Охоты соколиной веселей

Почему-то только спустя полтора года после смерти родителей Соквон почувствовал, что окончательно приземлился в Корее. До этого он не ощущал, что жил на земле, с которой связан прошлым или будущим – еще по старой привычке он больше воспринимал Сеул как место, в котором временно остановился, хотя и пытался как-то понять живших здесь людей и то, чем жил этот город. Он понимал, что у родителей были на него определенные планы, но не мог ничего с собой поделать – ему казалось, что вся его работа в этом городе была временной, и где-то в другом месте ему предстояло заняться чем-то более важным и длительным. Теперь это странное ожидание перемен исчезло, и он погрузился в приятную повседневность, в которой видел множество плюсов. Они с Цукасой просыпались в одном доме, пусть и не всегда в одной постели, вместе завтракали, встречались в обеденный перерыв, а вечером, возвращаясь домой, Соквон знал, что за ужином обязательно будет сидеть напротив него. Правда, с некоторых пор каждый ужин превращался в мучительный процесс обучения владению палочками для еды – Рин и Бин осваивали хаши одновременно, но Рин уже не пользовалась специальными насадками, не позволявшими палочкам разъехаться, а Бин все еще не мог без них обходиться. Соквон не помнил, под чьим руководством он освоил хаши. У него вообще не сохранилось воспоминаний касательно этого времени – ему казалось, будто он всегда это умел. Однако, глядя на детей, он понимал, что на самом деле научиться пользоваться палочками довольно сложно, особенно ребенку, руки которого еще не привыкли постоянно держать что-то навесу. Цукаса был терпелив с ними, но даже так каждый день за столом случались срывы и слезы, которые поначалу всерьез злили Соквона – он даже задавался вопросом, наступит ли когда-нибудь день, когда они смогут поесть нормально. Арым уже умела есть самостоятельно, но даже за ней Соквон замечал, что до какого-то момента она отдавала предпочтение европейским столовым приборам. Теперь, когда младшие привыкали к палочкам, она, не привлекая лишнего внимания, тоже начала учиться заново. Кто учил ее есть палочками? Может быть, няня? До этого Соквон никогда не обращал внимания на эту деталь, но почти все в их семье держали палочки по-разному – например, ему было проще удерживать их совсем рядом, прижимая большим пальцем ко второй фаланге среднего, и когда он хотел что-то взять, то двигал ими как ножницами. Из-за этой манеры ему было не совсем удобно пользоваться металлическими палочками, и он предпочитал простые деревянные или даже пластиковые. Цукаса держал палочки раздельно, зажимая рабочую большим и средним пальцами, а неподвижную упирая в основание большого пальца и придерживая безымянным. При этом он двигал ими как щипцами и поэтому умел пользоваться любыми – металлическими и деревянными. Дети учились держать палочки точно так же, и Соквон понимал, что даже став старше, они будут есть примерно как и Цукаса. Он пытался вспомнить, как использовали хаши его родители, но в памяти не осталось никаких воспоминаний об их привычках. За редкими встречами со старшими братьями, Соквон вдруг поймал себя на том, что начал пристально наблюдать за тем, как держали палочки они, и пришел к выводу, что Арым училась явно не у них. Может быть, у Даён? Проверить это было никак нельзя, потому что Даён находилась в закрытом центре на постоянном лечении уже больше года, и Соквон не горел желанием видеться с ней. Однако он был почти уверен, что Арым научилась есть палочками от какой-нибудь няни или даже кухарки. Такие мелочи, которых он раньше не замечал, вдруг стали казаться очень важными. Замечая, что Арым стала незаметно учиться держать хаши так же, как и Цукаса, он подумал, что дети, похоже, были лишены слишком многого, а она – особенно. Кто знает, чего в своей жизни не досчитался Джунхван, прежде чем его не стало? Летом Цукаса отправил Арым в специальную группу садика, в которой проводились подготовительные занятия. В группе было всего десять человек – в их распоряжении была большая трехкомнатная квартира. В одной комнате они играли и спали, в другой завтракали и обедали, а в третьей занимались с приходившими по утрам преподавателями. Этот садик был рассчитан на неполный день, но даже так Цукасе пришлось изрядно повоевать с Арым и выслушать много интересного. Каждое утро превращалось в настоящее наказание – Арым дулась, делала вид, что потеряла свои туфли или куртку, а на деле просто прятала вещи где-нибудь подальше, чтобы Цукаса не мог их найти. Порой она нервничала настолько, что у нее поднималась температура, и ее приходилось оставлять дома под присмотром няни. Цукаса потратил все июньские утра, вставая в шесть часов, отправляясь в детскую и поднимая Арым пораньше, а потом завтракая с ней наедине и разговаривая. Насколько Соквон успел понять, Цукаса объяснял ей, что не хотел от нее избавляться, и она не надоела ему – просто ей нужно было учиться общаться и с другими детьми. Он жалел, что она не могла пойти в садик с младшими, поскольку их группы все равно находились в другом комплексе. Вместе с тем он считал, что если бы дети пошли в одно заведение, то никогда бы не научились знакомиться с другими – они просто сбились бы в кучу и сидели в своем крошечном мирке целыми днями. Понемногу Арым привыкла к таким тихим разговорам – Цукаса приучал ее рассказывать о том, что она видела в садике, показывать тетради с первыми значками азбуки, объяснять дополнительные задания и даже петь песенки, которые они учили с преподавателем в свободное время. Соквон не представлял, сколько сил уходило на эти беседы, и он даже не хотел думать о том, что их ожидало с младшими. Позже, в