Decisions

***

Самое страшное приходит, когда его совсем не ждешь. Когда не готов. Когда расслаблен, спокоен, и всё, вроде как, налаживается и идёт хорошо.               Чонгук готовит суп на кухне и напевает под нос популярную песню, заевшую в голове еще с утра, когда живот внезапно сводит от боли, и он скрючивается, выронив ложку из пальцев. Боль отдаёт в желудок, горло, от неё мутит. Странно, течка не должна была начаться так внезапно!.. Чонгук рассчитывал, что у него есть хотя бы ещё несколько дней. Мутное чувство он ощущал в животе ещё утром, но принял за несварение, а Намджун был слишком занят и опять задерживался на работе, чтобы обратить внимание на его усилившийся запах. От тошноты и спазма, скручивающего всё внутри, на глаза навернулись слёзы, и Чонгук быстро стирает их рукавом толстовки. Он выключает конфорку с кастрюлей супа, сейчас ему совсем не до готовки. Подавители. Нужно выпить их, пока от них ещё может быть толк. Держась за стену и проклиная всё на свете за эти дурацкие и так внезапно наступившие дни абсолютной беспомощности, он доковылял до спальни, достал аптечку из своего шкафа и принялся судорожно искать спасительную красную упаковку с капсулами. — Ну где же… — бормочет он, и в порыве раздражения просто высыпает всё из коробки прямо на постель. Роется, ищет глазами хотя бы одну капсулу. Ни одной нет. Кончились. — Черт!.. Новый болевой спазм заставляет его обессиленно сесть на край кровати и схватиться за живот. Прижав ноги к груди и уткнувшись в коленки лицом, он качается и баюкает себя, пытаясь унять тянущие ощущения и придумать что-нибудь. Нужно позвонить. Позвонить Намджуну и попросить купить подавители в аптеке. Пока не стало слишком поздно, нужно успеть принять их. Чонгук тянется рукой к телефону, который так удачно ещё утром оставил на зарядке у тумбочки, прямо рядом с кроватью. Дрожащими пальцами нажимает вызов и ждёт. «Аппарат абонента…» — Ну сними же!.. — шипит Чонгук и набирает снова. И снова. И снова… Абонент аппарата издевается и не хочет снимать чертову трубку. Чонгук смотрит на часы: у него есть ещё, по крайней мере, пара часов, чтобы успеть принять капсулы и чтобы Намджуну не пришлось на три, а то и четыре дня брать отгул на работе, чтобы провести их в постели со своим течным омегой, который по собственной глупости забыл о такой важной вещи, как течка. Он засыпает. Глядя на стрелку часов, с каждой минутой приближающейся к неотвратимости, он засыпает и понимает, что Намджун не успеет. Чувствует, как намокает бельё, как катится испарина со лба и дрожит всё тело, как сильно сводит живот и горит в паху, и просто закрывает глаза. Придется терпеть. И ждать. Телефон Намджуна всё ещё не отвечает. 20 пропущенных — у него явно важное совещание или что-то вроде того, раз он не может ответить…               Громкий хлопок двери будит его резко и неприятно, и от тревоги колет в сердце. Но гулкие приближающиеся шаги ощущаются как спасительные: Намджун пришел! Он поможет, он позаботится обо всём! Чонгук смотрит на часы. Он не успел. Чонгук слышит, как Намджун снимает пальто и надевает тапки, как идёт в ванную, чтобы помыть руки. Слышит, как зовёт его. И наконец видит его. Намджун застывает в дверях от представшей безумной картины — его омега лежит, скорчившись, в куче рассыпанных по постели таблеток. — Джуни… — лепечет Чонгук, жмурясь от нового приступа боли. Намджун смотрит на него молча пару секунд, затем бросает взгляд на промежность, и его брови недоуменно ползут вверх, когда он видит огромное мокрое пятно на штанах. — Это что за…? — Намджун тянет носом воздух и стискивает челюсти. — У тебя течка. Причем… — он снова принюхивается и хмурится больше некуда, — уже несколько часов. Почему не выпил таблетки вовремя? — Намджун… — Я спрашиваю, почему ты не выпил свои гребаные таблетки?! — Они кончились, — шепчет Чонгук. Хочется просто свернуться в комочек и умереть. Или дождаться облегчения. Как хорошо, что у него есть Намджун… Он глубоко вздыхает, и от феромонов альфы, от силы, исходящей от него волнами, он стонет и тянется к нему рукой. — Намджун-и, пожалуйста… Мне так плохо! Намджун трёт пальцами переносицу, прикрыв