мы встретимся на том же месте.

You Broke My Heart Again — Teqkoi.

— Я думал, будет проще, — Эдди перебирал своими пальцами мои волосы, пока мы лежали на траве и разговаривали обо всем. Солнце так приятно прыгало по нам, день прибывал с каждым разом все сильнее. — У тебя отлично вышло, — я провел по его плечу, а он улыбнулся. Его зубы сияли, и он сиял. Я накрутил травинку на палец и дернул. Эдди вдруг повернулся на бок, сложив руки под ухом. Волосы упали ему на лоб, и убирать их стало моей привычкой. Сейчас они особенно красиво отливали каким-то медовым цветом. Все лицо его в веснушках было смыслом моего существования. Весь его внутренний мир был целым моим миром. — У тебя были отношения? — ресницы задрожали, и, несмотря на его улыбку, я знал, что этот вопрос дался ему тяжело, — Ну, вообще какие-нибудь?       Я никогда не чувствовал ничего подобного, как к Эдди. Я не ощущал этого трепета, не хотел заботиться о ком-то столь сильно, как о нем. И какое удовольствие мне доставляло простое его присутствие. — Я не думаю, что это можно назвать отношениями. Была одна девочка, просто секс, не более. То есть, не хочу показаться грубым, но с ней я и был таким. И она была не против, — эти слова тоже еле вышли из меня, мне было тяжело признавать это, но так и было. — Наши взаимодействия друг с другом завязывались на том, что мы трахались. А потом у нее был еще кто-то, но даже ревности во мне не проснулось.       Я заметил, как он пальцем начал выводить на моем плече узоры, внимательно вслушиваясь в мои слова. — А с парнями?       Я, правда, не знал, что ответить. Но мы ведь не скрываем ничего друг от друга. Нет. — Эдди, я жил в «пансионе» для мальчиков… Там сплошь и рядом, — я проглотил вставший в горле ком, — гемосексуальные связи.       Он сдвинул брови так, будто о чем-то задумался, совершенно не потому что был зол, нет. Теперь я знал каждое его выражение лица. Он все еще смотрел на мое плечо, рисовал на нем. Потом он так же оторвал мятлик и провел по мне, словно кистью. — Ты тоже? — на секунду его глаза поднялись. — Да. — Ты чувствовал что-то? Типа, симпатия? — Эдди поднес к губам все тот же небольшой колос и начал жевать его, — И со сколькими ты вступал в эту… связь?       Я просто наблюдал за каждым его движением. Он задавал мне вопросы, опрокидывая все новыми, мне даже думать не хотелось, просто рефлекторно отвечал, словно это заученный текст. — Нет, я вообще думал, что… Что я не могу чувствовать хоть что-то к парням, а происходящее там просто из-за перевозбуждения. Все началось с Коннора, обычный мальчик моего возраста. Мы курили вместе. Нам было по четырнадцать. Однажды трава знатно ударила в голову. Вот так мы и, ну, знаешь, просто петтинг. — Угу, а дальше? — То есть? — на секунду я приподнял голову, чтобы посмотреть Эдди в глаза, но он даже вида не подал, что обратил на это внимание. — Ты сказал, что все началось с Коннора, — его рука ускользнула под голову, и он наконец посмотрел на меня, устраиваясь поудобней, — а что было дальше? Только Коннор? Только петтинг?       Мне уже начинало казаться, что внутри он закипает, хотя скорее всего так только казалось. Я знал, когда он злится, он не держит в себе, да и не на что тут злиться. — Коннор — минет, Коннор — секс, Патрик — петтинг, и… снова Коннор, да и еще пара парней, тоже ничего серьезного. — Ты серьезно? Секс? Ничего серьезного?       Я начал закусывать губу, то ли от смущения, то ли от Эддиного недовозмущения, которое вытекало, на самом деле, из того же смущения. — Ууу, малыш Эддичка услышал нехорошее слово. — Да пошел ты, Тозиер! — он не злился, я слишком хорошо это знал, он только шлепнул меня по тому месту, которое буквально несколько минут назад так нежно трогал, гладил. Теперь он уперся взглядом куда-то вниз. — Ладно, да, секс.       