мы встретимся на том же месте.

Dusk Till Dawn — ZAYN feat. sia.

      Слезы. Слезы. Слезы. Ну, хватит уже. Я не могу остановиться. Они бегут из меня ручьями.       Я ладошками вжимаю в себя глазные яблоки, и перед глазами плывут разноцветные картинки. Голова болит настолько, что лучше бы я умер. Ненавижу себя, ненавижу свою жизнь и ненавижу тебя, Ричи Тозиер, за то, что появился в ней. За то, что так быстро заставил привязаться к тебе. Я солгал. Ты смог стать моим другом.       Мне не дано сходиться с людьми, но рядом с ним все мои чувства возвращаются. И то, каким кремнем я держался, пока его рука лежала у меня на груди, это все маска, актерская игра. Я хотел, чтобы это не кончалось. Я хотел чувствовать. Я хотел бы, чтобы он чувствовал то же.       Смотреть в его глаза, пить из одной бутылки, дышать одним воздухом — все это уже целое искусство. Я не знаю, как он остается таким… таким сильным, таким улыбчивым. Жизнь забрала у него самое ценное, что только могла. Пошла ты к черту, жизнь.       Я же даже на суицид не способен. Мне страшно. Я очень напуган тем, что происходит. Все, чего я хочу, — уснуть и не проснуться, но каждый день, каждый гребаный день я вижу людей, искренне пытающихся помочь мне, из кожи вон лезущих, чтобы сделать из меня полноценного человека. А я просто запираюсь. Ухожу в свой мир. И стоило мне поверить в то, что этот мир не только для меня, он один на двоих у нас с Ричи, я сам его и разрушил.       И каждый вдох болью отдает где-то в висках. Мне хочется тонуть. И кровать подо мной уплывает.       Черт.       Почему, когда я думаю о нем, мне хочется трогать себя. Там. Я отчетливо запомнил его тело. Каждое ребро, выпирающие позвонки. В нем столько прекрасного. И с каждой моей мыслью об этом, новая волна возбуждения накрывает меня.       Все в порядке, Эдди, ты просто перепил. А это, с очень большой вероятностью, никак не связано с Ричи. Но шорты плотно натягиваются в районе паха. Рваный всхлип. Нет. Нет. Нет.       Каждый раз, когда моргаю, я ловлю флешбеки с его частями тела. С его улыбкой. С его странными непонятными движениями рук. Сползающая футболка. Рваный иногда голос. Запах Мальборо.       Чтобы отвлечься, я достаю скетчбук. Я хочу нарисовать тот закат, да. Именно закат. Нет. Я хочу нарисовать Ричи, чье лицо попадает под освещение скрывающегося солнца, как он жмурится, прикрывая глаза прядями своих черных волос, как он зажимает сигарету, как улыбается, и как дышит, дышит, дышит.       Я начинаю буквально стирать карандаш о бумагу, когда делаю наброски. По его спине можно изучать анатомию, и я рисую ее. Каждый позвонок, лопатки, плечевые кости.       От этого жар только сильнее накапливается у меня в паховой области. Раз. Два. Три. Дыши. Втягиваю воздух через губы, скрученные трубочкой, и так же выдыхаю. Сердце колотится, будто я интенсивно пробежал километр, не меньше.       Я так не могу. Рука тянется к шортам. Но я одергиваю ее. Все в порядке, нужно просто походить. Я обойду свою комнату и все пройдет.       От моих телодвижений все постельное белье сжалось. Простынь свернулась, а одеяло было в ногах, словно его откинули туда, поскольку оно мешалось. И почему мысль о том, что это охренеть как возбуждающе, овладела мной.       Я намотал круги по своей комнате. Раз шесть. Ну почему?!       Все, теперь я был уверен, что что-то не так. На ватных ногах я подошел к двери, дернув за ручку, проверил — закрыл ли я ее. Убедившись в этом, я вернулся к кровати и упал на нее. Я сидел и думал. Мой большой палец уже сто раз был искусан, потому что я по кусочку сдирал ороговевший слой эпителия. Слишком увлекся.       Так. Все. Все делают это. У всех разные мысли в такие моменты. Кто-то мастурбирует на порно с насильственными действиями, кто-то на лесбийское порно, да, блин, есть извращенцы, дрочащие на животных или беременных. Однако буду ли я извращенцем, если буду дрочить на человека, которого знаю неделю, человека, который, я уверен, пытается помочь мне, человека, которого час назад я послал.       С этими мыслями я кладу руку на член и закрываю глаза. Ричи. От одного только имени мне хочется потерять рассудок. И кончить. Что я делаю?       Спускаю шорты, понимая, что так намного удобней, и приспускаю следом резинку боксеров. Мне хочется издать стон с первым движением ладони. Тем не менее, осознание того, что я не хочу быть услышанным, навещает меня. Ой, да ладно, Билл и Стен все это время занимались сексом за моей стеной, и я ни разу не заметил. Либо они занимаются им, как состоявшая уже лет 20 в браке пара, чтобы дети не запалили, либо здесь очень плохая слышимость, чему раньше я, конечно, не придавал такого значения.       От волны того наслаждения я откидываю голову назад. Волосы отлетают с моего лба. Рука начинает двигаться быстрее и легче. Все настолько обжигающе, и я уже не просто представляю Ричи, за что мне искренне стыдно, и я никогда и никому в этом не признаюсь.       В моей голове Тозиер стоит передо мной на коленях. И я уже перестаю чувствовать, что вожу рукой, подгоняя под себя интенсивность. Я представляю, как Ричи трогает меня, как проводит снизу-вверх, а все внутри закручивается в эйфорийный узел, который затягивается все туже. Он водит быстрее, потом медленнее. Его пошлый взгляд в моих фантазиях сводит меня же с ума. Это безумие. Я вижу его темные густые ресницы, которые дрожат от предстоящего оргазма, только потому что он стоит на коленях, а возле его лица стоит у меня. И он такой уязвимый тут. И, черт возьми, как бы я хотел, чтобы это было не только в рамках моего сознания. Я хочу его. Блять. Нет. Сердцебиение учащается. Одно рванное движение и…       Я сжимаю свою ладонь, и все мое напряжение белыми каплями оказывается на ковре. Частое дыхание в ладонь.       Мне необходим ингалятор сейчас, но задыхаться после этого так приятно. Приятней было бы ощутить его рядом. Я, мать вашу, испытываю влечение к Ричи Тозиеру. И это не то дружеское влечение, о котором я думал.       Все в моей голове так и не хочет раскладываться по полочкам. Что я такое, что даже собственные мысли понять не в силах?! Опрокидываюсь на кровать, пружиню два раза и закрываю глаза. Сердце теперь колотится не от возбуждения, а от страха. От страха перед новыми ощущениями.       Он мне нравится.

