мы встретимся на том же месте.

Youth — Troye Sivan.

      И я бы мог не пойти с ним. Я бы мог злиться на него, чего мне искренне хотелось. Мог бы накричать. Но, ладно, я не смог. Все, что я сделал, — просто молча подошел к нему. Его волосы были такими по-детски растрепанными. И вот он тут, стоит передо мной, маленький мальчик, ковыряет ботинком землю, а я вспоминаю вчерашний вечер.       Он тоже не спал всю ночь. Я заметил это по его отекшим глазам, было даже такое предположение, что он проревел все то время.       И он смотрит на меня снизу вверх, я почти в плотную перед ним. Мне становится жарко в моей толстовке. Или это из-за того, что Эдди так близко? — Пойдем? — он совершенно беззвучно тянет куда-то свои руки, достает их из карманов. Я не сразу замечаю, как моя рука оказывается в его двух. Когда он понимает, что я напористо смотрю на это сплетение рук, его хватка слабеет. Но я не хочу этого. И куда он зовет меня? Может, я просто перегрелся на солнце? — Куда? — он уходит, а я не могу просто стоять на месте. Я не позволю ему уйти теперь, как тогда, ночью. — Увидишь.       Ноги сами несут меня вслед за ним, и я догоняю его. Он идет рядом, улыбаясь. И, кажется, весь мой смысл жизни сейчас в этой улыбке. Почему он такой? Что делает меня зависимым от него? Он просто делает вдох, а я уже радуюсь. Он улыбается, и это греет мне душу. Он хватает меня, порой так крепко, так неосторожно, а иногда с такой дрожью, и земля из-под ног уплывает. Если бы я мог, я бы жизнь отдал за его улыбку. За его счастье.       Если бы я мог, я бы сделал все, чтобы он только дышал рядом.       Мы идем, а ощущается все, как полет. И я похож на самую сопливую школьницу, романтизирующую все подряд, но романтизировать Эдди нельзя. Нельзя сделать самое красивое, что только существует, еще более красивым. — Так, ну, во-первых, как долго нам тащиться до туда? Во-вторых, ты что, хочешь убить меня где-то в лесу? — Подожди чуть-чуть, просто тащи свою задницу за мной, и все увидишь.       Все те десять минут, что мы двигались в сторону небольшой лесопосадки, видневшейся в дали, мы и словом не обменялись. Но Каспбрак как-то странно улыбался, и эта улыбка уже начинала настораживать.       Дойдя до нее, мы свернули по тропинке и ушли в глубь леса, совсем отдалившись от цивилизации. По телефону я заметил, что даже связь перестала ловить. Еще минут пять вдоль этих красот. И как бы я не презирал с ног до головы наш штат, природе Мэна можно было позавидовать. Особенно здесь. Клены остались где-то далеко позади, мы вышли на какую-то открытую поляну. Ветер шумел здесь еще громче, но как-то по-другому. Журчал родник, тонко растянувшийся откуда-то издалека. Перед нами возвышался небольшой холмик. — Пойдем! — Эдди крикнул и рванул вверх. — Глупый? А как же астма? — я тут же побежал следом.       Сердце билось так часто. Я совсем прокурил легкие. В глазах все предательски темнело. И я просто… — Эдди, не смей так делать у меня чуть сердце не остано… — жар. — Круто тут, правда? Я никому это место не показывал, — он все говорил и говорил, но я не слушал, — Ричи? Рич, ты тут?       Его рука взлетела перед моим лицом. В моей голове была каша. Руки обмякли, а ноги стали ватными. Я не смог и слова произнести, как упал на колени. Слезы хлынули из глаз. Я так хотел, чтобы эта боль кончилась, но она не кончалась. Она существовала все это время, просто пряталась где-то внутри, скрываясь в самых темных уголках моей души, и теперь она вышла, чтобы дальше доставлять нестерпимые ощущения своим присутствием.       