Decisions

***

Чонгук хлопает дверью, дрожащими пальцами запирает её и тут же забивается в проём между ванной и стиральной машиной. Обвивает колени руками и старается не дышать, прислушиваясь к гулким шагам за стеной. Он останавливается прямо за дверью. Чонгук слышит его шумное дыхание. Три громких стука заставляют сердце замереть. — Чонгук. Открой по-хорошему, пока я сам тебя оттуда не вытащил. Спокойный, буквально ледяной голос. Это самый худший признак. Это значит, что Намджун в бешенстве. И пусть сейчас он не может до него достать, это лишь вопрос времени. Чонгук молчит, зажмурившись. Сердце бьётся где-то в горле от страха. — Ты в моем доме, Чонгук, и ты, кажется, забыл об этом! Тебе напомнить? От внезапного грохочущего удара в дверь внутри почти ощутимо что-то лопается, но с губ в ответ срывается только тихий всхлип. — Последний раз говорю, выходи. Уткнувшись лбом в коленки, он только застывает и дышит, судорожно пытаясь принять правильное решение. Выйдет — Намджун побьёт его. Не выйдет — он выломает дверь и всё равно побьёт. И за сломанную дверь его по головке не погладят, это уж точно. — Молчишь? Ну подожди. Я тебя… Сжав губы в попытках подавить плач, Чонгук резко поднимается и подходит к двери. Намджун слышит это. — Не вынуждай меня. Хуже будет, — давит он своим тоном, так, что сил сопротивляться не остается совсем. Чонгук здесь в ловушке, сам себя в неё загнал. Как загипнотизированный, он будто не своей рукой тянется к защёлке и отпирает хлипкую преграду между собой и альфой. С мерзким, режущим слух скрипом она открывается наружу и являет взору сжатые до побеления кулаки, зло сощуренные глаза, желваки от стиснутой челюсти. Чонгук сглатывает вязкую слюну. Вскрикивает, когда сильной рукой его остервенело тащат в спальню, схватив за волосы на макушке. — Неблагодарная тварь, как же мне это надоело! Кожа головы адски болит от хватки в волосах, и Чонгук плачет и просит отпустить, но это никогда не работает, Намджун игнорирует все мольбы и кидает его на кровать. Перед глазами вспыхивают черные мушки, когда он ударяется лбом о витиеватое металлическое изголовье. — Я пашу, как проклятый! — Намджун сжимает и разжимает кулаки, а на его лицо страшно смотреть. — Зарабатываю для нас деньги, для нас обоих, пока ты просиживаешь дома штаны! Готовить еду и поддерживать порядок и просто быть дома, пока меня нет, — это всё, всё, что я от тебя прошу! Но ты даже этого не можешь сделать, ты только и умеешь, что трепаться со своим Чимином да таскать его в мой, заметь, мой дом, хотя знаешь сам, как я это ненавижу! Сколько раз ещё повторять тебе это всё, чтобы ты запомнил, а?! Губы у Чонгука дрожат так сильно, и так же сильно бьётся сердце от страха. Он следит за движением пальцев альфы — как тот выуживает из шлевок свой кожаный ремень и складывает пополам, раздувая ноздри от тяжелого свистящего дыхания. Слёзы предательски катятся по щекам уже даже от вида этого ремня. — Отвечай, когда я спрашиваю! Сколько! — Я не знаю! — не своим голосом кричит Чонгук, и первый, сильно обжигающий кожу удар приходится по бедру, заставляя снова вскрикнуть от боли и попытаться отплозти дальше от карающей руки. Не получается, альфа хватает его за лодыжку и тянет назад. — Сколько ещё раз тебе повторить, — рычит Ким, замахиваясь, — чтобы ты прекратил таскать ко мне домой эту шваль, Чонгук? — Но он мой единственный друг! — пытается оправдаться он, за что снова получает, по рукам и плечам на этот раз, и плачет сильнее, уткнувшись лицом в покрывало на постели. — Я же сказал тебе не общаться с ним. И уж если ты живёшь здесь, то ты обязан слушать то, что я тебе говорю. И тем более, не должен приводить всяких мразей в мой дом, когда я прошу не делать этого. Сколько раз повторять, что он плохо влияет на тебя? Твои друзья все какие-то с прибабахом были, но Пак Чимин — просто вишенка на торте! Он водил шашни с половиной университета, он шлюха, которая и тебя плохому научит, Чонгук! Ответить ему что-то разумное не дает боль и страх разозлить Намджуна ещё больше, поэтому он молчит, прикусив щеку, и слушает. — Когда ты уже поймёшь, что на работе я работаю, и в отличие от тебя я устаю там. Я прихожу домой и жду, что меня будет ждать вкусная еда, чистый дом и любимый омега, а вижу в итоге что? Тебя нет! А в квартире полный раздрай и ужином даже не пахнет! Воспитывать тебя как малолетку меня задолбало! Когда Намджун срывается, Чонгук просто терпит и ждёт, пока он не выплеснет всё на нём. Как происходит и в этот раз — Намджуну срывает тормоза и он бьёт, не переставая, Чонгук только и успевает, что прикрыть голову руками и сжаться в комок. Ухо всё-таки огревает ударом и глохнет, превращая яростные возгласы альфы в наполовину писк. Чаще всего именно ремень служит орудием «наставления», но иногда Намджун обходится и без него. Кожа от ударов зудит так сильно, и всё ярче на ней расцветают бордовым болезненно вспухшие полоски. Чонгук не чувствует себя, чувствует только боль. Не осознает, что скулит, не переставая, и не контролирует свои слова. На фоне всего слышит только искаженный болью шепот: «Прости… не буду больше так, прости… пожалуйста, извини…» Намджун всё ещё сжимает в руке орудие наказания, и его красное лицо искажено злобой, а губы сжаты до побеления. Но, по крайней мере, он остановился, больше не бьет. Просто стоит и смотрит с занесённой для очередного удара рукой. — Ты сам заставляешь меня наказывать тебя, понимаешь? — полухрипом выговаривает он, и ремень наконец выскальзывает из его разжавшихся пальцев. Чонгук рвано вздыхает и дёргается от режущего слух лязга металлической пряжки об пол. — Ты сам меня выводишь своими поступками, Чонгук, и только из-за тебя я срываюсь. Неужели тебе так нравится чувствовать боль? Может, я не всё знаю о тебе, может, тебе это и вправду нравится? Чонгук заходится отчаянным плачем и может только мотать головой в ответ, не получается даже разжать губы, чтобы ответить «нет». Боль постепенно приглушается, а взамен приходит чувство вины. Он и правда сам виноват, он мог меньше времени обсуждать с Чимином свои проблемы, потратив это время с пользой для своего альфы и их, можно сказать, семейного гнезда. Он мог бы постирать постельное белье, прибраться у Намджуна на столе или перебрать вещи в шкафу, вместо того, чтобы играть с Чимином в игры. Он ленивый, нахлебник, живущий за счёт своего альфы, он… — Иди сюда. — Намджун садится на край кровати и хлопает по своим бедрам, прикрыв глаза и, видимо, успокаиваясь. — Иди ко мне, Гуки. От старого ласкового прозвища с губ омеги снова срывается тихий скулёж, и Чонгук тут же подрывается, в доли секунды оказываясь у него на коленях. Намджун грубо, но почти что заботливо прижимает его голову к своей груди и гладит по волосам, шепча: — Мой Гуки не будет больше расстраивать меня, правда? — Мгм… — согласно мычит Чонгук в ответ и громко всхлипывает, а Намджун снова, с тихим успокаивающим «тш-ш-ш», гладит его по тёмным волосам, плечам, и Чонгук даже почти не морщится, когда его шершавые пальцы проходятся по еще пульсирующим, болезненным шрамам. Намджун держит его в медвежьих объятиях, стискивает так, что становится трудно даже дышать, но Чонгук не решается возразить. Они сидят так какое-то время, пока Намджун наконец не отпускает его. — Ты уже ел? — спрашивает он, и как будто и следа от гнева не осталось в его голосе. — Нет, — мотает головой Чонгук, решив, что лучше альфе не стоит знать, что на самом деле он успел плотно поесть вместе с Чимином. — Пойдем, я приготовлю нам что-нибудь. И, подхватив его на руки, Намджун идёт с ним на кухню, где после, напялив на себя Чонгуков розовый фартук с медвежатами, принимается готовить ужин: ставит чайник для рамёна, разогревает рис, достает из холодильника закуски. Он выглядит спокойным, но его взгляд — осуждающий, как бы говорящий «посмотри, я вынужден ещё и сам готовить для нас обоих после тяжелого трудового дня, стыдись!» — заставляет Чонгука, потупившись, мирно сидеть и сжирать самого себя чувством вины. Тишина до конца ужина достаточно напряженная для того, чтобы давить на омегу ещё больше. После еды Намджун убирает со стола, моет всю посуду и молча отправляется в душ. В конце концов, Чонгук не выдерживает давления и решает попробовать извиниться и исправить всё. И, пока Намджун в ванной, он стелит постель, зажигает пару ароматических свечей с запахом лаванды, которые так любит альфа, а затем, едва ванная освобождается, он следом идёт в душ и, спустя меньше пяти минут, ложится рядом с ним под одеяло, чтобы принести свои извинения. Намджун лежит с закрытыми глазами, как будто уже засыпает, судя по сопящему размеренному дыханию, и Чонгук не знает, будет ли он доволен от его действий, но попробовать стоит. — Намджун-и… — шепчет он и придвигается ближе. Вплотную. Намджун хмурится. — Чего тебе, Чонгук? Я же сказал, я устал и… Чонгук подбирается ещё ближе и мягко клюёт его в пухлые, влажные губы, от которых пахнет мятной пастой. Робко касается ладонью его мощной груди. Намджун в