Decisions

***

Они вроде не в ссоре, но и не помирились. Всё идет своим чередом, Намджун работает и приходит вечером домой, даже почти не задерживается, а Чонгук занимается своими обычными делами по дому, и ничего как будто не изменилось. Но, всё же, изменилось многое. Намджун больше не целует перед уходом, не проявляет внимание, и, засыпая, отодвигается дальше от него, почти к краю кровати. Чонгук чувствует себя всё хуже и хуже, тихо плачет по ночам, пытаясь придумать способ всё исправить, но ничего не выходит. Всё кажется совсем безнадежным. Но однажды Намджун приходит домой, и сначала Чонгук не понимает, что происходит, когда альфа, пошатываясь, заходит на кухню. Он думает, что ему, может быть, плохо, но потом до носа доходит запах алкоголя и… — Ты пил? — удивляется он. Намджун никогда не пил раньше. Разве что на праздники и совсем немного, он не любил алкоголь. — Пил, и что? — хмыкает альфа, пошатываясь и держась за дверной косяк. Его рубашка взмокшая на груди, глаза осоловелые, и он даже не снял ботинки при входе, оставляя за собой грязные следы с улицы. — Заткнись и дай мне поесть. И хватит пялиться, я тебе не статуя в музее. Чонгук решает промолчать и быстро накрывает на стол. Намджун со стоном плюхается на стул, сжимает голову руками. — Ты совсем перестал считаться со мной, это невозможно выносить… — бормочет он, глядя куда-то в пустоту мутными глазами. — Совсем перестал относиться ко мне, как к своему альфе… И что мне делать с этим? Подойди, когда я с тобой разговариваю. Чонгук замирает с тарелкой кимчи в руках, пытаясь понять, пьяный ли это бред или нет, и делает это зря, потому что его замешательство только больше раздражает Кима. Он резко поднимается со стула, который с грохотом падает на пол, и бьет ладонями по столу, крича: — Подойди, я сказал! Что, оглох?! Или Чимин тебе сказал, что игнорировать меня это хорошая идея?! — Д-да причем тут… — пытается возразить Чонгук, но его прерывает безумный шепот и взгляд темных глаз с покрасневшими белками: — Ты будешь опять спорить со мной? Ты сейчас серьезно, Гуки? Намджун смотрит так, как будто видит его впервые. Такой пустой и полный холодной неприязни взгляд, что Чонгука в дрожь бросает. На его красной от напряжения шее вздулись вены, ноздри раздуваются от тяжелого дыхания, и Чонгук так сильно боится его вот такого, страх подкатывает к горлу комом, и глаза щиплет. Он не может контролировать это, и наполнившие глаза слёзы срываются вниз на побледневшие щеки. Он медленно отходит назад, когда Намджун начинает надвигаться на него. — Если бы ты любил меня, ты бы не вёл себя так по-свински со мной.  Тарелка выскальзывает из рук и разбивается, и кимчи рассыпается по полу, Чонгук вздрагивает от резкого звука, но Намджун, кажется, даже не обратил внимания. — Если бы ты был верен мне, ты бы не делал аборт тайно, а сказал мне об этом. И если бы ты не общался с Чимином, ты бы не нахватался у него этой дурости и сказок о «свободной жизни». Он блядь, Чонгук, он шлюха, которая всё-таки сделала тебя равным себе, и я просто не могу смотреть на это, я не могу. Намджун прижимается вплотную, хватает его за запястья и сжимает так сильно, что Чонгук шипит от боли, загнанный в ловушку между стеной и альфой. — Я не хочу делать тебе больно, — шепчет он, пронзительно глядя в глаза, и Чонгук чувствует, как леденеют его руки и немеют ноги. — Правда, не хочу, потому что люблю тебя, но ты вынуждаешь меня делать это, ты так изменился… Так сильно изменился, я не узнаю тебя. Чонгук хочет сказать: «Ты тоже! Ты совсем не такой, каким был в самом начале!», хочет прокричать ему эти слова в лицо, но лишь сильнее кусает нижнюю губу и сдерживает крик, рвущийся из его избитого годами сердца, в котором и любви-то, кажется, осталась совсем капля. Гораздо больше — страха перед альфой и страха