдиться. Мой рассудок совершенно ясный, я контролирую, что делаю.       Я складываю руки накрест снизу футболки и стягиваю ее вверх. Хочется провалиться на месте. Мне кажется, что я такой уязвимый сейчас. Он смотрит туповатым взглядом на мое тело, на все, что открывается перед ним.       Мы глотаем взгляды друг друга своими. Сидим, уперевшись глаза в глаза, его лицо на секунду становится более мягким, я вижу, как сожаление проблескивает на какое-то мгновение, но потом он выравнивается, становится каменным. Статуя с идеальным лицом.       Вдруг рука его тянется к шраму на шее, который я показал ему. Он был не совсем заметен, но стоило присмотреться, нельзя было видеть что-то кроме него. Его теплые пальцы провели чуть ниже нижнечелюстной кости. Щекотно. До мурашек. Я перестал дышать на какое-то время, настолько это было волнующе. Потом он всмотрелся в невероятно большой шрам внизу живота, шрам, который я ненавидел больше всего. Он хотел потрогать его, но одернул руку. А ведь я был готов задержать дыхание еще на несколько секунд ради этого прикосновения. Очень странные ощущения.       Его глаза уже закрываются, я вижу, как веки тяжелеют, но он сидит, немного покачиваясь из стороны в сторону, все таращится на меня. — Повернись спиной, — вдруг выдает он. И я поворачиваюсь, беспрекословно. Я чувствую, как кожа натягивается вдоль позвоночника. Он проводит по нему двумя пальцами, находит еще два еле заметных шрама, останавливается на них, прижигая своими касаниями. Обводит вокруг. Я сижу еще минуту в таком положении, пока не чувствую, как что-то влажное дотрагивается до них. Дремота покидает меня, внутри все скручивается, сердце делает кульбит, двойной, а то и тройной. Его руки, губы, какие-то мягкие плавные поглаживания, ногти слегка впивающиеся мне в кожу, когда он совершенно случайно опирается на пальцы, чтобы придвинуться ближе. Тепло. — Мама никогда не целовала тебя там, где болит? — Эдди отстраняется. А мне страшно повернуться. Почему после этого я так боюсь смотреть ему в глаза? Мои ладони вспотели, что, клянусь, оставили влажные следы на моих штанинах. — Целовала, — я все еще не рискую поворачиваться. Мне самим собой разрешено только робко ответить, мне не разрешено поворачиваться, мне не разрешено поворачиваться. Не разрешено. До тех пор, пока я не слышу, как ткань сползает с тела Эдди.       Когда я смотрю на него, оборачиваюсь, вижу, что он делает то же самое, что и я. Снимает футболку. Его тело идеально. Идеальный пресс, нет этой болезненной худобы, вот только, есть то, в чем мы похожи. Шрам на груди. Большой. Такой, словно, его чем-то вроде плети ударили, ожоги на плече. Я определенно узнаю бывшие порезы, теперь уже зажившие, на его ребрах. Это выглядит страшно. Я боюсь прикоснуться так, как только что он касался меня. Мне страшно, что он одернется в сторону. Но почему ему можно, а мне нет?       Мои руки тянутся к его груди. И нет, он не отстраняется назад, он только подвигается ближе. Я полностью кладу ладонь свою на то место. Место, где болит. Я могу?       Он читает мои мысли, потому что кивает. Я дотрагиваюсь его, но уже теперь губами. Это даже не поцелуй. Это скорее похоже на то, как тебе проверяют температуру, прикладывая губы ко лбу. Отстраняясь, я возвращаю свою руку на то место. С левой стороны. — Слышишь? — Эдди накрывает мою ладонь своей. Он больше не говорит со мной спокойным тоном. Это шепот, который, кажется, слышен лишь нам с ним. Будто мы одни в этом мире. А все, что окружает эту комнату, попросту не существует. — Слышу. — А я нет, — взгляд его томный, я сейчас готов провалиться в этот взгляд. Пусть я умру в нем, утону, потеряюсь, но пусть это длится вечно. — Я себя тоже не слышу, — опускаю голову, я смотрю, как он все еще носками перебирает ворсинки ковра, хотя и сидит уже в позе лотоса, — Ты можешь сделать это за меня? — зачем мне это? Мне просто приятно.       