Вот клен. Вот пруд. Там висит тарзанка. Все еще та. На ней должна качаться Эми. У пруда сидит папа, листая комикс, и, как мальчишка, комментируя каждые действия героя. В руках у него банка энергетика. И там, в солнечных лучах, возле клена, сияет мама… Мам. Я помню то ситцевое платье, которое ты так любила, носила, зашивала. Папа сделал тебе предложение, когда ты впервые надела его. Твои волосы так красиво развеваются на ветру. Я обещал ухаживать за своими, но не вышло, прости, мам. Мама, тебе не нравилось, когда от папы пахло сигаретами, я обещал, что от меня ты никогда не почувствуешь этот запах. Ты не чувствуешь? Прости, мам. Ты мечтала, что когда-нибудь я действительно буду петь для тебя, но я прокурил голос. Всегда причитала о вреде энергетиков, потому что это плохо влияло на мою слабую сердечно-сосудистую, пихала мне в рот насильно тосты с авокадо. Я так их и не полюбил. Прости, мам. Ты же не хотела, чтобы твой сын превратился в это? Не молчи, прошу. Я буду самым хорошим сыном, только останься со мной. Скажи хоть что-нибудь! Почему ты уходишь? Не уходи, мам! Мааам!. — Ричи, Ричи, родной, все в порядке? — я возвращаюсь в реальность и вижу Эдди перед своим лицом, он навис надо мной, а я не слышу ничего из-за того, что в уши затекли слезы.       Он прижимает меня к себе, гладит по спине, а я хочу вжаться в него, сказать, в чем дело, но из меня выходят лишь глупые всхлипы. И лишь бы он никогда не ушел от меня.

***

-…и я просто увидел это место, мне стало, знаешь, не по себе, — я все рассказал. Мы находились тут около двух часов. Каждую часть своей жизни. От корки до корки. Все, что помнил, все, что знал. Я замечал, как Эдди меняется в лице с каждым моим словом, он обнимал меня, плакал вместе со мной, он не говорил, простых его объятий мне было достаточно. Теперь мы лежали на траве и смотрели вверх, его рука была в моей. Что-то привязало меня к нему. Я чувствовал, как стая насекомых в моем животе устраивает бунт, когда он был рядом. Еще тогда я это почувствовал. И от этого мне становилось дурно. Мне казалось, что это не дружба, да и не было это на нее похоже. — Я и не думал, что так бывает, — наконец прошептал он.       Я ничего не сказал, только сжал его руку крепче. Умер и попал в рай, это определенно так и никак иначе. — Послушай… — Эдди закрыл глаза, соответствуя моей просьбе, и я сделал то же самое, — слышишь? Все эти звуки. — Слышу.       Его рука будто пульсировала, пальцы то расслаблялись, то напрягались. И я слушал шелест листьев, журчание водоема, покачивание старой тарзанки, и все было, как тогда. Только к этим звуком добавилось хриплое дыхание парня рядом.       Я начал засыпать, проваливался в сон, пока в моей голове впервые за все время царило умиротворение. Но мой покой был нарушен, сердце затрепетало. — Как это было? — Эдди сел, отпустив мою руку, он устроился напротив меня, поджав под себя ноги, я последовал его примеру, — Ты спрашивал тогда…       Я кивнул.       Вздохнув, Эдди похрустел пальцами, от чего я нервно сглотнул. — Я всегда жил тут, в Дерри. Ди была близкой подругой моего отца. Часто приходила к нам, я любил ее. И все еще люблю. Жизнь повернулась ко мне спиной шестого марта, я помню этот день в деталях. Мне было шесть, все было прекрасно. День рождения, подарки, гости, шум, гам, веселье. Я не мог найти папу, его не было нигде, он будто под землю провалился. А вечером… Я узнал, что он ввязался в какую-то потасовку, пошел за дополнительной порцией алкоголя и сока в магазин. Заступался за какую-то девушку, к которой пристали. Восемь ножевых, Ричи. Я помню, как ничего не понимал тогда. А на похоронах подбежал к гробу, пытаясь разбудить отца. Время шло, у мамы появились новые отношения. Джастин, — он сделала глубокий вдох ингалятором, его руки ужасно тряслись, поэтому я заключил их в своих и поднес к губам, — он… он был ужасен, Ричи. Он бил ее, он… — слова перестали подбираться, он терялся, бесшумно открывал рот, закатывал глаза, чтобы удержать слезы, и когда он продолжил, все содержимое моего тело