Он хмыкнул, а после помолчал. — Ты… — Выступал в активной роли. — Понял.       Мы лежали какое-то время просто молча. Он по-прежнему пялился в одну точку на мне. Я просто не хотел, чтобы между нами было недопонимание, но что-то внутри меня давило. Я просто думал о том, как бы пропустить эту тему с «бывшими». Какая разница теперь? Ведь моменты из прошлого ловить нужно лишь те, которые хорошо отразились на нашем настоящем. Я не помнил почти ни одно такое.       Все те связи были настолько грязными. Хотелось забыть поскорее. Я никогда не глотал, старался вообще избежать касания губами кого-либо, делал только по договоренности «ты мне, я тебе». Не было ничего красивого в этом. Не было ничего сексуального или возбуждающего. Все движения такие рваные, на механическом уровне. Тогда как с Эдди хотелось оттягивать каждую минуту. Эдди хотелось ощущать, пробовать и чувствовать. Эдди хотелось вдыхать в себя.       Клянусь, если бы он был наркотиком, я бы знатно подсел и вряд ли когда-либо слез.       Один только его запах заставлял меня терять голову. Он не пах, как какой-то шампунь или парфюм, хотя не без этого, конечно, он просто пах Эдди. Этот запах, свойственный какому-то определенному человеку. Если бы меня спросили, какой твой любимый запах, я бы не смог описать, просто бы сказал, что у него есть имя. Но имя бы называть тоже не стал, потому что в этот запах невозможно не влюбиться. Еще его волосы пахли яблоком и корицей. И я бы не был собой, если бы не обожал пряные запахи. Этот шампунь, определенно, — приятный бонус.       Я еще немного поджал губу перед тем, как слова слетели у меня с губ. — А у тебя были отношения? — я рискнул. Возможно, это и был не совсем корректный вопрос, но он был необходим. — Нет. Я, — он вздохнул как будто что-то тяжелое легло ему на грудь, — я не смог. Просто думал над этим. Встречу ли я кого-то, кто будет со мной. Каждый чертов день просыпался с мыслью о том, что необходимо помыться, потому что ощущение этой грязи не проходило.       Моя рука тянется к его, и мы переплетаем их. И это столкновение горячего и холодного. Это целый бунт. — Почему, Рич? Мы такие разные… Мы просто, — он сделал паузу, пока смотрел на сплетение из наших рук, — просто сошлись? — Мы не разные, Эдди, а даже если и так, то что тогда, — я притянул его к себе, потому что мне так не хватало его головы на моем плече с этим яблочно-коричным запахом, — мы просто говорим об одном и том же на разных языках, это в миллиарды раз лучше, чем говорить о разном, но на одном.

***

      Ричи хотел, чтобы мы говорили и говорили. Так и было.       Чаще всего дома мы оставались одни, поскольку Дани и Марк работали, а все остальные разбредались по своим делам.       Бев, как правило, тусила с Беном, классный парень, кстати. Никогда не замечал его раньше.       На прошлой неделе он просидел у нас целую пятницу, рассказывал, как однажды какие-то мудаки пырнули ему в живот ножом, пытаясь высечь свои инициалы, кажется. Показывал шрам. Я помню Бена очень плохо, раньше он был полнее, тогда же передо мной стоял взрослый парень, отдаленно напоминавший мальчишку Бенджамина лишь глазами.       Стэн все таскался за Биллом на его глупые футбольные матчи, и, хотя он и ворчал каждый раз, я видел, с какой заботой он собирает ему спортивную сумку, проверяет, не забыл ли что-то его "придурок" положить в нее.       