И он делает то же самое, отзеркаливая все мои действия. Я держу свою руку на его сердце, а он на моем. Он закрывает глаза. Он не говорит ничего, а просто слушает. А я смотрю на его дрожащие ресницы, поджатые губы. Я почему-то хочу, чтобы это все не прекращалось. Его ресницы намокают. По горячим щекам его текут горячие слезы. Влажные дорожки высыхают тут же, как ручьи в пустыне. Он открывает красные глаза. И мне тоже хочется плакать. Но не могу. Смотрю на него, а внутри все давно взорвалось и медленно догорает. — Как это было? — вопрос вылетает из меня, как выстрел и я уже жалею, что задал его. Черт. — Это… Никак. — Каспбрак одергивает руку и резко подымается на ноги, он открывает рот, пытаясь что-то сказать, но выходят только беззвучные заикания, я вскидываю руки и поднимаюсь вслед за ним. Мы стоим друг напротив друга, но он отворачивается. — Ты можешь довериться мне, — я тянусь к его руке, чтобы взять, но он не дает, он вытягивает ее. Обжигает меня. — Нет, отвали, ясно? — он поворачивается ко мне лицом на какое-то мгновение, но тут же возвращается к позиции «лицом к двери», — Это нихера не значит, Тозиер. Мы просто набухались вместе, чтобы забыть обо всем, это ты помнишь? Так не надо делать из этого что-то грандиозное, тот факт, что я могу снять рубашку перед тобой, не делает нас друзьями. Не всем так легко взять и выложить все, что годами скрывается внутри. Я не могу, как ты. Я не такой, как ты.       Меня бьют в солнечное сплетение эти слова. Все внутри, все узлы, которые завязались внутри меня от приятного волнения, чувства эйфории, распутываются. Падают вниз. Все рушится. Я стою тут, посреди комнаты, которая уже не кажется чем-то личным. Не кажется чем-то таким, что могло бы отгородить меня от внешнего мира, оставив с каким-то конкретным человеком наедине. Да и конкретного человека, похоже, не было. — Но ты же… — Нет! Уебись в конце концов! — его глаза плачут, а он активно жестикулирует, — нихуя ты не знаешь, Ричи, нихуя не можешь помочь мне. Мы знакомы какую-то неделю, и ты думаешь, что через вшивые записочки под дверь сможешь добиться моего понимания, а я смогу добиться твоего? Смешно, не находишь? Я хочу быть один, чтобы никто не спрашивал меня о том, что его не касается, ты понял меня, Ричи?       Он хватает футболку с пола и на ходу натягивает на тело. Я не могу сдвинуться с места, только вижу, как он уходит, как дверь закрывается. Слышу как его дверь в комнату хлопает. И только теперь я выбегаю в коридор. Я стою, жду, пока глаза привыкнут к темноте. Все болит, но уже по-другому. Меня ранили, ранили туда, где минуту назад была рука Эдди.       Вдруг дверь рядом с моей комнатой открывается, и оттуда показывается Стен. Он укутан в плед с головой, и, кажется, только что проснулся, его глаза пытаются открыться, но у них плохо получается. Он пытается что-то промычать, глазами задает вопрос, подает подбородок вперед.       Я оборачиваюсь на него, он с непониманием окидывает на меня взгляд, обливая им меня с головы до ног. Я так зол. Уж извини, Стенли, но ты попался под горячую руку, лучше бы ты и дальше заткнул уши своим одеялом и не вылазил из комнаты. — Потрахались? — стиснув зубы, я ухожу прочь, напористо хлопая дверью.