мы встретимся на том же месте.

Just A Little Bit Of Your Heart — Ariana Grande.

      Мы еще долго смотрели с Дани друг на друга. Она держала меня, из глаз у нее скатывались слезы. А я не хотел делать больно ей. И Эдди тоже. Я не хотел быть обузой для них. Я понесу свое глупое бремя на себе сам. — Ричи, милый, ты не можешь, — она кладет мне свою руку на лицо, я вижу, как слезам уже нет места в ее больших глазах. Я заставил плакать еще одного человека, — что? Что мне сделать, чтобы ты остался?             Я вскидываю голову, чтобы не расплакаться, словно слезы сами забегут в меня обратно. Но это так не работает. Ведь скрывать «симптомы» — не самое полезное из занятий.       Мальчики плачут. В этом нет ничего плохого.       И вот уже глазам становится горячо, и они краснеют. — Я не могу остаться, я сделаю ему больно своим присутствием. — Ричи, расскажи мне, я клянусь, ты можешь поделиться со мной, — ее пальцы все еще бегают по моему лицу, вытирая свежие слезы, она смотрит на меня, сидя на корточках перед открытой дверцей машины. Она так с любовью смотрит. Мама смотрела на меня так, когда меня избили в школе за «девчачие» носки. Они просто были небесно-голубого цвета с одуванчиками, вышитыми сверху.       Я долго мнусь. Смотрю куда-то совершенно мимо, все еще пытаясь подавить слезы. Не стоит даже говорить о том, что это бессмысленно. Лицо начинает стягивать от количества жидкости. Но потом я выдыхаю. Она почти не моргает, ее глаза стекленеют. И я слишком хорошо вижу свое отражение там. А потом, взглянув на то, что увидел, вздыхаю с новой силой. Теперь уже этот вздох не так сильно отдавался вибрацией в теле. — Часто я видел маму во сне… А потом увидел по-настоящему. Там, куда меня привел Эдди. Я узнал о нем, Ди, ты же тоже знаешь, что он пережил… — и я продолжаю рассказывать все многочисленные наши моменты, упуская подробности. Я рассказываю то, что уже давно пылится у меня в сердце. То, о чем я говорил до этого лишь единственному Эдди. Меня трясет, потому что я делаю это как-то слишком легко. Все мои мысли лишь о том, что нужно сделать это. Во всяком случае, пока есть возможность.       И она слушает так долго и так внимательно, она встает и присаживается сбоку, опираясь на землю ногами, чтобы не упасть. Хотя и не смотрит больше на меня, но я знаю, что она погружена не в свои мысли, а в мои. Она будто переживает все эти моменты моей жизни вместе со мной, пусть и молча. И только теперь я мотаю головой, протирая внутренние уголки глаз. — Ди, мне, правда, пора. Я должен идти. Там… Там нужно узнать о Майке, — и я понял, что сказал абсолютно все. Меня бросает в жар, — а теперь я даже не уверен, как ты ко мне относишься после всего этого… Ди, прости, — я кидаюсь к ее рукам, и мое безразличие улетучивается, — Прости, прости, прости. — Ричи, я не позволю тебе уйти надолго. Ты вернешься.       Ну, почему она так держится за меня? Я очень этого хочу. Очень. Но я уже сломал Эдди. Возможно ли сильнее? — Дани, я не могу.       Голос дрожит, она глотает слезы, но лицо ее по-прежнему невозмутимо.       В какое-то мгновение я выхватил свои руки из таких мягких ладоней с длинными пальцами и идеальными ногтями. Я не мог смотреть на то, как ей больно, какую тяжесть я кладу на нее. И я не смотрел в ее глубокие глаза более. — Я позвоню тебе, Ричи, — она вытерла щеки, наверно, уже сто раз пропитавшиеся соленостью, — я всегда жду тебя, и Эдди, я уверена, тоже.       Потом я просто хватаю рюкзак со всем необходимым.       На крыльце, у входа в интернат, являвшийся пансионом на самом деле, статусу которого не соответствовал, меня что-то останавливает. Еще поворачиваюсь лицом к машине. Она уже села внутрь. И я вижу, как голова ее упала на руль. Дани истерически зарыдала. А я сделал то же самое, однако этого она не увидела, поскольку я скрылся за тяжелой дверью.