глаза. Весь его вид говорит о том, что он хочет ударить. И хочет его. Запах омежьих феромонов, усилившийся в несколько раз из-за течки, сводит его с ума так же, как и течного омегу — запах альфы рядом. И это буквально заставляет Намджуна взреветь и ударить кулаком в стену, даже не нахмурившись от боли. Сейчас просто самое, самое неподходящее время для того, чтобы брать выходной. Самое. Чонгук вздыхает и жмурится сильнее. Опять всё не так. Опять он виноват. И, как бы, да, так и есть. Чонгук это понимает, нужно было позаботиться об этом заранее, но что делать, если получилось так, как получилось! — Давай, убей меня тогда! Давай! — ревёт он, громко всхлипывая и ещё сильнее сжимаясь в попытках облегчить боль. — Раз я такой плохой, просто прибей меня и дело с концом, раз я всё делаю не так! Или давай расстанемся! Намджун смотрит на него в ответ так, как будто Чонгук сказал только что самую глупую глупость в мире. Его лицо… Чонгук ещё никогда не видел, чтобы Намджун выглядел настолько пораженным. — Хорошо, — тихо говорит он, — да, давай расстанемся, ладно. — А вслед за этим широко и безумно усмехается. — Давай, конечно! И к кому ты пойдешь, маленький принц на горошине? Ты даже работать толком не работал никогда, ни за домом следить нормально не умеешь, тебя же уборщиком никто никуда не возьмёт! Ты ленивая наглая задница, которую я терплю только потому, что люблю тебя! И так ты ценишь наши отношения, да?! Валяешься на кровати как беспомощная улитка, мог бы и позвонить, я бы по пути купил тебе эти твои подавители! — Ты не снимал трубку! — взрывается Чонгук, и слезы обиды так сильно душат его, мешают дышать, что он давится кашлем. — Ты не отвечал, а потом стало слишком поздно! И я знаю, что у тебя много работы, но я… Разве я много сейчас прошу?! Всего несколько дней провести со мной в постели, всего несколько дней, Намджун! Не вечность! — И слушать не хочу твои глупые оправдания, Чонгук. Вмиг озверевший альфа хватает его за грудки и скидывает на пол, а следом даёт такую звонкую пощечину, что Чонгук в немом крике раскрывает рот, слыша писк в ушах от удара. Он морщится и рефлекторно отползает назад к кровати, утыкается спиной в бортик и загнанно смотрит в потемневшие глаза альфы. Ему есть что ответить, но за годы совместной жизни он знает, что лучше проглотить обиду и просто смолчать, чтобы не было хуже. — Ты просто не представляешь, как бесишь меня сейчас… — Намджун садится на корточки напротив него и сжимает пальцами его подбородок. Чонгук морщится от впившихся в кожу ногтей. — Как ты сильно меня бесишь. И как сильно пахнешь… Ненавижу тебя за твою рассеянность. Ненавижу то, что из-за тебя я теперь должен бросить всё и нянчиться с тобой. Ненавижу. Намджун шумно дышит, сверлит безумным взглядом. Его глаза всегда темнеют, превращаясь в два черных омута, когда он зол или возбуждён. А сейчас в них отражаются оба чувства сразу, и Чонгук сглатывает комок волнения, потому что это может кончиться очень плохо. Очень плохо для него. Намджун поднимается и начинает расстёгивать рубашку, чуть не отрывая пуговки резкими движениями, и Чонгук почти облегченно вздыхает. Мотает головой, вытирая слёзы с глаз — Намджуна слёзы раздражают, нельзя плакать, тем более если он собирается позаботиться о нем наконец. Альфа кидает на пол свою белую рубашку вместе со смятым в кулаке галстуком, быстро избавляется от прочей одежды, оставаясь полностью нагим, и за руку тянет Чонгука на себя, попутно задирая его толстовку и сдёргивая с него домашние штаны. За время сна они промокли насквозь, и Чонгук чувствует себя капельку лучше, когда Намджун снимает их с него. Он разворачивает Чонгука спиной к себе, давит на шею вниз и тянет за бедра ближе, в то же время толкаясь вперед и давая омеге почувствовать свое возбуждение. Чонгук дрожит и трепещет в ожидании, хватается вспотевшими ладошками за бортик кровати и утыкается лицом в покрывало, расставляя ноги пошире и чувствуя под коленками колючий ворс коврика. Намджун шлепает его по оголенной заднице ладонью, и вскрик вырывается из горла Чонгука от обжегшей кожу боли, но она не кажется неприятной: любое касание альфы сейчас, даже самое грубое, всё равно