***

      Я почти не спал. Всю ночь я прослушал в наушниках музыку, которую слышал в плейлисте у Ричи.

I think you broke my heart again Please don't leave and take my hand Drowning inside these holes of fear Take my hand and stay with me my dear.

      И, когда под утро я задремал, проснулся с этими строчками у себя в голове. Могу я снова быть пустым, чтобы только не чувствовать этого? Не одно, так другое.       Какие-то записки, какой-то украденный вместе алкоголь, какая-то ночь в одной комнате, а теперь только одно на уме.       Ричи. Ричи. Ричи.       Солнечный луч пробивался через щель между незадернутыми до конца шторами. Я открываю глаза просто с целью увидеть его. Безжизненно смотрю в телефон — девять утра. Все, наверно, завтракают. И он там. Я обязательно пойду вниз.       Встать с кровати этим утром — целое испытание. Я выжрал полбутылки вина, а после водки, не спал целую ночь, и все это время в мои уши долбила музыка.       Сказать, что мне было более, чем просто плохо, — не сказать ничего.       Собрав все остатки своей энергии в кулак, я не встал, а выполз из постели. Мне просто впервые хотелось хоть как-то взаимодействовать с внешним миром, просто потому что часть этого мира — Ричи. Я не знаю, в какой момент это произошло. Но сердце определенно подсказывало мне, что он не такой, как другие. Не было этих глупых слов поддержки, не несущих в себе совершенного никакого смысла, было ощущение того, что ему нравится времяпровождение со мной. И когда он полез мне в душу, на ней заскребли кошки.       Достав из шкафа свои свободные джинсовые шорты и самую любимую футболку, которая была уже настолько растянутой, что из нее можно было сделать палатку, я приступил к своим сборам.       Сняв вчерашнюю одежду, меня триггернуло. В голове воспоминания о вчерашнем. Рука Ричи. Губы Ричи. Ричи напротив.       Чтобы не зацикливаться на произошедшем, я быстро натянул футболку и следом шорты, а после выбежал сразу из комнаты в ванную.