остаться в одиночестве. — Я не дам тебе себя загубить, Гуки. Намджун отпускает его руки и уходит, и Чонгук скатывается по стенке вниз, обессиленно падает на пол и чувствует, как сложно стало дышать. Глядя на рассыпанную по полу капусту и осколки тарелки, жалость к себе становится просто нестерпимой, и он чувствует себя таким же разбитым и размазанным. Вот только, себя просто так не выкинешь на мусорку. Себя придется склеить по кусочкам, если хочется жить. А жить хочется, очень. От мыслей его отвлекает звук возни, доносящийся из спальни. Чонгук старается быть бесшумным, когда подходит на дрожащих ногах к комнате и наблюдает: Намджун ломает его телефон. На этот раз молотком. Берет его ключи со стола и выкидывает в открытое окно. Выдирает из ноутбука и рвёт интернет-кабели. Затем он оборачивается, заметив наблюдающего за ним омегу. — Никакого больше Чимина. И больше ты не выйдешь отсюда без моего разрешения. Я тебя больше ни на секунду не упущу из виду, по крайней мере, вне дома. Тебе всё ясно? — Намджун… — Ещё хоть слово, — альфа угрожающе поднимает указательный палец и шумно выдыхает, как будто сдерживая в себе поток гнева, как плотина воду. Он закрывает глаза и сжимает челюсть так сильно, что Чонгук видит желваки на его лице. — Хоть одно слово… Намджун не договаривает, но это и не нужно, Чонгук и так догадывается. Поэтому молча смотрит ему вслед, когда Намджун быстрым шагом выходит из комнаты, хватает пальто и уходит, закрыв дверь на замок снаружи.

***

Намджун сходит с ума. Он ушел, чтобы остыть и не сорваться на Чонгуке, оставив его всё же запертого в квартире ради его же блага. И, бродя по влажным от моросящего дождя улочкам неподалёку от дома, он понимает, насколько спокойнее и расслабленнее себя теперь чувствует. Хоть и понимает, что эти меры были жесткими, зато Чонгук отделен от всех внешних воздействий, он точно дома и точно не общается с Паком, и никуда не сбежит. Чувство облегчения заполняет его легкие вместе с прохладным осенним воздухом, пропитанным запахом прелой листвы и дождя. Намджун хотел развеяться, потому что выплескивать гнев на омеге не хотелось совсем, он искал успокоения и нашел его в мыслях о Чонгуке. Его блестящие черные глаза, дрожащие тонкие руки. Он всегда сильно кусает нижнюю губу, зажимая своими зубками, когда волнуется, и в последнее время его губы всё время искусаны и покрыты сухими корочками. Значит ли это, что он так много волнуется? Конечно, тяжело, наверное, было хранить от своего альфы такую позорную тайну, как аборт!.. Намджун мотает головой и старается всё-таки думать о хорошем. О том, каким Гуки был раньше, как думал и заботился только о нём, как старался для него. Это всё в прошлом, и тоска по тем дням оседает неприятным комом в груди. Намджун понимает, что запирать омегу и оставлять вот так, как птицу в клетке, это не выход. Но что, если нет другого? Если только так он может уберечь его от зла в лице Пак Чимина и прочих «доброжелателей»? Злость накатывает с новой силой, когда он вспоминает о том, почему Чимин — самый неподходящий друг для Чонгука, почему эта сука не заслуживает жить припеваючи, как делает это сейчас. Легко раздавать всем советы, когда сам в жизни ни дня не работал ничем, кроме собственной задницы и рта, и считать правильное поведение «тиранией со стороны альфы». Гуки был хорошим, пока меньше общался с ним. Но потом его желание «пойти развеяться» в рваных на коленках джинсах и почти что прозрачной майке, больше открывающей, чем скрывающей, и конечно же на пару с Чимином (куда ж без этой твари), стало неимоверно бесить. Чонгук должен был понимать, что либо он живет «свободной» блядской жизнью без него, либо становится скромным и получает взамен Намджуна и его любовь и заботу. Когда Намджун устроил ему скандал на этой почве, Чонгук смирился и перестал