мы встретимся на том же месте.

I Would Die For You — Miley Cyrus

      Я не могу ждать следующего дня. Просто не в силах терпеть до завтра, потому что хочу рассказать все, что узнал за последний вечер, мне так необходимо объяснить. И даже если Эдди не простит меня, ничто не мешает мне попытаться. На часах 23:32, а мои руки дрожат в попытке набрать номер такси. — Уверен, что поедешь сейчас? — Эд по-прежнему стоит у меня над душой, пока пальцы клацают по экрану телефона, набирая уже третий номер. Свободных машин нет, — Мог бы сутра поехать.       Я резко поворачиваюсь, смотрю остекленевшими глазами и отвечаю, как псих. — Нет. — Ладно, хорошо. А денег тебе хватит, все же путь не близкий, умник? — его светло-русые волосы уже распушились, от волнения он постоянно трогает их. — Сейчас, — я лезу в задний карман джинс, в одном записка, предназначенная теперь уже не мне, а Эдди, как оправдание того, что произошло, а в другом — старый бумажник. Я судорожно достаю его и распахиваю, — Черт. Всего восемь баксов, думаешь, хватит?       Эд тяжело вздыхает и, опираясь на свои достаточно сильные руки, встает с кровати. У него под глазами синяки от недосыпа. Боже. Он испытал столько стресса за эти дни. Его глаза закрываются на ходу, пока он бредет до своей тумбочки. После достает книгу, сборник поэзии, и вытягивает оттуда заначку. Он, смыкая глаза один за другим, протягивает мне пятерку. — Теперь должно. — Боже, Эд, спасибо, господи, — я и сам уже давно бы хотел прилечь. Все навалившееся сбивает с ног. Мне просто хочется ощутить то спокойствие, ощущаемое рядом с Эдди. Рядом с человеком, дороже которого мне нет никого. Это неправильно так зависеть от какого-то определенного человека, да. Но я не могу ничего поделать с собой и своей любовью к нему. Я крепко обнимаю Эда, так, что он издает хрип, а после чувствую его хлопки на моей спине. — Что там с машиной? — он отстраняется.       Ответа все еще не наблюдается. Уже третий оператор говорит, чтобы я ожидал. А мне уже больно от этого ожидания. Я стою и уперто смотрю на экран своего телефона. Кажется, немного подвис. Словно гипнотизирую его взглядом. И я бы простоял так еще, если бы на том конце мне не ответили. — Добрый вечер, чем могу помочь?       После этих слов я быстро прижимаю телефон к уху. И, надеюсь, операторша не оглохла, поскольку говорил я быстро, громко и импульсивно. Мои ладони потели, телефон чуть ли не выскальзывал из рук. — Да, можно машину до Дерри? — Подождите минуточку, — девушка замолчала, а я начал секунды отсчитывать до ее ответа и молиться на то, чтобы нашлась хоть одна свободная машина. …три, четыре, пять, шесть, — так, да, адрес, пожалуйста? — глухой голос пролился мне в уши, как мед. Все обрело такое волнение внутри, а кровь прильнула к ушам и лицу. — Уолл-авеню, пансион номер три, да, дом четырнадцатый, главный вход, вы увидите, то есть не вы, ну… — Хорошо, Уолл-авеню, 14? — ее монотонный голос ровно, как-то механически, отвечал мне. А мое сердце билось слишком часто, слова летели из меня с мыслями о том, что стоит заткнуться. — Да. — Угу, всего хорошего. — Да, спасибо.       И телефонный разговор прекратился. Я еще долго смотрел на мобильник, пока пальцы Коркорана не прощелкали у меня перед лицом. Он приподнимал брови, как бы задавая вопрос, но ответа не последовало, поэтому он решил его озвучить. — Ну что? Все хорошо? Машины были? — Да, все отлично, я вызвал, — засунул телефон в задний карман, к записке. Мои мысли мешались в кучу, из-за чего я не мог нормально сфокусироваться на чем-то одном. Эд закусывал щеку изнутри, пока я семенил по комнате, проверяя телефон, не ожидает ли меня машина. И когда, наконец, дождался, лицо мое приобрело еще более беспокойное положение. Мышцы предательски задергались, я самый настоящий псих.       