***

— О, Эдди, — Марк увидел меня, пока я спускался, из-за чего Дани повернулась ко мне.       Я заметил, как Стен покраснел и спрятал глаза, меня проперло на улыбку. Билл же, не удивительно, просто помахал и похотливо улыбнулся. Чертов придурок. Всегда удивлялся тому, как можно быть таким до боли откровенным. Наверно, не существует такой темы, которая бы стала для него табуированной.       Вот только было огромное но, острой болью сжимающее все внутренности, — Ричи не было. Но он говорил мне, что всегда приходит, и даже спрашивал, почему я никогда не хожу на семейные приемы пищи. Так, почему же его нет теперь?       От обиды на самого себя мне захотелось плакать. Но от выплаканных слез этой ночью, казалось, у меня обезвоживание. Чашка моего любимого чая с жасмином грела руки, но не душу. Вокруг этот гул, бурные обсуждения того, куда же поехать завтра, смех, радость, вопросы о колледжах, матчах. Кому все это надо вообще?       Все происходит тут, а меня нет. Меня просто не существует. И я тону в собственном сознании, грязну в своих мыслях, таких темных и непонятных. Я злюсь, я так злюсь на него за то, что его нет. Я так зол на себя. Я злюсь на Билла, на Стена, потому что они есть друг у друга, за то, что скрывают это. Меня бесит Джорджи, который жалуется на содержимое своей тарелки, Беверли, которая такая легкая, такая успешная. Они семья, и я здесь лишний. И даже если Ричи впишется сюда, я не смогу. Он за неделю и пару дней провел с ними больше времени, чем я за три года.       И тут нет их вины, исключительно моя. И от этого еще более тошно. — Я выйду, — Бев отодвинула стул, направившись к выходу, — подышать нужно.       Все и так прекрасно знают. Хватит говорить завуалированно. — Не увлекайся, — Марк не одабривал того, что она курит, но считал, устанавливая кому-то рамки, подвергает нас еще большему желанию выйти за них. И он был чертовски прав.       Она действительно стала курить значительно реже, стала следить за здоровьем, увлеклась литературой, погрузилась в социологию.       Я любил их, но так ненавидел, и лишь потому что был не достоин всего этого.