Джорджи же вообще приходил домой только ночевать, а иногда и этого не делал. Дани забирала его на машине. Мы жили на окраине Дерри, и чем он был центральнее, тем гуще населеннее. Неподалеку же от нас стоял еще один домик, уже чуть ближе к цивилизации. И этот дом явно для него был вторым, если не первым. Его друг Дмитрий Нестеренко жил там. У него был ярко-выраженный акцент, так как они относительно недавно переехали из Украины. Джорджи коротко называл его «Дима», что звучало довольно странно.       Неделя летела за неделей, я не заметил, как 1 июля подкралось сзади.       В один из таких дней, а точнее вечеров, мы с Ричи сидели у бассейна. Мы снова говорили, узнавали друг друга. Я обожал, когда он открывался для меня с новой стороны с каждым разом. Когда в очередной раз мы оставались наедине, все мысли отходили на задний план. Все просто прекращало свое существование. Был только Ричи и я, я и Ричи. «R+E».       На нем одни только шорты, а смотреть на все эти шрамы на его торсе — боль. Хотя и я не могу перестать думать о том, что тело его — чистая красота. Поэтому любить эти шрамы целиком и полностью со всем Ричи — просто невероятное удовольствие, соответственно.       Ветер. Ярко-оранжевый свет, словно апельсиновый сок, растекался вдали. Ричи растворялся в этом свете. А я растворялся в нем. — Так, в прошлый раз ты сказал, что я могу трогать тебя везде, где захочу? — он вспомнил наш диалог на прошлой неделе, когда я не в силах был устоять перед его присутствием в моей комнате. Он зашел в нее, пока я рисовал, и интерес к рисованию тут же прошел. — Ричи, я говорю так, потому что это правда, — его вены на руках выступали синими полосами, разветвленными на запястье, я с нежностью начал читать их пальцами, — ты знаешь меня лучше, чем я сам. И я уже сто раз говорил, если мне будет неприятно, то ты тут же узнаешь об этом.       Мышцы его лица задрожали. — Ты мне доверяешь? — он полез своей рукой мне в волосы, взъерошив. Его длинные пальцы оттянули их, прочесывая несколько моих прядей, которые тут же сворачивались в волны. Южный ветер по-прежнему поддувал, и вода в бассейне так же волновалась. — Конечно, Ричи, — от наслаждения я прикрыл глаза.       Он встал с места, резко оборвав эти ощущения.       И тут же вода разлетелась брызгами в разные стороны, попадая на меня, от чего белая рубашка превращалась в прозрачную, таяла, как сахарная вата. Она прилипла к моему телу, и я подскочил высматривая Ричи. Он вынырнул и жадно сглотнул воздух. Капли хлорированной воды стекали с его лица, он высунул руку и провел ей по нему. — Прыгай!       Я сделал три шага назад. Чуть не поскользнулся на плитке. И прыгнул в воду, не задумываясь. Все вокруг стало таким тихим, звуки притупились. Только маленькие пузырьки поднимались на поверхность. Гул стоит. Я открываю глаза и вижу, как Ричи бултыхает ногами. А когда всплываю, воздух просачивается в мои легкие, наполняя их. Я делаю вдох, выдох и еще один.       На третьем вдохнул Ричи, примкнув к его губам. Он обхватил меня всего, его тело так грело в холодной воде. Эта же вода протекала в рот вместе с отстранениями буквально на миллисекунду, чтобы я мог с новым дыханием целовать Ричи. Чтобы мог дышать им. Я плакал от счастья, но слезы смешивались с водой. И мне так больно было открывать глаза, потому что открывал я их, только когда поцелуй обрывался. Его плавные движения под моей плавающей рубашкой вызывали миллиарды мурашек.       И когда недостаток кислорода действительно начал бить по вискам, я отодвинул мокрые губы, и посмотрел в его черные глаза. И вот он тут. Никуда не делся. — Я доверяю тебе, Ричи, — шепот сошел с моих губ. И после него он провел языком по линии моих ключиц, собирая капли воды.