так вызывающе себя вести. Он сделал правильный выбор. Но, кажется, в последнее время Чимин снова начал капать ему на мозги своими советами, и это так бесит, так до дрожи выбешивает! Нет, не для этого Намджун сорвался на воздух, чтобы вернуться домой ещё более разозлённым. Он делает глубокий вдох, шумный выдох, выпуская с воздухом из лёгких свой гнев. Повторяет так несколько раз, пока от переизбытка кислорода не начинает кружиться голова, и идет дальше. Дальше, пока не успокоится достаточно, чтобы, придя домой, не избить Чонгука. Ведь его надо беречь, пусть даже от него самого, потому что он еще может забеременеть и… Или уже не может? Были ли у аборта негативные последствия и сможет ли он выносить здорового ребенка теперь? А что, если нет?.. Намджун останавливается посреди дороги, ошарашенный этими мыслями. Нет, иногда он даже рад, что с Чимином у них всё получилось так, как есть. Но с Чонгуком он не может этого допустить. Он никогда не мечтал о том, чтобы стать отцом в двадцать восемь, но если так получилось — он бы хотел ребенка. Милого омегу, похожего на Чонгука, или сильного бойкого альфу, такого, как он сам. Он бы воспитал их правильно вместе с Гуки, дал бы им самое лучшее… Он иногда думает об этом, а в последнее время — всё чаще, но он не подумал о том, что Чонгук, возможно, уже не сможет… Нет, он сможет! Он сможет, он должен! Намджун срывается и бежит. Начинающий снова накрапывать дождь бьет в глаза, встречный ветер мешает дышать, но это всё такие мелочи, как мошки, бьющие по стеклу несущейся машины. Он понимает, что ушел достаточно далеко и теперь жалеет, что не подумал об этом раньше. У самого дома дыхание совсем сбивается, в голове мутится, в груди пожар. Он вставляет ключ в дверь и отпирает ее рывком, и квартира встречает его темнотой и пустотой, отчего невольно сердце замирает. Слишком тихо. Намджун прислушивается: никаких звуков, кроме тихого шелеста секундной стрелки на часах в прихожей и его собственного шумного дыхания. Он проходит спальню, отчего-то крадясь как вор в собственном доме, и уже готовится встретить пустоту, но… с трепетом выдыхает. Гуки спит, обняв и уткнувшись носом в подушку, укрытый одеялом по самую шею. Облегчение разливается по венам теплым потоком. Не отрывая взгляда от мирно спящего в постели омеги, Намджун сбрасывает с себя промокшее пальто и ботинки за порогом комнаты, не заботясь о том, чтобы сделать это в прихожей, стягивает всю мокрую от дождя и бега одежду и забирается к нему под одеяло, придвигаясь вплотную и прижимая его тело к своему обнаженному, вздрагивая, когда его заледеневшие руки касаются горячей кожи омеги. Чонгук такой теплый, такой мягкий и сонный, его хочется укусить за ушком, покрыть поцелуями шею. Намджун прижимается губами к его затылку и зарывается носом в сладко пахнущих темных волосах. — Ты вернулся?.. — спросонья шепчет омега. Намджун чуть приподнимается и тянется поцеловать его в щеку, но Чонгук мычит недовольно и уворачивается, бормоча, кажется, что-то про холод. Тогда Намджун разворачивает его к себе лицом и подминает под себя, недовольный отказом. Глаза Чонгука распахиваются, они такие большие и черные в темноте, ловят отблески электрического света за незакрытыми шторами, а его тело дрожит, когда он обнаруживает себя лежащим под альфой. Он сейчас такой же, как в самую первую ночь — трепетный, нежный, и хочется залюбить его, зацеловать. Чтобы он всегда был рядом и только для него. Намджун сжимает его сопротивляющиеся руки, прижимает к постели и вгрызается поцелуем в эти сухие, обкусанные губы. Чонгук мычит, сжимается весь и дергает руками, мотает головой, пытаясь прервать поцелуй. Неправильно, он всё неправильно делает! — Прекрати, — просит Намджун, его голос охрип от долгого бега и звучит угрожающе. — Прекрати вырываться! — Что ты