что подарок для него. Ему нужно больше альфы, ему нужен Намджун так сильно, как воздух. Намджун мнет его ягодицы, щекоча шершавыми пальцами чувствительную от возбуждения кожу, утыкается носом в сгиб его шеи и… этот сильный омежий запах просто сводит с ума. Головокружительный, невозможный, такой сладкий, что хочется впиться зубами в эту нежную кожу и укусить. От тонкого вскрика Намджун приходит в себя и осознаёт, что и правда вонзил зубы омеге в шею, не до крови, но достаточно, чтобы потом след от зубов проявился фиолетовым полумесяцем. Он бормочет шепотом «прости», оставляет извиняющийся поцелуй на укусе, и затем раздвигает пальцами его половинки и трогает пульсирующую дырочку, проверяя: мышцы совершенно расслаблены и готовы для него, а смазки так много, что она начинает прозрачными ниточками стекать по стройным бедрам омеги и липнет к пальцам. Намджун тратит какие-то секунды, чтобы достать из тумбочки рядом презерватив и раскатать его по члену, а после трётся между ягодиц омеги и чувствует себя так хорошо, когда от одного лишь трения Чонгук так просяще стонет и призывно выгибается, показывая то, как он нуждается сейчас в его внимании. Намджун резким толчком входит в его нутро, срывая с закушенных губ Чонгука ещё один тихий вскрик, и начинает двигаться, стараясь, всё же, доставить удовольствие не только себе, но и, конечно, нуждающемуся в нём омеге. У Чонгука совершенно не получается сдержать плач, когда так до слёз приятно чувствовать в себе член своего альфы, чувствовать его желание, чувствовать себя нужным и желанным. Уже давно Намджун не проводил с ним течки, так как «моя должность, Чонгук, важнее всей этой ерунды с твоими течками, у меня нет на это времени, просто пей капсулы или что там ты пьешь, чтобы остановить это…» В этот самый момент он ни капли не жалеет, что забыл о подавителях. Он хватается за покрывало и стискивает его до боли в пальцах, поджимает губы и жмурится, чувствуя сильные, заполняющие его толчки и такое приятное трение члена о его нутро, которое от фрикций раздражается сильнее и заставляет прогибаться в пояснице, прося ещё больше. Боль от спазмов в животе притихает, остается только удовольствие, поделенное пополам с альфой. Его ресницы трепещут, и он улыбается почти безумно, кончая, когда пальцы Намджуна находят его чувствительные, твердые соски под объемной толстовкой и сжимают, пронзая искрящей судорогой его и так напряженное, как оголенный провод, тело. После этого Намджун двигается быстро и рвано, сжимая плечо омеги и держа за талию его обессиленное тело. Чонгук стонет, потому что эти толчки становятся слишком болезненными для него, но это продолжается недолго, и Намджун кончает вслед за ним, изливаясь ему на бедра и упираясь руками в постель по бокам от него, восстанавливая дыхание. Он почти придавливает его своим телом, и Чонгук чувствует спиной его сильное сердцебиение, горячее тело, и это так прекрасно ощущать. Так хорошо, и так давно у них не было чего-то подобного, бурного, не по плану… Намджун мажет поцелуем по его влажной от слёз щеке, стирая губами влагу с неё, и, игриво щекоча пальцами его уже успокоившийся живот, спрашивает, касаясь губами мочки ушка: — Лучше? Больше не болит? — Да, — устало выдыхает, — да, не болит. Я так… люблю тебя, Джуни. — Чонгук поворачивает к нему лицо, так, что Намджун смотрит ему в глаза. — Ты не злишься на меня? За это всё? — Уже нет, — хмыкает альфа. — Пойдем в душ? Иди первым, а я пока договорюсь о своих выходных. Иди… Он снова шлепает его по заду, не сильно, игриво, и Чонгук кусает губу, сдерживая удивлённую улыбку: Намджун в хорошем настроении! Боже, он просто… он просто давно не был таким. Чонгук задыхается от волнения и не может и два слова связать, когда Намджун улыбается, замечая его реакцию. — Иди, — снова говорит он, и Чонгук, резко подорвавшись с колен, чуть не падает, но Намджун вовремя хватает его за локоть и не дает упасть лицом в пол, а его порывистый поцелуй — быстрый и неожиданно глубокий, всего на пару секунд — окончательно заставляет сознание уплыть куда-то и отдать тело на растерзание удовольствию. Волшебно… Чонгук давно не чувствовал себя таким счастливым.