Сорвавшись с моего истоптанного места, я подхватил рюкзак и Эда за запястье. Его запястье было таким толстым, в сравнении с моим или Эдди. И было достаточно непривычно.       Мы полетели вниз по лестнице, громыхая ногами. И я хотел поскорее выбежать из этого замкнутого помещения, которое так долго держало меня взаперти и сжимало, сжимало, и еще раз сжимало мои легкие. Мне не хватало места там.       Я вырвался на крыльцо, кинувшись на двери плечом, а Коркоран за мной. Портлендский воздух с запахом рядом находившейся пекарни. Он со всей своей привлекательностью проникает в меня. Я люблю этот город, правда. Но Дерри стал мне роднее за какой-то месяц, чем этот, который всегда принимал меня обратно, где бы я ни был до возвращения. И я вернусь снова когда-нибудь, но уже не от безысходности. — Ну, прощай, похоже? — Эд улыбается, а глаза его все еще отображают усталость, которая убивает и меня своим видом, он распахивает свои руки, а ветер обдувает, его футболка развевается под потоком тепла. — Даже не вздумай прощаться со мной, задница, не отвяжешься, — я отвечаю улыбкой на улыбку, и тоже еле открываю глаза, ресницы смыкаются между собой каждый раз, когда моргаю, от чего кажется, что открывать глаза все сложнее. И я падаю ему в объятия. Мы крепко сжимаем друг друга в них. Вот так, какие-то обстоятельства сближают людей сильнее за несколько часов, чем за многие годы общения. Так и произошло. — Иди уже, чем дольше прощаемся, тем дольше не увидимся. — Сам придумал?! — его рука бьет меня по плечу, и ответ уже долетает до него потом, когда я прыгаю с лестницы, переворачиваясь лицом к машине. Ноги сами несут меня вниз, пока свет фар слепит глаза, я еще оборачиваюсь. Коркоран поднимает руку вверх, делаю то же самое с улыбкой на лице. С улыбкой умиротворения. Дверь машины распахивается. — Дерри, чуть не доезжая Нейболт — стрит, пожалуйста, — я заваливаюсь на заднее сидение, потому что не хочу говорить с водителем. Мне и не приходится. Стоит мне прислонить голову к стеклу и прикрыть глаза на какое-то мгновение, я засыпаю. А во сне чувствую запах яблока и корицы, запах чая с жасмином. Вижу свет, просачивающийся через ветви клена, рассветы и закаты, которые бывают только там. Дома. Я еду домой. Я еду в Дерри.

***

— Эй, парень, — массивная рука расталкивает меня. Я просыпаюсь. Ничего не понимая, потягиваю руки вверх и случайно упираюсь в потолок, — приехали.       И только теперь я вижу знакомую территорию. Редко построенные дома один за другим стоят вдоль широкой улицы. Надо спуститься ниже и повернуть налево. — Спасибо, — я протягиваю ему тринадцать долларов, все, что у меня есть, — тут хватает?       Таксист тяжело вздыхает и оглядывает меня каким-то оценивающим и при этом удивленным взглядом. По которому я и понял, что, видимо, нет. Он указательным пальцем поднимает козырек кепки, надетой немного кривовато. Все внутри меня сжимается. Я буквально в одном километре от дома. — Если нет, я могу сходить до дома… я просто не успел взять больше, дома все есть… я… — Иди с богом уже, — он взмахивает рукой, смотря на меня теперь теперь через зеркало, — только давай бегом, а то дома ждут. — и все отпускает. Тепло внутри расплывается, а он улыбается глазами. И я киваю, открывая дверь.       Бегу по темноте. Все расходится приятными ощущениями. Такие ощущения бывают, когда спускаешься вниз по американским горкам, когда уже спустился, точнее. Отлегло.       