д-делаешь?! — Чонгук подается всем телом вверх, пытаясь спихнуть с себя альфу, но Намджун только усмехается от этого. — Отпусти, слышишь! — Ты не понимаешь, что делаешь, это не ты говоришь! Я люблю тебя, люблю же, почему ты не понимаешь? — Мне больно!.. Неправда, Намджун знает, что это неправда. Он не бьет его и не мучает. Это всё Пак… Это он его научил, как должна себя вести настоящая шлюха в постели, всё он виноват. Чонгук вспомнит, он всё вспомнит, если научить его и по новой показать, как в первый раз. Не обращая внимания на его попытки отвернуться, он всё равно целует омегу, лижет его сухие губы, давая им влагу, которой их в последнее время лишает Чонгук. Сжимает сильнее его руки, которые так неправильно пытаются его оттолкнуть, и придавливает своим телом, не давай вырваться, потому что и это будет неправильно, потому что Чонгук вредит сам себе и не знает уже, что для него правильно и нужно, а что нет. Намджун трётся бёдрами о его бёдра, целует его горячую шею, оставляя на ней влажные следы от слюны и укусов. Сердце Чонгука бьется так сильно, его не обманешь: Чонгук хочет его, но то, что в его голове, это как компьютерный вирус — мешает ему правильно реагировать на ласки, правильно любить, правильно жить. Намджун ему покажет снова. И снова, если это потребуется. Сцепив его запястья одной рукой и прижав к матрасу, он стягивает с омеги черные шортики, задирает его белую футболку с надписью «I love Seoul» и любовно осматривает его грудь. Он утыкается носом там, где гулко бьется его сердце, вдыхает омежьи сладкие феромоны с его кожи, касается губами и влажно целует. Такой нежный, трепетный… Он оглаживает своей холодной ладонью его грудь, заставляя мягкие соски набухнуть и затвердеть от разницы температур. Чонгук рвано вздыхает и стонет, когда Намджун терзает их ледяными пальцами, и по его коже бегут мурашки. Намджун припадает губами к одному его соску и прикусывает, чувствуя дрожь жаждущего тела под собой, и с губ любимого срывается громкий болезненный стон, он снова виляет и пытается выбраться из-под него, но Намджун не даст ему больше вредить самому себе. Он покусывает и всасывает его сосок до ещё одного надрывного стона, мажет по нему губами и слюной, ощущая на языке вкус его нежной кожи, опаляет своим дыханием и трётся лицом о него, чувствуя, как припухшая горошина вдавливается в его щеку. Он зажимает меж пальцев и растирает его второй сосок, поглаживает грудь всей ладонью и раздражает чувствительную кожу ареолы, пока Чонгук не начинает всхлипывать и плакать. — Намджун, п-пожалуйста, отпусти. Не надо, прошу… Но это всё пустые звуки для Намджуна, это всё бред, льющийся потоком из его уст, это ложь, которой его научили. Продолжая удерживать его, Намджун лишь мотает головой в ответ на его фальшивые мольбы, сдерживая на губах улыбку. Чонгук бормочет «не надо», но его тело говорит об обратном. Оно трепещет, жаждет внимания своего альфы, которым Намджун с удовольствием готов его одарить. Дать столько, что омега потонет в удовольствии и забудет все глупости, которые населяют его несмышленую головку. На его щеках блестят слезы, припухшие потемневшие губы шепчут всякие глупости, но Намджун верит только его телу, его нельзя обмануть, оно хочет, оно даже зачало от него! Намджун уверен, что от него, и тихо смеется из-за своих глупых подозрений: сколько бы ни старался, Чимин бы не смог заставить Чонгука пойти на измену. Чонгук любит только его, просто он… запутался. Намджун оставляет легкий поцелуй на его лбу, как печать, проводит прохладную дорожку пальцами по его телу, чувствуя, как от прикосновения волоски на его коже встают дыбом и срывается дыхание. Он оглаживает его бедро ладонью, касается внизу и чувствует липкую смазку, увлажнившую омежье отверстие и ягодицы. Чонгук готов для него, медлить нет смысла, и, проведя