момент догадывается о его намерениях и одобрительно хмыкает, давая ему волю к действиям. Чонгук облегченно вздыхает. Откинув одеяло в сторону, он седлает мощные бедра альфы и целует уже более настойчиво, проводит языком по его губам, шее и елозит задом по его паху, чувствуя, как с каждым движением член альфы напрягается и становится тверже. Лицо Намджуна заметно расслабляется, и на душе тут же становится намного легче. Чонгук задирает спальную майку Намджуна и ласкает губами и языком его сосок, на что альфа низко стонет и зарывается в его волосы пальцами, надавливая в нежелании, чтобы омега прерывал ласку. Одобрение альфы и довольные вздохи действуют как наркотик, облегчающий любую боль и чувство вины, и Чонгук — прощённый и желанный своим альфой — чувствует себя просто на седьмом небе. Он переходит на другой сосок, чуть прикусывает его и сразу втягивает губами, опаляет горячим дыханием, зная, как Намджун любит эти ласки. Его грудь вздымается от ставшего тяжелым дыхания, и в порыве нежности он утыкается в неё носом и касается горячей кожи губами, чувствуя под ними сильное, громко бьющееся сердце. Он проводит от груди до пупка носом, шумно втягивая в себя сладкий апельсиновый аромат геля для душа и такой родной запах альфы. Чуть прикусывает кожу над тазовой косточкой, лаская ладонью его вставший член через шорты. Намджун шипит и выстанывает «продолжай», и Чонгук стягивает их вниз. Он поглаживает бедра альфы ладонями, облизывает губы и, налюбовавшись его подтянутым, смуглым телом, аккуратно берет в рот его горячий член, тут же двигая языком и слыша довольный громкий стон, приятно отдающийся в груди. Намджуновы длинные пальцы зарываются в его волосах и давят на затылок, заставляя опуститься ниже, но для Чонгука это пока слишком. Он резко поднимает голову и сдерживает кашель, не желая этим противным звуком разрушать атмосферу. Иногда Намджун заставляет его продолжать, не давая передышки, наказывая таким образом. Но сейчас всё по-другому, и его тихое и хриплое: — Всё в порядке, Гуки, просто продолжай сам… …как вместо тысячи слов — подстёгивает и заставляет Чонгука хотеть сделать для него буквально всё на свете. Чонгук снова облизывает пересохшие губы, и, чмокнув мягко в красную, влажную от слюны и смазки головку, берет в рот медленнее, опуская голову ниже и помогая рукой, другой сжимая и поглаживая его мощное бедро. Намджун теперь только гладит его по голове и нетерпеливо подается навстречу, его член такой твердый от прилившей крови, и Чонгук опускается еще ниже, начинает ритмично двигать головой вверх-вниз, лаская языком и плотно обхватывая губами, сосет, думая о том, что это самое его любимое занятие — делать так, чтобы ему понравилось, заставлять Намджуна стонать от удовольствия. Он прикрывает глаза, не замечая, как Намджун, приподнявшись на локтях, мутным взглядом наблюдает за ним — за тем, как трепещут его ресницы и срываются с них кристальные слезинки, и как покраснели его щеки и губы, обхватывающие его член. За тем, с каким усердием он делает это и как сильно хочет сделать приятно и загладить свою вину. Намджун прощает. Сразу же. Такой сладкий, старательный омега заслуживает этого как никто другой. Потому что Чонгук сейчас его. Только его и больше ничей. — Чонгук-и, давай, — стонет он, всё-таки ухватив его за пряди и надавливая, задавая нужный темп. Чонгук расслабляет горло, зажмурившись, и позволяет трахать свой рот так, как этого хочет альфа — быстро, рвано и глубоко. Он почти упирается носом в его пах, от которого пахнет цитрусовым гелем для душа и запахом кожи, и усилившимся от возбуждения феромоном альфы, от которого у Чонгука внутри скручивает узлом и сладко тянет. Он сбивчиво дышит через нос, воздуха начинает не хватать, и он жмурится сильнее. Намджун управляет им, и Чонгук не смеет прерывать его, хотя у самого уже немеют губы и голова кружится. Спустя ещё несколько глубоких толчков он чувствует, как горячая сперма бьет в глотку, а следом слышит громкий удовлетворенный стон Намджуна, и стонет сам, жмурясь и заставляя слёзы капать альфе на живот. Он понимает, что теперь точно прощён, когда Намджун тянет его на себя и целует томно, сладко, так, как умеет он и только он один. У Чонгука было не так много альф до него, и никто из них не умел делать это так же чувственно, как Намджун. — Ложись спать, — шепчет он, накрыв их обоих одеялом, и Чонгук, примостившись на его груди, почти моментально засыпает, довольный тем, что смог заслужить даже поцелуй на ночь.

***