***

Следующие несколько недель всё просто удивительно прекрасно. Намджун в хорошем настроении, и Чонгук чуть ли не танцует от радости каждый день, с удовольствием наблюдая за такими разительными переменами. Кажется, проведенная вместе течка каким-то образом повлияла на альфу, он стал более нежным, внимательным, каждое утро целовал его перед уходом на работу. Чонгук довольно улыбается, потирая щеку от всё ещё горящего на ней поцелуя, минутой ранее оставившего на коже алеющее пятно. Провожает выходящую из подъезда фигуру Намджуна, глядя в окно на кухне, и мечтает, чтобы так было всегда. В его блаженные мечты о светлом будущем вмешивается внезапный приступ тошноты, от которого Чонгук резко подрывается с места и несётся в туалет. Выворачивает завтраком, и как только позывы прекращаются, он откидывает со лба прилипшую челку, смывает и садится на крышку унитаза, в смятении соображая, что это сейчас было. Мысль о самом страшном он даже не допускает и решает списать это на расстройство желудка. Стараясь не думать о том, что у него сроду не было проблем с пищеварением…               Чонгук купается в океане. Намджун на берегу машет ему рукой и широко улыбается, зовёт обратно на пляж, но так не хочется выходить из воды! Она такая приятная, спокойная, и солнце светит так ярко, ослепительно. Чонгук видит скалистый выступ неподалёку и решает, что прыгнуть с него будет очень весело. Он подплывает к скале, хватается за выступающие края и поднимается выше и выше. Вот он уже на самой вершине, и Намджун кажется таким маленьким на берегу в своей белой широкой майке и полосатых шортах. Он что-то кричит, но Чонгук отворачивается и смотрит на горизонт. Тихая, голубая вода, такая огромная, такая манящая своей глубиной и прохладой. Чонгук разбегается и прыгает со скалы. Вода окружает его со всех сторон, закладывает уши и нос, но это не пугает. Он расслабляется и падает на дно комочком, прижимая колени к груди и ощущая, как толща воды давит на него, как он может дышать под водой. Он свободно делает вдох и выдох, и не чувствует, что это неправильно. Наверное, так чувствуют себя младенцы в утробе. Он хочет рассказать об этом Намджуну. Оттолкнувшись от дна, он плывет к сверкающему под водой солнцу, но как будто… остается на месте. Выплыть не получается! Он паникует, пытается выплыть на поверхность, и тут же чувствует, как вода, которой он наглотался, пытается вырваться обратно. Он не может выплыть, воздуха не хватает, и так страшно, это так страшно…        Чонгук резко открывает глаза, чувствуя, что его вот-вот вырвет. Намджун просыпается вслед за ним, тянется к нему, но омега подскакивает с постели и несётся в туалет.        Намджун с задумчиво-сочувствующим видом стоит рядом и ждёт, когда его отпустит, поглаживая теплой ладонью по спине. Чонгука смущает то, что он видит всё это, но попросить выйти не решается. — Что с тобой? — Намджун обнимает за талию и укладывает подбородок на плечо, ловя в отражении растерянный взгляд Чонгуковых покрасневших глаз. — Может, ты заболел? — Нет, всё… вроде в порядке. Я не чувствую себя плохо, просто… тошнит. И всё. — Может, к врачу сходишь? Давай я отвезу тебя сегодня? С тобой ещё со вчера что-то не так, ты весь вечер был каким-то бледным и уставшим. Чонгук вздыхает и, честно говоря, к врачу идти боится. Боится того, что ему скажут, но… — Хорошо, — всё-таки соглашается он. В конце концов, они же всегда предохранялись.               — Ты такой красивый у меня, — Намджун мягко чмокает его в щеку и открывает ему дверь машины. — Я заберу тебя, позвони, как закончишь, ладно? — Да, — кивает Чонгук и выходит. Он провожает взглядом новенькую Тойоту Камри, о которой так давно мечтал Намджун и которую только недавно купил. Всё в этот самый момент кажется таким… стабильным. Такой, будто вернувшийся в прошлое, Намджун, ласковый и заботливый, квартира, которую они вдвоем до неузнаваемости изменили, когда он стал хорошо зарабатывать, новая машина, повседневная суета. Чонгук совсем не хочет терять этот островок твердой земли под ногами, который только-только сформировался, не хочет губить это кажущееся таким хрупким равновесие вокруг. Он открывает дверь в клинику и взволнованно выдыхает, стараясь всё-таки не думать о плохом.