ладонью по своему уже давно стоящему колом члену, смешав собственную смазку на стволе с омежьей, он заставляет Чонгука раздвинуть колени, дразняще трется о его попу и толкается в его дырочку, ловя поцелуем задушенный вскрик. Он толкается дальше, пока не заполняет его всего, и чувствует себя так восхитительно, когда влажные гладкие стенки омежьего нутра сжимают его плоть. В нем горячо и тесно, так же, как его языку во рту Чонгука. Он ласкает своим языком его щеки и нёбо, дразнит его твёрдые раздраженные соски пальцами, давит на них и массирует до надрывных омежьих стонов и новых слёз, и снова растирает и щипает, одновременно толкаясь в него и двигаясь, выходя почти полностью и снова заполняя до шлепка кожи о кожу его ягодиц. Так хочется сорваться, заставить омегу встать на колени и, заломив руку, чтоб не сбежал, оттрахать так, чтобы выбить из него всю дурь, которой набиты его мозги! Так что Чонгук должен быть благодарен за то, что у его альфы столько выдержки и терпения. Наращивая темп, двигаясь всё быстрее, он перестает удерживать его руки, давая Чонгуку проявить немного воли. И, конечно, он радует его, с силой вцепившись пальцами в его плечи. Чонгук громко стонет и плачет, держится за него, как будто находя своё спасение в этом, и прячет лицо в изгибе его шеи. Намджун удерживает его за талию и шею, трахает буквально на весу, чувствуя себя на вершине удовольствия, так, что даже приближающийся оргазм меркнет рядом с наслаждением от того, насколько близок и открыт сейчас Чонгук для него, насколько он нуждается в нём, что вцепился в него мертвой хваткой и орошает слезами кожу. Тело не обманешь, в который раз за вечер убеждается он, когда омега вздрагивает и кончает, сжав его шею ещё сильнее в своих хрупких руках. Намджун чувствует на своей коже раскрывающиеся теплом его беззвучные стоны, а через пару секунд Чонгук обессиленно обмякает, и Намджун даёт ему упасть на смятую постель. — Как же я люблю тебя… — шепчет он, заглядывая в блестящие влажные глаза омеги. — Как сильно я тебя люблю… Чонгук рассеянно отводит взгляд и глубоко дышит, его грудь вздымается и опускается как после бега, он устал. Намджун понимает это, поэтому хватает его за бедра и продолжает двигаться быстрее, заполняя его, чтобы скорее достичь своей разрядки. Чонгук шипит и хочет отодвинуться, трение стало слишком сильным для него, и Намджун чувствует, как его горячие чувствительные стенки нутра пульсирующе сжимаются вокруг него, но он не может отпустить его, только не сейчас. Он снова берет его запястье и припечатывает к матрасу, а другой рукой опирается на локоть на постель и придавливает омегу своим телом, продолжая вбиваться в его тело, с каждым толчком чувствуя близкий оргазм. Чонгук снова плачет, и Намджун сцеловывает влагу с его ресниц, прижимается щекой к его щеке, шепча извинения и слова любви. Он кончает, и его спермы так много, она заполняет омежье нутро своей теплотой, и Намджун не спешит покидать его тело: он замирает и остается лежать сверху на нем, глядя в заплаканные глаза и опираясь на руки, чтобы он мог дышать. Чонгук должен жить для него, дышать для него. Намджун смотрит сверху вниз на него — разбитого, затраханного, с истерзанными от поцелуев губами и слипшимися от слёз темными ресничками. Он выглядит так красиво, когда плачет от удовольствия… Чонгук пытается что-то сказать, но его губы кривятся от всхлипа, и он только рвано выдыхает, опаляя Намджуну щеку своим теплым дыханием. Сонливость накатывает волной. Намджун снова чувствует головокружение и слабость, и наконец отпускает омегу, выходит из него, слыша ещё один болезненный всхлип, и валится рядом на постель. С Чонгуком тепло, с ним очень тепло и так по-родному уютно… Намджун засыпает, обхватив его рукой поперек груди и прижав к себе спиной, удовлетворённый как никогда.

***