рухнуло вниз, — когда мне было двенадцать, он впервые дотронулся до меня… там, Ричи, — почему Эдди сказал это, а слезы рванули у меня? — Я пытался защищаться, Рич. Но я не мог. Наступил день, когда все произошло. Мне было так больно, я чувствовал себя таким ущербным. Он не спрашивал меня ни о чем, может ли он сделать что-то, как я себя чувствую, нет, он даже и слова сказать не дал. Я простоял на коленях перед ним тогда в течение тридцати минут, мои колени были в мясо. Все было так грязно. Так отвратительно… — его слова пробили до дрожи, я обнял его, прижал крепче, как это делал он. Мой мальчик, мой милый Эдди, — А знаешь, что самое отвратительное? Моя мать. Когда она узнала… Она. Она повесилась. Она просто наложила на себя руки. Он сам признался ей во всем, обещая, что если она пойдет к копам, он повторит это, а она просто сдохла! — все его лицо было искажено в истерике, на последнем слове он сорвался на крик, — Эта мразь просто сдохла, потому что боялась публичного позора… Его закрыли, когда Дани начала разбирательство. Она была первой, кто узнал обо всем. Через год он тоже свел счеты с жизнью, но я до последнего молился, что эту суку ни раз пускали покругу в тюрьме, — сколько слез было пролито на это худи? Я все крепче жмусь к Эдди. Теперь я все понял. Но я рядом. — Я рядом, милый, я тут. Тише. Все хорошо. Теперь я рядом, — он подрагивал в моих объятиях, всхлипывая, как ребенок. Маленький комочек, отверженный жизнью. Он был сильным. Он справился. — Ричи… — он поднял заплаканные глаза. Я так хочу, чтобы эти глаза смотрели на меня, но я хочу, чтобы они были счастливы. Что это? Черт, я не понимаю, что происходит с моим телом, мне жарко, мне ужасно жарко. — Да, Эдди? — Ты не бросишь меня? — его голос трогает до глубины души, — Пожалуйста, не уходи…       И слезы снова выступают у меня, я хочу быть с ним. И это что-то странное. Нет. Я определенно точно хочу быть рядом с ним. Всегда. Чувствовать его руку в моей, запускать всю пятерню в эти чудесные волосы, успокаивать его, касаться шрамов, я хочу любить его и защищать… — Конечно. Конечно, Эдс.       Я не знаю, что движет мной. Почему? Я кладу свои руки ему на щеки, как сегодня Беверли сделала. И целую, целую, целую. Крепко и долго, не проникая. Просто забирая все волнение. Такие горячие и соленые губы. Такой красивый и маленький Эдди. Я боюсь быть отвергнутым, но он не сопротивляется. Я хочу украсть его первый поцелуй, если это он. Его руки поверх моих. И все такое яркое, в красках, все такое сияющее и светлое, но стоит ему отстраниться, все исчезает. — Не бросай меня, Ричи, — только и говорит он, его рука тянется к моему лицу и тихонько проводит по линии скул, — можно мне еще раз?       Я киваю, и он прислоняется к моим губам. Все взрывается. Эйфория накрывает. Господи, прошу, умоляю, не останавливай это все. Это должно быть правдой, иначе я умру. Я чувствую Эдди везде. Он пропитал меня собой. Я хочу углубить поцелуй, но не будет он против? Я слегка приоткрываю рот, и он сам проскальзывает внутрь. Дыхания уже не хватает, от безысходности я подаюсь вперед, и Эдди приземляется на спину подо мной. Он напористый. Он целует меня так влажно, что я уже начинаю думать, может и не первый это его поцелуй вовсе. И все было бы ничего, но есть одно но. Я здоровый парень. Это нормально. В паху начинает стягивать, я чувствую, как ткань джинс натягивается, а все отдается приятным теплом. — Ричи, — Эдди даже не вскрикивает мое имя, а простанывает его. И, черт возьми, очень зря.       От этого, знаете ли, легче не становится. Легче не становится и от того, что сквозь ткани нашей одежды, я чувствую ответное возбуждение. Черт.       