***

— Ваш срок составляет около трех недель. Никаких нарушений здоровья нет и плоду ничего не угрожает. Это просто симптомы токсикоза. Какой срок? Какой… плод? Чонгук, кажется, глохнет на пару секунд. Он смотрит на монитор аппарата УЗИ, где, по идее, должно быть видно его ребенка, но он видит только темные и светлые пятна. Врач замечает смятение на его лице и обеспокоенно берет за руку. — Вам нехорошо? Может, воды? — Нет, спасибо… — Не переживайте так, — пытается успокоить он, — у вас же будет малыш, это такое счастье! Чонгук нервно косится на чужую руку, обхватывающую его запястье, и забывает, как дышать. Слишком много мыслей в голове. У вас будет малыш. У вас будет девять месяцев ада на земле, а после мучительных родов — бессонные ночи, бесконечный плач и отсутствие личной жизни на ближайшие лет десять. Чонгук поднимает глаза к потолку, сдерживая слёзы, и немо вопрошает — почему? Почему именно сейчас, когда Намджун только-только поднялся по карьерной лестнице, встал на ноги, он так много работал из-за своей должности! У них свой быт, своя жизнь, которой они ещё не успели толком насладиться, они оба слишком молоды для этого! Слишком… не готовы для таких резких перемен. — Нет, не будет, — шепчет он, глядя куда угодно, только не на экран УЗИ. — Не будет. — Что, простите? — не расслышав, переспрашивает врач. — Не будет, — Чонгук выдергивает свою руку от его якобы успокаивающего пожатия, которое делает только хуже. Врач недоуменно и испуганно распахивает глаза. — Ребёнка не будет. Я хочу сделать аборт. Доктор пару секунд смотрит на него с робкой надеждой, и Чонгук задается вопросом, какое дело вообще этому человеку до его комочка в животе? Но, видно поняв его решительный настрой, врач вздыхает и с удрученным «что ж…», даёт ему салфетку, чтобы вытереть с живота гель, и выключает аппарат. Через несколько минут Чонгук уже стоит перед дверью с надписью «Малая операционная». Совесть его не мучает и ему ни капли не жаль то, что даже толком ребёнком нельзя пока назвать. Он просто делает то, что должен. Что считает нужным. И пусть Намджун думает, что это была просто какая-то болезнь — он не должен узнать о настоящей причине его симптомов. Потому что, если он захочет оставить ребёнка — а предугадать его решения практически невозможно — то Чонгук не сможет ему отказать. И начнётся ад, сначала для него, потом для них обоих. И всеми силами Чонгук хочет этого ада избежать и сохранить то хрупкое, нежное и трепетное, что у них есть с Намджуном сейчас. И еще одна мысль не дает покоя, эгоистичная, собственническая мысль: Чонгук не готов делить Намджуна с кем-то ещё. Чонгук стоит так, держась за ручку двери, уже несколько минут, пока доктор заполняет какие-то бумаги. Он снова бросает этот сочащийся надеждой взгляд и спрашивает: — Может, подумаете ещё немного, поговорите со своим альфой? Время есть, и срок небольшой, вы всегда успеете… — Нет, — отрезает Чонгук, и так хочется, чтобы врач перестал уже его уговаривать! Он не знает всего и не понимает причин, по которым Чонгук идет на это. И никто не поймёт. Даже, наверное, сам Намджун не поймёт. Поэтому нельзя допустить, чтобы он узнал. Чонгук решительно вздыхает и открывает дверь.

***