***

— Ну, привет, кудрявый, — Кэтрин улыбалась мне, когда я появился в холле. Я не хотел никого видеть. Мне нужен был Коркоран. Он знал обо всем, уверен. С силой и безразличием толкнув ее, я услышал мне в спину еще какой-то возглас, но уже слишком далеко отошел. Слезы бежали из глаз и высыхали так же мгновенно, потому что я бежал со скоростью света, как мне казалось, бежал так, что аж стены расплывались по бокам.       Я поднялся на третий этаж, где была моя комната. И ворвался в нее, злость кипела во мне. И я не знал, на кого злюсь. В комнате никого не оказалось.       Все, что я держал в себе вышло из меня жалостным криком. Как же я ненавижу! Руки трясутся. Ноги подкашиваются. А я все равно ударяю кулаком о стену, а потом еще раз. И еще раз. В ушах стоит звон. И я бьюсь затылком о разрисованные стены нашей затхлой комнаты, медленно спускаясь после по ним. Мне хочется кричать еще сильнее, но уже не могу. Просто потому что легче от этого не становится. Я убил Майка. Причинил боль самому дорогому, что у меня было, — Эдди. И растоптал Ди, а вместе с ней и других, кто считал меня частью семьи. Я один. Я вновь тут.       Руки зарываются в моих волосах, пальцы так крепко сжимают их у корней, так крепко, что я готов драть их на себе.       Я виноват в этом. Только я. На мне лежит та авария. Они умерли, а я выжил. И Майк покончил с собой из-за меня. И все, что произошло дальше, в этом тоже виноват я.       И пока я сижу, жалкий и ущербный, что самому от себя противно, дверь в комнату открывается. Мое тело сжато в один ком из боли. И я уже не понимаю, что чувствую. Ненависть. Боль. Страх. И все это перед самим собой. — Ричи, боже, что с тобой, — Эд Коркоран вбегает и падает на колени передо мной, мне показалось, что после такого приземления они обязательно должны были разбиться. Или просто мой мозг воспринимал все настолько преувеличенно, — Ричи? — шлепок по моей щеке. Пощечина остается пылающей ладонью Эда. — Эд? — я падаю к нему в объятия, вытираясь о его футболку. И тихие всхлипы отдаются ему в грудь. — Ну, ну, перестань, — он гладит меня по спине, словно мы с ним такие лучшие друзья. Но мы и не общались толком никогда. Только подкалывали друг друга. Иногда стреляли сигареты. И все же сейчас он был рядом, — все хорошо, Тозиер, все хорошо. — Нет, ничего не хорошо. Он мертв, Эд, — я дышу в темно-фиолетовую ткань, наверно, она вся сырая, но и этого уже не ощущаю, — я виноват в том, что он мертв. — Ричи, никто не виноват. Майк он… Он был болен, Рич.