***

      Мы с Эдди, правда, готовились, хотели, чтобы все прошло, как надо, чтобы я не сделал ему больно. Мы заранее договаривались, кто и как хочет. И каждый раз эти разговоры просто переходили в секс на словах. Те пошлости вызывали у меня дикое возбуждение. Я и подумать не мог, что с этих невинных и чисто-девственных для меня губ могут сходить такие извращенные, но красивые слова.       Эдди не был наделен этим грязным мышлением. Все, что он говорил было до крайности личным, не думаю, что когда-то он говорил кому-нибудь такие слова. Эстетика на эстетике в этих словах.       Вода стекала с нас, и в дом мы вошли, оставляя целые реки после себя. И если в тот день прудовая вода успела немного стечь по дороге до дома, то теперь весь ковер пропахнет хлоркой.       Я легко коснулся губами его щеки, и хотел отправиться в нашу ванную. — Стой, — мое запястье оказалось в заключении его руки. Сырость к сырости, — ты мог бы… Заглянуть в мою? — Что, и даже выгонять меня не будешь? — Ты пойдешь туда, потому что это не требует твоего ответа. — Воу, Эдди, такой ты папочка, — и он втянул меня в светлую комнатку, захлопнув дверь следом.       Яркий свет ударил в глаза. Словно я после горячего чая пожевал лед. Теплым освещением тут и не пахло. За то запах шампуня, которым пользовался Эдди въелся в эти стены.       Он стянул с себя рубашку, которая не хотела отлипать от его идеального тела. И пока он стоял спиной ко мне, я и не позволял себе двинуться с места. Он повернул голову, как бы давая разрешения, нечего было скрывать уже давно — я подошел ближе и обхватил его. Тепло расползлось по моему сердцу, а от него пахло этой красотой. И сексом. Все его волосы от влаги начали еще сильнее виться, и непослушные пряди падали на лоб. Я смотрел на него сверху вниз, на этот идеальный профиль, как будто сошедший с картины. На эти дрожащие ресницы, такие волнующиеся и длинные, густые брови, сдвинутые от невинности. И весь он был олицетворением всего прекрасного, всего, что только когда-либо существовало на этом свете. Эдди был моим богом, моим главным достижением за всю жизнь.       Я сложил руки на его груди, провел по ключицам, и местам этим не хватало моих губ. Я прислонился к ним, оставил один поцелуй. Другой. Третий. — Не бойся, — прошептал он, и его шепот распластался по всему помещение.       Все, что я хотел, — Эдди. И я получаю его. Оставляю алое пятно на тоненькой шее, втягиваю его мраморную кожу в себя, и он выстанывает мое имя. Я хочу, чтобы так возбуждающе он произносил только мое имя.       Он поворачивается ко мне лицом. Таким чистым, с щенячьими глазами. Такими шоколадными, большими, что зрачок теряется в его радужке. Он смотрит мне в глаза. И эти наши перепалки с глазу на глаз действительно возбуждают. Он смотрит, прожигает меня этим теплым взглядом. Горячим взглядом.       И, не отрываясь, начинает оседать вниз. — Эдди? — Ты спрашивал, как мне нравится? — он все еще смотрит именно в меня, в душу, но он делает это снизу. Его тонкие прямые пальцы словно переплетаются, пока расстегивает мои джинсовые шорты и пытается их снять. А когда снимает, переключает взгляд на более интересное для него место, — Мне нравится, когда тебе приятно.       Его горячая рука спускается по моим ногам и он обхватывает их, согревая. — Я хочу учиться на тебе, Ричи, учиться для тебя, — язык обжигает меня вдоль всего члена, проводит от основания какими-то волнами, а потом открывает рот шире и делает толчок головой. Эдди берет неглубоко, совсем немного, но как он это делает. И делает это, все еще не спуская глаз с меня. Он тяжело дышит, через какое-то время отстраняется, и снова рисует узоры языком. И так покругу. Возбуждение только сильнее накидывается сверху, пока я, оперевшись о его раковину, стою и пытаюсь не упасть от удовольствия. Он стоит на коленях, и я хочу опуститься к нему, но сейчас именно он стоит передо мной на них. Его сырые волосы ударяются о лоб, когда он совершает движения головой.       