Он отстраняется, он смотрит вниз, сначала на себя, потом на меня. Я вижу его растерянность, и я готов просто его расцеловать, чтобы не придавать этому значения. — Нет, боже, опять, — он откидывает голову назад, пока его рука на моей шее. — Опять?! — я вскрикиваю вопросительно.       Красные пятна расползаются по его щекам и ушам. Что ты со мной делаешь, Эдди? Мне становится смешно от этого детского смущения, от его невинного взгляда. — Боже, что происходит, Ричи?! — его взрывает, руки раскидываются в разные стороны, и он отстраняется. — Что происходит?! Ты меня спрашиваешь? — я тоже начинаю чувствовать, как закипаю, — Сначала ты говоришь мне, что тебе никто не нужен, что хочешь быть один, потом соглашаешься на мою компанию, мы сходимся, делимся друг с другом чувствами, мыслями, а что вчера происходило, я вообще ничего не понял, — уже не в силах сдерживаться, запускаю руки в свои волосы, сжимаю их у корней, постепенно становлюсь громче, — потом ты отвергаешь меня, посылаешь на три буквы, и… и теперь мы тут, вдвоем, ты поцеловал меня, какой реакции ты ждал? И почему у тебя такая реакция?! — Нет, это ты поцеловал меня, Рич, — он отворачивается, как обиженная девочка, с которой я не поделился шоколадкой в третьем классе, Джес, кажется.       Его слова задевают. Я просто не понимаю его. Я, блин, себя не понимаю. Просто так давно сдерживался. Такая реакция организма вполне нормальна. У тебя просто недотрах, Ричи. Хотелось бы верить в это, но нет. Дело в чертовом Эдди Каспбраке. — И что твое тело ответило на этот поцелуй? — я уже в открытую указываю рукой на его стояк.       Эдди тяжело дышит, трет глаза всей ладошкой, проводя ей по лицу, так громко вздыхает, шмыгает носом. Он смотрит куда-то наверх, обнажая шею. Его грудь подымается и опускается. И поджимая губу, снова раздувает ноздри. Я заметил эту его привычку, когда он нервничает. Всегда его лицо приобретает некий вид задумчивости. И я хочу его. Боже, я подумал об этом. Эта мысль громко прозвучала в моей голове. Мне сносит голову.       И я тихо приближаюсь к нему. Совсем аккуратно. Пока он учащенно дышит, меня и не слышно вовсе. И вот я рядом. Я прислоняюсь губами к его шее, перекидываю руку через его тело, нависая над ним. Он такой миниатюрный сейчас, и я хочу укрыть его собой. Я не сделаю ему больно.       Целую каждый участок его шеи, не упуская ни единого места на ней, он помогает мне, откидывая голову назад. Я слышу каждый его вдох, сбивающийся, когда он едва заметно издает протяжный стон, чувствую, как он сглатывает ком волнения. Я спускаюсь ниже, могу ли я сделать это? Я приоткрываю рот и кончиком языка провожу от челюстной кости до ключицы. Мне кажется, что даже мое дыхание не такое горячее, как Эдди, и это не мой язык обжигает его, а он меня.       Наступает момент, когда воротника его растянутой футболки начинает не хватать, я снизу смотрю на него, а он сам заинтересован в том, чтобы избавиться от верха. Стягивает футболку так легко, что через какое-то мгновение возникает совсем другой вид перед моим лицом. И остановить мгновение сейчас было бы очень кстати. Я боюсь, что мне не хватит времени насладиться им. Эдди сглатывает воздух. И я понимаю, что он задерживает от волнения дыхание, мышцы его живота напрягаются, и я прислоняюсь губами к белоснежному прессу. И целую. Спускаю губы все ниже, по мере возможности, и вот мои пальцы тянутся к его пуговице на шортах, расстегиваю ее, а Эдди вскрикивает от предвкушения. Ширинка в унисон звучит с этим хриплым, местами пропадающим, голосом.       И два эти звука так идеально сочетаются, они такие пошлые и откровенные. — Стой. Ричи, — неожиданно, как-то слишком резко он отползает вверх по траве, — пожалуйста. Не трогай меня. — Эдди, я понимаю, — и уже самому хочется сквозь землю провалиться, — я не хочу причинить тебе боль, я пытаюсь помочь тебе ее забыть, я не прошу твое тело. Просто хочу тебя целиком, чтобы ты был рядом, чтобы от моих касаний тебе было хорошо. И я буду твоим вечным помощником, если только ты попросишь. Клянусь, — я присаживаюсь рядом с ним, — я не брошу тебя, помнишь? Я остановился, видишь? — закидываю одну руку, слегка приобнимая его за плечи.       