***

      Привет. Это выглядит, как записка самоубийцы.       И да, так и есть.       Вы, может, даже и не вспомните того парня из 34 комнаты, который так ненадолго занял ее. Может, вы меня и не замечали вовсе. Но я был здесь. И теперь я ухожу. Я ухожу, пока пребываю в здравом уме, как мне кажется. И все же я считаю нужным объясниться.       Я адресую это конкретному человеку, чью жизнь я испортил, так безответственно ворвавшись в нее. Пусть эта записка и не попадет тебе в руки, но я сделал это.       Однако, если кто-то другой станет свидетелем данных мыслей на листочке, я не буду против. Мертвым ведь все равно?       Мне было 9, когда я узнал об этом. Всего 9, когда я тратил свою жизнь на всевозможные антидепрессанты, всего 9, пока все проводили беззаботное детство на улице, а меня запирали в комнате, всунув книгу и таблетки в руки, надеясь, что таким образом я смогу повышать уровень концентрации, но разве это мне было нужно? Мне было 9, когда я был вынужден каждую среду отмечаться у психотерапевта. И мне было 9, когда мне поставили диагноз. Биполярная депрессия, в добавок к которой грузом шли моя мизантропия и психоз. Я подавлял их. Но с каждым разом контролировать становилось все сложнее.       Меня не выпускали в свет, и, как можно было догадаться, лучше мне все еще не становилось. Все, о чем я думал в этих четырех стенах, — как же мне сдохнуть. Я ненавидел людей просто за то, что они существуют. Потому что они могут вдохнуть полной грудью, а я нет. Все предметы в этом замкнутом пространстве летали в разные стороны от моего гнева на все существующее.       Селфхарм появился в моей жизни, тогда я понял, что ненавидеть себя приятнее, чем кого-то. Так я мог выместить всю злость, ощущаемую мной. Я царапал себе руки до таких глубоких ран, что шрамы все еще остались. Ты спрашивал тогда о них, и мне пришлось соврать, что это собака напала на меня в парке. Все, чем я мог себе навредить, у меня забирали. И все доходило до того, что я просто бил головой о стену, иногда теряя сознание. Я просто наносил себе удары, оставляя синяки и ушибы.       А потом родители решили, что, если я сменю обстановку, они сделают лучше для меня. Возможно. Это могло быть правдой, если бы меня не упекли в психушку. Нет. Нихрена это не работает. Нельзя помочь человеку тупыми беседами с психиатром. Нельзя пичкать людей таблетками, надеясь, что все пройдет само. Нельзя, черт возьми, насильно перебинтовывать руки до потери пульса только ради того, чтобы перекрыть вены, и у человека не было возможности вскрыться.       И всем абсолютно все равно. Никому нет дела до того, все ли с тобой хорошо. Я сделал вид, что мне помогли. Но это не было правдой. Говорить, что навязчивые мысли не посещают меня, мания отступает, очень легко, если ты хочешь билет домой. И им также легко сделать вид, написав бумажку о «выздоровлении», что все в порядке.       Дома лучше не стало. Но все же мне дали возможность посещать некоторые уроки в школе, родители написали заявление о моем посещении профильной биологии. Но я уходил и шел совершенно не туда. Все время я бросал мяч в кольцо. Тогда-то я и был нормальным, по вашим идиотским меркам.       Боль мне по-прежнему нравилась. И теперь, когда у меня появилась возможность контактировать с внешним миром, я познал, что значит причинять боль окружающим. Простите меня, Энди, Алекс, Флоренс. Но сейчас не об этом.       В один из дней родители узнали о моем увлечении. Том самом, в котором я был уверен на все сто процентов, когда радовался каждому моему залетевшему в корзину мячу.       Когда меня закрыли снова под предлогом того, что «для меня так будет лучше», в моей голове пронеслась страшная мысль. Но меня она не напугала. И, мне даже не стыдно признаваться, не пугает до сих пор, когда я пишу это.       Нет дома — нет стен. Нет родителей — нет рамок и запретов.       Папа отвез меня в школу, строго проконтролировав, дошел ли я до кабинета. Попросил не отпускать меня мистера Колби. Я терпеливо ждал три часа, прежде чем пойти домой. А в голове уже зрел целый план.       Попасть в папин гараж было крайне просто, он никогда не закрывал его должным образом, поэтому вскрыть задний вход — вообще без проблем. И я стащил канистру, спрятав под кроватью. Эти глупые люди даже ничего не поняли во сне. И пока я разливал 30 литров бензина, предварительно открыв газ, они мирно посапывали, во сне, наверно, видели, как их сын страдает. Как умирает в одиночестве в своей комнате.       Зажигалка упала вниз. И все вспыхнуло синим пламенем. И мое прошлое сгорало в нем. Я поднялся в свою комнату. И всего через каких-то 15 минут огонь уже стучался ко мне в дверь. Я бы мог сгореть с ними, но я почему-то подумал, что было бы неплохо посмотреть на то, как их тела выносят. А в том, что теперь они — просто тела, я был уверен слишком хорошо. И я сиганул в окно, когда распахнул дверь, и огонь просочился в мою «тюрьму», съедая все на своем пути.       А дальше ты знаешь, милый друг. Но доставлять тебе страдания было самым приятным, что случалось со мной, потому что я любил тебя и так тебя ненавидел. И ты не виноват в том, что случилось, родной. Это мое решение, которое гложет меня на протяжении семи лет. Просто теперь я не вижу смысла в своей несчастной жизни, забравшей у меня тебя. Я лишился главной зависимости, главной жертвы и главной любви всего своего существования. Счастливо оставаться, самый красивый и любимый ублюдок.       Я хочу, чтобы вы были счастливы, Ричард Тозиер.