Я вижу, как свет горит в некоторых окнах. И хочется плакать, потому что остается только надеяться, чтобы свет в окне Эдди не был погашен. И чтобы любовь его ко мне тоже. Я врываюсь, открывая дверь. Марк никогда не закрывает ее после прихода с работы домой.       Я вижу стол, за которым одиноко сидит девушка. В руках ее чашка с чаем, еще не остывшим. — Ричи?! — Дани подбегает ко мне, отодвигая со скрипом стул. Она не спала, боже, — Но как?! — Такси, Ди, — я глупо улыбаюсь ей в лицо, пока она держит мои холодные руки, грея их в своих. — Все спят, я думаю, — она осматривает лестницу, будто хочет кого-то увидеть там, но пусто, как и ожидалось. — Мне надо к Эдди, Ди, правда, надо.       Она лишь кивает, а я судорожно, словно ошпаренный, бросаюсь наверх, бегу через второй этаж, даже не заметив его существования.       И вот я тут. Знакомая дверь для меня словно помечена, как важная. Она и была такой. Комната Эдди.       Я стою перед ней, глотая ком, подступавший к горлу снова и снова. Руки дрожат, дыхание перекрывает от предвкушения. Я не знаю, что за этой дверью, как и в первый день моего общения с ним. Что меня ждет там? Любовь или отчаяние?       Мне так хочется почувствовать это. Я подхожу ближе к двери. Хочу замахнуться кулаком, чтобы постучать, но не выходит. Прислоняюсь к ней лбом, потому что так я ближе к Эдди. Мне представляется, как мой милый мальчик тихо сопит, поджимая ноги к груди, как он вздрагивает иногда из-за ночных кошмаров, как укрывается с головой одеялом, потому что думает, что так монстры его не тронут. Я представляю, его проплакавшим всю ночь из-за самого ужасного монстра — меня. И я ненавижу себя. Но эту ненависть перекрывает любовь к человеку за дверью. До определенного мгновения. — Рич? — тихий голос просачивается в мой мозг. И я оборачиваюсь. Эдди. Он не спит в комнате. В руках у него стакан с водой, а в воде плавают кисти. В темноте я вижу, как его худые ножки дрожат, а носки шоркают по ковру. Он максимально сдвигает свои густые брови, ресницы его, как и мои, начинают быстро трепетать, — Ричи!       Он кидается мне в объятия, а я не в силах больше терпеть. Стакан с водой из его рук летит вниз, расплескивая свое содержимое. Теперь его руки занимаю я. Слезы скатываются крупным градом, мочат его плечо, в которое я вжался, пока он дышал мне в шею.       Он так крепко сжал меня, только что я стал самым счастливым человеком на свете. Чем я заслужил это?       Я не могу стоять, мои ноги подгибаются. Оседаю вниз, встаю на колени, крепко сжимая его руки в своих. — Боже, Эдди, прости меня, я так себя ненавижу, прости, — я целую его руки, чего мне так не хватало. Я буду стоять на коленях до тех пор, пока он не простит меня, — Эдди, прошу. — Ричи, не надо…       Он пытается поднять меня, быстро мотает головой, нагибается ко мне, но я не поддаюсь. Пусть он только простит. — Я не встану, Эдс, — слезы затекают мне в рот, я почти захлебываюсь в них. — Ричи, прошу, встань, — он тоже плачет, его лицо дрожит, из-за этого мне становится так больно. Так хочется обнять его и больше ни за что не отпускать.       И до сих пор не встаю. Я только продолжаю рассматривать его в темноте. Он невероятно красивый, даже когда его лицо изувечено слезами.       Я не встаю, а он кусает губу, кажется, уже совсем сильно, не могу разглядеть достаточно много, но вижу явно выступающую кровь.       Тогда он опускается ко мне, садится на колени передо мной. Он берет мое лицо в свои мягкие руки. Они по-прежнему теплые. Иногда мне кажется, что эти руки такие специально для меня. Ничто не скроет его дрожащих пальцев.       