Он кивает, обнимая коленки руками, а внизу все по-прежнему тянет. И стоит подумать о том, что возбуждение начинает отступать. Ну, не могу я пропускать через себя какие-то непристойные мысли в такие моменты. Эдди тихо просит: — Я тоже хочу, чтобы мои касания приносили тебе только удовольствие.       И мы наконец встречаемся взглядами. Такими прожигающими друг друга. — Я позволю тебя дотронуться до меня, если ты позволишь мне, — Эдди двигается мне на встречу. К моим губам. И мы смыкаемся в совершенно детском поцелуе, его взгляд невинный. Потом он переводит его на мои джинсы, такой уставший, но слишком задумчивый взгляд. В этих глазах столько жизненного опыта, и я хочу стать частью еще одного. Хочу, чтобы Эдди учился на мне, а потом никому и никогда не достался.       Его рука расстегивает мои джинсы. — Ты тоже можешь, — шепчет он мне в ухо тихо, и его дыхание, теперь я точно уверен, в миллиарды раз горячее моего. Самое согревающее дыхание. В нем намного больше градусов, чем в той водке. Оно и пьянит намного сильнее.       Его рука проскальзывает мне в трусы, оттягивая резинку, и я чувствую свободу. Мне страшно сделать то же самое, но следую его примеру. В последнее время я стал его тенью и отражением в зеркале.       И моя рука оказывается на его члене. От этого касания он рьяно дает мне новую порцию чего-то между стоном и вдохом, я парирую. Однако гораздо интересней наблюдать за его реакцией, за тем, как я доставляю ему удовольствие. Сначала перебираю пальцами, медленно веду от основания вверх, и крепко сжимаю его. Брови Эдди делают волну. Боже. Он словно из порнофильма сбежал. И это целое искусство — быть таким. Его что, на заказ делали? Я ненавижу вас, миссис Каспбрак, но так обожаю. Спасибо за него. Мистер Каспбрак, вы чертовски хорошо постарались над сыном.       Он водит рукой все быстрее, я делаю то же самое, мне хочется простонать, и он читает мои мысли, делая это за меня. Он так громко это делает, что, кажется, за двоих. Я лишь успеваю быстро выдохнуть, чувствуя отдающуюся вибрацию мне в руку. Ладоням становится горячо, а у меня все в узел завязывается, стягивает. Я не успеваю издать стон, как хотел, потому что чувствовал, что кончу, как Эдди делает это раньше, он выкрикивает мое имя в этот момент, его рука замирает на мне, сильно сжимается. — Ри… чи, — и часть моей руки пачкается, следы Эдди каплями остаются на ней. Он дышит и дышит, и дышит, — прости…       От этой робости, от этого голоса я уже готов закончить начатое, но вернувшись в реальность, я понимаю, что, отдышавшись, он продолжает водить рукой, он поворачивается и смотрит вниз, на меня. От чего я становлюсь таким раздетым. Он делает это круговыми движениями, быстро, медленно, плавно, резко. Становится слишком влажно, и мне хватает все минуты нахождения руки Эдди на моем члене. Глаза делают оборот, укатываясь куда-то внутрь. И я кончаю. Резко. Так, что Эдди даже не ждет этого. Моя сперма оказывается на его штанах, животе. Черт. Черт. Черт. — Эдди? — он закрывает глаза на какой-то момент. Я не испытываю, что мне неприятно от того, что моя рука частично в нем, но вдруг его ощущения совершенно противоположные, — Прости, прости, прости, — я спешу поскорее вытереть все ладонью, но он хватает меня за руку. — Все хорошо, Ричи, — и он улыбается, прыгает мне в объятия. Нет ощущения грязи на себе, есть какое-то новое ощущение, и мне так приятно от этого. Раны затягиваются, — теперь все хорошо.       И мы нашли друг друга, да, именно, два одиночества, отверженных целым миром.