навсегда ваш Майк Хэнлон.

      Читая это, я не чувствовал ничего. Я только чувствую, как вся моя ненависть гаснет.       Я больше не злюсь? Почему?       Майк действительно любил меня? И если да, то это была болезненная и ненормальная любовь. И Майк был болен. И я был болен, потому что абсолютно не замечал этого.       Гнев — это совершенный признак бессилия. И только что я, кажется, избавился от него. Вдруг осознал, что Майк всегда был злым, потому что его было легко сломать, хотя у него и были причины.       Ни одной слезы не скатилось у меня по щеке. Все давно выплакано. Все давно позади. — Когда похороны? — мой голос звучит так ровно, так равнодушно, пока остатки слез, еще прошлых, скатываются мне в горло.             Коркоран сидит рядом, смотря куда-то в одну точку. Наверно, в ту же, что и я. Его брови не принимают никакого положения, как и мои. Наши лица в полном расслаблении, что-то тяжелое свалилось с плеч, как бы по-скотски это ни звучало. — Завтра, — мы еще немного молчим, вбирая в себя тишину, какую-то отнюдь не комфортную атмосферу серости, — ты придешь? — Мертвым ведь все равно, кто придет, а кто нет… — я пожал плечами. Майк стал для меня чем-то запретным. Чем-то неприятным, как ужасное воспоминание. Я совершенно его не любил, а он меня любил так, что я боялся. И теперь у него есть оправдание, как и у меня.       Мы квиты, Хэнлон — Мне надо позвонить, — вскакиваю я со своей бывшей кровати.       Отхожу в сторону. Нос заложен.       Долгие протяжные гудки, словно разносятся по всей комнате. Я выдыхаю тяжелый воздух, который залег у меня в груди так надолго. Бросаю взгляды на Эда, который с непониманием смотрит на меня. Он, как будто в состоянии транса, покачивается из стороны в сторону, закусывая губу, надувая ноздри. Видно, что он в невероятно большом шоке. И после того, как нашел эту записку, а вместе с ней и Майка, он никому не показал ее. И я так сильно ему благодарен за это. Лист бумаги уже был в заднем кармане моих джинс, весь мятый и влажный от моих вспотевших ладоней.       Начинаю активно расхаживать по комнате, сдирая кожу с большого пальца левой руки зубами. Все внутри колотится.       Я люблю Эдди. Я уверен, он поймет. Он тоже меня любит.       И мне казалось, что Дани уже доехала до места, так как прошло около трех часов, но я хочу вернуться. — Ричи? — звонкий высокий голос бьет в уши, — Ричи, ты слышишь меня?       И от этого голоса все внутри волнуется. Тянется длинная леска волнения, на которой играют, как на гитарной струне. — Дани! — я всхлипываю от ее родного голоса, пусть мы и не виделись всего какой-то вечер. Одергиваю руку ото рта, чтобы говорить членораздельно, — Я еду домой…