В моей жизни было много минетов, при том, что те парни и Грета ни раз делали это. Но, боже, ничто не сравнится с этим. И с этим взглядом, просящим сделать нечто запретное.       Вся его неопытность накаливает, а его самого хочется целовать после этого.       Знал бы он, как я чрезмерно хочу его, а ночью иногда представляю, что рядом с ним, и происходят всякие непристойности. Что-то связывает нас с Эдди. Какая-то ментальная связь. И он читает меня, как открытую книгу. Иногда мне кажется, что мы всю жизнь знакомы. Этот месяц и стал целой жизнью для меня.       Он отстраняется. Его слюна остается на мне каким-то воспоминанием о его губах. И я могу расслабиться и выдохнуть. — Ричи, я готов, — он смотрит вниз, пряча глаза, его взгляд томный и задумчивый. Брови, как обычно, сдвинуты в такие моменты, — я, правда, уже готов. — Эдди, сейчас? — я вскидываю брови, параллельно натягивая сырые шорты, неприятные ощущения перекрывают недавние, от которых я был готов тонуть в экстазе, — У нас же даже нет ничего! — У меня есть. — он глотает последнее слово, как-то смущаясь. — Эдс, — но я не хочу договаривать, я просто опускаюсь к нему, встаю на колени, я так хочу, чтобы я стоял перед ним на коленях, а не он. Этот мальчик даже не представляет, насколько он достоин любви. Не только моей, а вообще всей существующей. Его нужно боготворить, потому что таких людей больше нет. Он особенный. Со своими привычками, замашками. Все в нем — абсолютная красота. Я целую его. И каждый раз я делаю это, как в первый. Он так пахнет. Я всегда чувствую вкус жасмина или сладко-соленой карамели, которую он ест, как не в себя. Не было ни дня, когда бы я не видел его без этих конфет. — Ричи, пожалуйста, давай сделаем это, — он отстраняется, его лицо так близко, он говорит мне прямо в губы, щекоча своим дыханием, — я так хочу тебя.       И я хочу его. Я так его хочу, Матерь Божия.

***

— Только прошу, говори со мной, — я опускаю Эдди на постель. На его идеально заправленную кровать, — говори, когда остановиться, говори, когда лучше, когда хуже, ладно? — А ты смотри мне в глаза, — его руки жаром остаются на моих скулах, — в том шкафу, — он кивает головой в сторону шкафчика над его столом, где он хранит свои «неудавшиеся» рисунки, а потом сжигает. Глупый.       Я ненадолго покидаю его, шкафчик неприятно скрипит, когда открываю дверцу. Достаю упаковку со смазкой, ароматизатор — яблоко, и ленту презервативов. — Нет, без них, пожалуйста, — Эдди уже развалился на кровати и ведет себя, как будто немного выпил. Я так люблю его такого. Стыдно признаться, но иногда даже больше, чем трезвого, здравомыслящего Эдди. И мне голову кружит от того, что он такой из-за меня. Потому что я чувствую то же самое. — Хорошо, — я убираю средство контрацепции обратно и подхожу к Эдди, кидаю смазку куда-то на кровать.       Я хотел сказать еще пару предложений, ради его безопасности, но, как сказал однажды сам Эдди: «Ричи, это секс, а не стихийное бедствие». Хотя иногда наши порывы эмоций, превращавшиеся в нечто похожее на секс, были до неприличия аналогичны именно какому-нибудь урагану. Да и мне не дали бы рот открыть. Сейчас я хочу, чтобы он был занят Эдди.       Я избавил его от влажных шорт, и теперь вся красота этого обнаженного тела принадлежит только мне. Целую каждый его фрагмент, отдавая всю свою любовь. Потом все эти части тела будут мелькать в моей голове, словно кадры из какого-то красивого фильма.       Его тело покрылось мурашками, как и мое. Он вздрагивает каждый раз, когда мои губы касаются его. Я веду языком по животу, собирая всю боль. Я украду всю эту невинность Эдди. И я сделаю это безболезненно, обещаю. — Ричи? — Да, родной? — он смотрит на меня так мило, с такой любовью. И сердце мое в пятки уходит, когда он говорит этим голосом, когда его хочется укрыть собой и ни за что на свете не отпускать. — Я думаю, что, — он рукой своей перебирает мои волосы, еще не высохшие, заставляя меня чувствовать все эти вздрагивания, холод по телу, — Ричи, я люблю тебя.       