Большое попадалово

Беатрис в полном одиночестве неспешно шла по дорожке между вольерами зверинца. Приблизившись к огражденному пруду селки, она замерла, опершись локтями на невысокий заборчик. Задумчивый взгляд девушки остановился на спокойной, зеркально гладкой поверхности пруда, видя не воду, а расплывчатые воспоминания – самые ужасные в ее жизни. И тесно переплетенные с самыми прекрасными. Воспоминаниями о злобном монстре, разрывающем ее плоть, и сильных руках, вытащивших ее из этих смертельных объятий. Руках, бережно несших ее полуобморочное тело, прижимая к могучему плечу. Руках мужчины, о котором она думала едва ли не каждую свободную минуту, что было слишком часто для любой приличной девушки. Мужчины, который ее просто не замечал, как она ни старалась мельтешить у него перед глазами! Впрочем, как он мог ее заметить, такую маленькую, серенькую и непривлекательную. Особенно с высоты своего могучего роста… Ах, как много отдала бы Беатрис, чтобы хоть на пару мгновений проникнуть в его мысли и узнать, что он думает о ней. Если думает вообще… И как она трусливо радовалась каждый раз, убеждаясь, что его мысли все так же надежно закрыты для нее. Ведь что хорошего мог думать о ней мастер Вилан Вилейн, оказавшийся родным братом самой Маргариты Бенуре. Точнее, теперь уже, Маргариты Вилейн. Где она – самая обыкновенная безродная девчонка, не владеющая никакой особой силой, кроме редкого дара чтения мыслей, и он – могучий, мужественный, бесстрашный… пусть и отреченный, но наследник знатного рода, брат великой колдуньи! Никогда он не посмотрит в ее сторону… И ничего не значит та пригрезившаяся ей нежность, с которой он нес от этого пруда ее окровавленное тельце. И те вежливые визиты, когда он приходил в больничное крыло справиться о ее здоровье и ненадолго задерживался у кровати, глядя на Беатрис невыносимо грустными, темными глазами. Ах как бы ей хотелось, чтобы все было иначе… *** И снова она пришла к пруду. Да что же ее так тянет к этому проклятому месту?! Почему не попытается забыть о пережитом здесь ужасе? Вилан стоял в тени соседнего вольера, полностью скрытый от взгляда юной магини не только вечерним сумраком, но и мощным магическим щитом. Девчонка была недостаточно сильна, чтобы увидеть сквозь него, даже если бы заподозрила чужое присутствие. Она могла бы услышать его мысли, но Вилан знал, что и это ей не по силам, хотя она и была весьма одаренным мыслечтецом – другую мастер Кайрен не согласился бы обучать лично, прервав свое затворничество. Что там говорить, его мысли не слышал даже сам мастер Кайрен! И это отнюдь не заслуга Вилана. Скорее, еще один «брак». Он весь целиком – сплошной «брак». Именно так внушал Вилану отец, недовольный тем, что сын настолько отличается от любого в их семье. Нет, отец не сомневался в собственном отцовстве, ведь у Вилана было достаточно и семейных черт Вилейнов. Но помимо них – огромный рост, слишком развитая для обычного человека мускулатура и тяжелый скелет, а также неестественно большая физическая сила, проявившаяся еще в раннем детстве. И ко всему прочему, странная магия, не поддающаяся привычной классификации, а потому, по мнению отца опасная и нуждающаяся в сдерживании. Вилан изучал свои способности втайне от отца, за что и поплатился, когда был пойман «с поличным». Но его «уродства» не ограничились всем этим. Будто мало ему было физических недостатков и кривой магии, Вилан оказался самым настоящим бесчувственным чурбаном. Нет, так-то чувства у него имелись – он был сопереживающим парнем, добрым, кротким. Любил свою семью, особенно сестру… Но никак не мог испытать именно того, особого чувства, во имя которого люди свершали все свои безумства. «Великан, лишенный сердца», так в юности знакомые прозвали его за глаза. Вилан и не чаял, что в его привычном мироощущении может что-то измениться. Слишком закостенел в своей «бесчувственности». И тут в груди вдруг что-то встрепенулось, незнакомого дрогнуло впервые в жизни, когда он пришел в больничное крыло академии, проведать пострадавшую девушку. Пришел из вежливости и какого-то странного интереса, неумолимо толкавшего в спину. И глядя на израненную, замотанную в бинты мыслечтицу, Вылан ощутил, как в сердце прорастает росток особой нежности. Не такой, какую он обычно ощущал к сестре, совсем новой, в чем-то даже пугающей. Привычное равнодушие по отношению к окружающим, в коконе которого Вилан жил всю сознательную жизнь, внезапно дало трещину. Появился ничем не объяснимый интерес к этой девушке, к ее жизни, увлечениям, мечтам… Вилан поймал себя на том, что, бродя по академии во время наблюдения за порядком, невольно выбирает те пути, что позволят хоть невзначай пересечься с Беатрис. Хоть мельком взглянуть на ладную фигурку, подчеркиваемую простым платьем; на солнечных зайчиков, запутавшихся в золотисто-русых волосах; на янтарные капельки, вспыхивающие в глубине карих глаз, когда она решается поднять на него робкий, но пытливый взгляд. Она была так прекрасна! И ее красота вызывала в нем совсем не те чувства, которые он обычно испытывал, глядя на прочих признанных красавиц столицы. Их вид вызывал не больше трепета чем изящные цветы, яркая радуга в небе, или искристая роса на молодой траве. Да, красиво. Да, зрелище радует глаз. Но стоит отвести взгляд и тут же забываешь, на что собственно смотрел. С Беатрис все было иначе. Это пугало. Это восхищало! Это давало надежду и погружало в мрак отчаяния. Ведь если его сердце, все же, каким-то чудом проснулось, оно просто не могло выбрать более неподходящего человека для своего интереса. Где он – огромный, пугающий, всклокоченный, словно старый дикий медведь; и она – юная, нежная, хрупкая, изящная, будто фарфоровая статуэтка! Красавица и чудовище. Нет. Нужно вырвать этот проклятый росток из сердца и забыть. Жить дальше привычной жизнью и больше не ходить по изученным до последнего камешка дорожкам…