***

      Вчера все резко оборвалось. Вот рука Эдди на моей груди, вот ее нет, как и самого Эдди. Я думал, он доверяет мне. Я думал, что мы друзья. Но все вокруг иллюзия, абсолютная.       Ветер пахнет утренней свежестью, и я перебиваю эту свежесть сигаретным дымом. Видимо, такое у меня предназначения, отравить все, что встанет на моем пути. Но сейчас хочется лишь самому отравиться. Да, мы не настолько долго знакомы, но впервые что-то такое происходит, что позволяет мне чувствовать понимание. Дело в обстановке. Тут так спокойно, так тихо. Тут целый мир, и этому даже не нужны объяснения.       Согревая легкие никотином, я погружаюсь в мысли, смотрю на улетающие и постепенно исчезающие облака дыма. А ведь еще вчера я думал бросать, потому что курить рядом с Эдди небезопасно, это может навредить ему. Сейчас его нет рядом, ему не нужна моя помощь, а значит, мне можно дать слабину.       Выкуриваю уже третью, пока сижу тут. И все кажется таким умиротворенным, но тоскливым.       Я сижу у бассейна за домом, и, несмотря на то, что на коленях у меня сейчас лежит «Голый завтрак» Уильяма Берроуза, мне кажется, что куда интересней просто считать секунды прожитого времени. — Увлекаешься бит-поколением? — из-за угла дома появляется Беверли. Она достает черную пачку с сигаретами той же марки, что и у меня, вытягивая одну тонкими мальцами, и подносит к губам, — есть прикурить?       Я чиркаю спичкой. — Вообще, не особо, но так, на досуге решил прочесть. — И в жизни грязи хватает, разве нет? — она смотрит куда-то в даль, бороздит массивными ботинками по земле, оставляя полосы, а я вспоминаю, как Эдди так же вчера водил носками по ковру.       В моей-то да. Поэтому и в искусстве без этого никак. Мне хочется вглядываться в то, как меняется ее лицо, но оно такое спокойное. Она упирается руками назад о ступеньку. Ее шея расслаблена, и одна лямка радужного топа сползает с плеча. Кудрявые волосы цвета огня полыхают на солнце. — Читала? — Два раза. Вообще не въехала, — она улыбнулась, обернувшись на меня. От яркого солнечного света она щурилась одним глазом, вторую половину лица прикрыв ладонью. Сигарета, зажатая между двумя ее пальцами, успокаивалась, дотлевала, — не понимаю, как можно связать этот бред в сюжетную линию, но, как говорится, ничто не истинно… -…все дозволено, — я затянулся.       И мы еще какое-то мгновение докуривали тлеющие сигареты. Ее были с ментолом, запахи смешивались в какую-то ядовитую кучу. Я пытался сфокусироваться на своем. — Ты не пришел на завтрак, — ее слова ударили в голову, — и видок у тебя так себе сегодня. — Я не выспался. -Представляешь, Эдди был, сидел, уплетая тосты, когда я уходила.       Не могу поверить. Эдди впервые за все время пришел позавтракать со всеми? Мысли устроили штурм, а на деле я лишь пожал плечами. — Как там проект?       Беверли сжала губы, ее ноздри мило надулись, и она принялась тушить сигарету о землю. — Брось, тебя же не это интересует? — после сказанного уголок губ вытянулся в улыбке, заставляя ямочку на щеке выглянуть. — Почему, мне очень интересно. Мне вообще хочется узнать о каждом из вас.       Она продолжила улыбаться, усердно тушив сигарету, хотя та сто раз потухла. Теперь она просто водила окурком покругу. — А в особенности? — Что за вопросы? — брови взлетели, я швырнул то, что осталось от сигареты вниз и притоптал ногой. Надо бы потом все убрать. — Просто хочу сказать, что тут всегда есть люди, которые понимают, не надо бояться говорить. Никогда не надо. — А что, если мне страшно? Я сменил херову тучу «семей», где гарантия, что это моя последняя? — Гарантия в людях, Тозиер. — А я не верю!       Легкая на первый взгляд женская ладонь летит мне подзатылок. Хлопок. Пальцы, в добавок ко всему, в массивных кольцах со всей силы прикладываются к голове. — Ауч! Это рукоприкладство! — Не смей сомневаться в ком-то из них хоть на секунду. Дани вытянула меня из такого дерьмища, которое теперь только в кошмарах сниться может.       Холодок пробежал по телу. Тысяча маленьких уколов мороза. Я тихо потирал то место, куда мне нанесли удар, и глазами спрашивал у Бев. А она поняла. — В одиннадцать я впервые подсела на травку, Рич. Моя мать родила меня в шестнадцать, как думаешь, нужен ли ей был ребенок? Каждый день я, маленькая девочка, видела ни одну смену ее половых партнеров. В школе кричали: «ты станешь такой же шлюхой, как твоя мать!», — она смотрела мне в глаза, в ее отражалась боль, они наливались все больше и больше, и когда она моргнула, капля скатилась по идеально белой с пигментными пятнами щеке, — Все, что я видела — секс, наркотики, пьянство. Убегать в мир второго было единственным, что спасало. После я еще много что курила, баловалась таблетками, была соль пару раз, а однажды я понюхала. И это не прекращалось. Каждый гребаный день мне нужна была новая доза, деньги тоже были нужны, ты понимаешь, все могло кончиться тем, что те люди, кричащие мне в след, в итоге оказывались правы. Доза была нужна настолько, что я предложила подрочить одному парню за деньги. Сука. — всплеск эмоций, она лицо упала мне на плечо, а я обнял ее, это было нужнее всего сейчас. Горячие слезы намочили мне весь воротник, — Иногда трудно быть сильной. В один из дней меня накрыло. Я вошла в ванную и… услышала голос. Голос из слива. Все было слишком реальным. Я вслушивалась, кто-то звал меня. А потом кровь хлынула, и все! Все было в крови! — от ее слов меня передергивало, то, как она смотрела мне в глаза, как влажные дорожки оставались после стекающих слез, до дрожи трогало меня всего, каждый нейрон, — Я проснулась в реанимации. В ту ночь у меня была передозировка. А мне было всего двенадцать, ты можешь себе представить, Ричи? Год реабилитации, а потом год с ней. За второй я добилась больших успехов, чем за первый в больнице. Потому что они — моя семья. Я не говорю, что все идеально, Ричи, но, я пытаюсь, я продолжаю идти к тому, что делает меня счастливой. Я поняла, что спасение не в наркоте, оно тут. Пойми и ты это, родной. — ее ладони легли на мои щеки, она смотрела на меня так жалостно, — Я пойду, — успокоилась она, — пожалуйста, не забывай об этом.       Вытирая слезы, Бев встала с места и проскочила за угол. Она обернулась и кивнула мне, словно прощаясь, я кивнул в ответ. После ее ухода я чувствовал тяжесть, пробирающую до костей, и эта тяжесть усилилась, рухнув вниз.       Усилилась, когда я увидел Эдди, стоящего у поворота за дом. Он невинно держал свои руки в карманах, сдвинув брови, как ребенок, который провинился. Волосы падали ему на лицо, а я думал лишь о том, как хочется мне улыбаться, смотря на эту картину. — И тебе с добрым утром, — улыбка поползла тут же, как я увидел его, а когда он сказал это, аккуратно улыбнувшись, я сквозь фантомные слезы как-то психически издал смешок, — прогуляемся?