Мое сердце колотится чаще. Я люблю тебя… Я плачу. Нет. Только не это — слезы бегут по моему лицу, оставляя многочисленный дорожки, все эти ручьи стекают настолько сильно, что капают вниз, с подбородка, стекают водопадом. И с этой сыростью у себя на лице я поднимаюсь выше, вжимаясь в шею Эдди. Его рука по-прежнему в моих волосах. Он гладит меня, пока я бесшумно дрожу в этих горячих объятиях.       Я прислоняюсь к его уху. И я так давно хотел сказать это. — Я тоже тебя люблю, Эдди.       Он прижимает меня к своему сердцу. А я все еще чувствую его руку, такую родную, на своем затылке. — Я доверяю тебе, слышишь?       Губы тянутся к его лицу. И я с нежностью целую его в лоб, пока он опаляет меня своим теплым дыханием. Я веду губами ниже. И мои встречаются с его. Такой длинный и влажный поцелуй, такая привычка для меня.       Без волнений, Ричи.       Почему все происходит, как в первый раз? Может, для него это он и есть, я про тот первый раз, который происходит по обоюдному согласию. Но для меня-то он далеко не первый. Я так боюсь причинить ему боль. Не хочу, чтобы он чувствовал то же самое, как тогда. Не хочу, чтобы ему было больно. Хочу, чтобы он любил меня хотя бы наполовину так же сильно, как я его. И я искренне верю, что так и есть.       Его губы опухают. И в том, что происходит сейчас, в этой нежности, намного больше интимности, чем в моих грубых и грязных связях. В этом вся прелесть Эдди — робкие касания грудью груди, в его сопении носом из-за нехватки воздуха, в этих сочных и алых губах, которые держатся моих, сливаясь в нечто единое. Рядом с ним я похож на отчаянного лирика, который ассоциирует все поэтичные слова только с ним.       Нет. У меня нет вопросов по поводу моих чувств, моей ориентации. Кажется, я — Эддисексуал.       Вся кровь уже давно ударила мне в член. Не было никаких мыслей, мешающих мне.       Только Эдди в моей голове. Только осторожность.       Я целую его так, что язык скользит все глубже. Он такой собственник. Его руки на мои щеках, через секунду уже в волосах. Он оставляет во мне себя, свой вкус. Я не могу терпеть, спускаюсь к его шее, пока он рвано дышит, выдыхает с каким-то слишком громким стоном. И все мое тело в мурашках от этого стона. Меня ледяной водой окатили, и все тело обжигает из-за этого.       Его руки сжимают простынь. Готов поспорить, даже перфекционисту внутри Эдди уже глубоко посрать на эту сбивающуюся постель.       Параллельно с этими поцелуями, я обильно выдавливаю смазку на руку, по максимуму много. — Ты за кого меня держишь? — он пытается отшутиться, но я вижу как волнение так же, как и моим, овладевает всем его телом. — За милого девственника, который пытается храбриться, — я не отрываюсь от своего занятия, — главное расслабься… — Да, да, мы сто раз проходили это, боже, — он вскидывает свою голову назад и характерно для самого себя закатывает глаза, но возвращает свой взгляд на меня, и я сейчас умру от этого взгляда, — просто возьми меня уже и трахни, Тозиер.       Мне становится и смешно от этого маленького злого Эдди, и вся любовь из меня выходит отовсюду.       Я снова целую его, восстановив дыхание. Близость, которой не было всего несколько минут, а такое чувство, что вечность.       Моя рука скользит вдоль его ягодиц, касаясь промежности. Он приподнимается ближе, расслабившись, как я и просил. Раз сто просил. Одним пальцем я сначала подготавливаю его, и только от одного моего проникновения, Эдди выгибается в спине, отрывисто дышит, а я от этого всего кидаюсь в жар, потому что это прекрасно. Особенно то, какой вид открывается теперь на его шею.       Я делаю несколько глубоких движений пальцами, теперь уже двумя. Жду, чтобы он привык к этим ощущениям. И когда он кивает, я снова добавляю смазки, но уже не на руку.       