Он шепчет очень близко к моему лицу, почти в губы, смотря на них. — Я простил, Ричи, — он переключает взгляд на мои глаза, а я смотрю на него. И я тону, тону и тону в этих глазах. Я так люблю его.       Он целует меня. Я снова чувствую этот самый лучший на свете вкус — Эдди. И он и вправду искусал губы до крови, потому что привкус железа растворился в нашей слюне. Мне сносит голову, и Эдди, видимо, тоже. Он впивается мне в губы. Новые ощущения накрывают меня. Нет тех мягких губ. Есть губы, искусанные до крови, которые сливаются с моими. Он оттягивает зубами мою нижнюю губу, прикусывая ее, проникает глубже. Слишком влажный поцелуй, слишком взволнованный Эдди. Его ладони спускаются мне на шею, пальцы не находят себе места. Мои руки на его плечах секунду назад, но вот я уже лезу ему под футболку, прижимая все ближе к себе, потому что мне так этого не хватало.       Его ребра проскальзывают под моими пальцами. Я чувствую, как короткие ногти Эдди немного впиваются мне в кожу, потому что он слишком крепко прижимает руки. И воздух заканчивается. — Боже, — я пытаюсь восстановить дыхание, когда отстраняюсь, чего мне не хочется. Эдди рвано дышит, закатывая глаза. Его губы такие красные и опухшие, — мне надо тебе рассказать… — Что? — он вскидывает бровь. Его лицо все еще красное от слез, но они уже высохли. И если по моей вине ему когда-нибудь и придется плакать, я сделаю так, что только от счастья. — Пойдем в комнату, — я встаю с колен, беру его за руку, он поднимается следом. И я покажу ему записку.

***

      Эдди дочитывает написанное, закрывая рукой рот. У него абсолютно недоумевающее лицо. И он выглядит таким маленьким и хрупким, когда от волнения поджимает резко ноги, когда его передергивает от некоторых фраз, и когда губы его оседают вниз, а брови вскидываются наверх.       Я несколько раз потрогал его волосы. Убирал прядь его волос за ухо, даже когда они не мешались ему, и это было не нужно. Он бегает глазами по мятой бумажке, пытается разобрать непростой почерк Майка. С каждым шокирующим словом, он кидает на меня дикие взгляды. — Матерь божия, — записка опускается на его колени, — это ужасно, Ричи… — Все позади, — я кладу руку ему на голову и прижимаю к груди, — прости меня… — Хватит извиняться! — он вздрагивает и резко кладет руки мне на ноги, сжимает, пока я сложил их в позе лотоса. Он близко придвигается.       Я меняю позу, потому что хочу обнять его. Сажусь, вытянув ноги вперед, заодно потянувшись. И только я хочу протянуть руки, чтобы исполнить свое желание, как он запрыгивает сверху, обхватив меня всего своими ногами. Что же ты со мной делаешь? Я вздыхаю, чтобы восстановить ритм, сбившийся из-за присутствия Эдди на мне, и кладу ладони ему немного ниже поясницы. Мне удобно, скажу я вам.       Его руки обхватывают меня всего, крепко обнимая. Эдди дышит мне в ухо, тысячи мурашек пробегают по телу от одного его выдоха. Мой внутренний мир пребывает в гармонии с самим собой, наконец-то. Я слышу, как бьется его сердце. И за этот звук я бы умер. Я бы умер за Эдди. Он так близко, такой любимый и маленький в моих руках. И пока на улице светает, я могу быть рядом с тем, кто для меня важнее всего на этом свете. Свет проникает в комнату и опаляет двух влюбленных до беспамятства людей. — Я люблю тебя, Тозиер, — он выпаливает своим горячим дыханием, он любит меня. Я знаю это. Я не знаю, как жизнь повернет меня дальше, что произойдет в итоге с нами, но я точно знаю, что он простил меня. — Я тоже тебя люблю, мой милый Эдди.