И Эдди смотрит на это с таким волнующимся взглядом. Я не могу не поцеловать его в лоб, предварительно убрав волосы, которые на этот раз намокли уже не от воды в бассейне. На лбу у Эдди выступили капельки пота.       Я вдохнул еще немного его волос. — Мне нравится, когда ты не отрываешься от моей шеи, — Эдди кладет мою руку на нее, — делай, что хочешь, но, прошу, не отрывайся, — он уже переходит на шепот. Такой интимный и личный, с этим бархатным льющимся голосом.       Моя рука сжимается на этой тоненькой шее, сияющей от моей слюны и пылающей от засосов на ней.       Я медленно вхожу, и, что бы не произошло, я навсегда запомню это. Запомню ощущения, сводящие меня с ума.       Я не двигаюсь сразу. Даю ему время, чтобы он расслабился. — Ричи, пожалуйста, — он сжимает глаза, делает вдох-выдох, вдох-выдох.       Я чуть отстраняюсь и снова вхожу, начинаю наращивать темп, пока одна моя рука убирает волосы с его лба, прилипшие от влаги, а вторая холодит шею Эдди. Я двигаюсь быстрее. Учащенно дышу. И Эдди делает это же, он подается вперед, обхватывает ногами мои бедра, притягивая к себе. И я поддаюсь. Он так близко. Я разжимаю его горло, потому что вижу, что ему нужно больше воздуха. — Нет, не убирай!       От этого я начинаю медленно умирать, потому что лицо Эдди в таком положении, покрасневшее в щеках, глаза закатываются от наслаждения, распахнутые губы, которые он царапает зубами, — все это вгоняет меня в краску. Как в таком маленьком мальчике умещается столько интриги и секса?       Между тем, я чувствую, как все снизу уже скручивается. Я хочу, чтобы в наш первый раз все произошло одновременно. И Эдди уже не молчит, пытаясь сдержаться, он выкрикивает, его стоны раздаются во всей комнате. Надеюсь, что только в комнате. — Ричи, не останавливайся, — Он опрокидывает голову еще сильнее, и я ладонью чувствую все его мышцы, щитовидный хрящ. Кадык опускается вместе с тем, когда он сглатывает слюну.       Я двигаюсь уже настолько быстро, что сам не успеваю дышать в такт этим движением. Непроизвольно из меня выходят более тихие стоны, моя голова идет назад. Волосы отлетают и все сжимается.       Я хочу выйти, но стоит мне об этом подумать, как тело Эдди напрягается. Протяжно выкрикивает в последний раз нашего первого. Он кончает. Его ноги трясутся за моей спиной, а на живот падают белые капли.       Он сжимает простынь так сильно, что она уже не покрывает его кровать. Сильно жмурится, чтобы перетерпеть оргазм. Его лицо, наслаждающееся моментом, и это лицо заставляет меня сделать то же самое.       Я еще немного помогаю себе рукой. И все становится в красках. Такой яркий свет ударяет мне в глаза.       Я падаю рядом с Эдди. Он грубо проводит рукой по своему лицу, чтобы оклематься. — Я говорил это, но я скажу снова, — он оборачивается ко мне, проникая мне в глаза, — я люблю вас, Ричард Тозиер. — Я люблю вас, Эдвард Каспбрак.       И я заключаю его в своих объятиях. Теперь он со мной. Я — его опора.

***

      Я еще не могу отойти от произошедшего. Все внутри меня предательски подрагивает. Чувствую фантомные ощущения после Ричи. Я все еще чувствую его. И я не хочу, чтобы это кончалось.       Он отошел в ванную. И мне стало так одиноко, несмотря на то, что это какое-то мгновение.       Спокойствие прервало уведомление, пришедшее на телефон Ричи. Я не хотел его читать, но краем глаза увидел, как оно было помечено в важных. Точнее, от важного отправителя. Я только немного взгляну. Или нет? Черт. Я не должен. Но его отправил какой-то Майк. Я открыл его. Прости, Ричи.       Ричи, привет. Это Коркоран. Пишу не просто так. Хочу, чтобы ты знал. Майка нашли вскрытым сегодня сутра. Я звонил, но ты не взял с моего. Просто знай. Майк, 18:44, 01.07.19.       А дальше рука смахнула вправо. И я увидел диалог. И боль стала основой моего организма.