августе, Цукаса отправил младших в один садик, но разные группы – Бин попал к малышам, а Рин определили к деткам постарше. Войны с ними проходили громче и ярче – если Арым больше устраивала забастовки, то эти двое были уже настоящими повстанцами в боевой готовности. Процесс их приучения затянулся, и в октябре Соквону пришлось вмешаться – накричать на обоих и пообещать им, что если они не будут слушаться, то Цукаса уедет в Японию и больше никогда не вернется. Рин и Бин плакали, наверное, целый час. Они смотрели на Соквона как на вселенское зло, и он тогда даже подумал, что они никогда его не простят за такие угрозы, но потом все как-то само улеглось. Все трое вообще часто плакали. Арым предпочитала прятаться и плакать где-нибудь в безопасности, Рин могла залиться слезами внезапно, когда у нее что-то не получалось. Бин больше плакал от злости – когда ничего не мог сделать или исправить. Соквон не понимал, как они могли так часто устраивать истерики, и как-то раз Цукаса предположил, что со слезами теперь придется смириться. – Я не думаю, что их раны можно залечить, – лежа в постели и держа Соквона за руку, сказал он. – Мне кажется, они плачут от боли, полученной еще в младенчестве, но, не зная ее происхождения, переносят свои ощущения на все подряд. Со временем должно стать легче. Любая боль притупляется, если дать ей остыть. – Но она никогда не исчезнет? – спросил Соквон, переплетая их пальцы и сжимая руку крепче. – И нет никакой надежды? Цукаса только вздохнул. Наверное, нет. Только в этот момент Соквон почувствовал настоящую неприязнь к старшему брату. До этих пор он все еще мог понять образ действий Чонвона, потому что и сам поступал примерно так же – он знал, что движет человеком, не имеющим сил справиться с собой. Но сейчас, когда до него вдруг разом дошло, что три жизни были испорчены безвозвратно, на него накатила волна тоски и обиды за этих детей. Почему они должны страдать всю жизнь, не зная, что именно у них болит? Искалеченное детство отпечаталось в их судьбах навсегда – им будет сложно доверять другим и устанавливать связи со сверстниками. Кто знает, насколько им повезет встретить нормальных людей, способных понять и принять эту ущербность. Смогут ли другие полюбить их – полюбить, как Цукаса полюбил его самого, отбросив все эти недостатки за спину и увидев что-то по-настоящему важное? Как Арым, Рин и Бин смогут жениться или выйти замуж? Сумеют ли завести и воспитать детей? В книгах по психологии и на разных тренингах люди рассказывали свои истории, в которых поначалу все было плохо, а потом, после каких-то действий, лекарств или чего-то еще «плохо» исправлялось на «хорошо». Соквон уже сейчас знал, что все это было неправдой. За каждым таким «хорошо» скрывается подспудная боль, которую приходится подавлять постоянно. С этим нужно жить. Некоторые получают травмы в подростковом возрасте – из-за сексуального насилия, утраты родителя, предательства друга. Другие меняются навсегда уже взрослыми. Дети Чонвона изначально не могли вырасти обычными – здоровыми и счастливыми. Они с самого рождения жили в атмосфере постоянной тревоги, когда любой разговор между отцом и матерью мог закончиться катастрофой. С тех пор как они стали ходить в свои садики, Соквон стал внимательнее наблюдать за ними по вечерам – слушать их рассказы о том, что происходило, смотреть на то, что они рисовали. Таким образом, он пришел к выводу, что никто из них никогда не мог до конца расслабиться – они всегда очень чутко следили за тоном взрослых, за настроением окружающих. Они знали, когда воспитательница злилась, но притворялась, что все в порядке. Они знали, когда другие дети лгали остальным, пытаясь что-то скрыть. Они всегда оставались начеку, ожидая чего-нибудь плохого. Их нервировало, когда взрослые говорили шепотом, они ненавидели громкую музыку и голоса чужих взрослых мужчин – им не нравился ни один из отцов, забиравших других ребятишек из садика. – Правильно ли мы поступаем, разделяя их и отправляя по одному? – спросил он однажды, улучив минутку, пока дети дремали под телевизором. – Я мало в чем бываю уверен, когда речь идет о них, но в этом случае – да. Это больно, но необходимо. Я хочу, чтобы они стали независимыми настолько, насколько это возможно. Так они будут сильнее и их страх перед чужими ослабнет – им нужно понять, что они могут со многим справиться в одиночку. В чем-то Цукаса был очень твердым – эта твердость проступала редко, но Соквон уже на своей шкуре испытал ее прочность. Наверное, так и следовало жить. * После первой встречи с Мориномия Цукаса больше не появлялся с Соквоном перед этими людьми – они правильно поняли все еще при знакомстве, и теперь необходимость отвлекаться на них пропала. Соквон вел дела как обычно – отчитывался о принятых грузах, заботился об оформлении и переправке всего необходимого в Японию, решал вопросы транспорта и хранения. Однообразные задачи, почти одинаковые встречи и переговоры – все это несколько усыпило его бдительность, хотя Соквон всегда наблюдал за Мориномия Рюдзи и замечал, когда он приезжал с Исидой, а когда один. Он также старался запоминать людей, входивших в ближний круг охраны Мориномия, и с некоторых пор заметил, что весь штат телохранителей был сменен. Это случилось не в один день, но Соквон все-таки заметил, что люди из прежнего состава уже не появлялись в Корее. Поэтому когда Мориномия заговорил с ним на тему, не связанную с перевозкой товаров через Корею, Соквон с одной стороны был очень удивлен, а с другой уже в какой-то мере подготовлен. – Вы, наверное, заметили, что я не очень часто меняю охрану, но в последнее время со мной приезжают совершенно новые люди. Это нормально – обращать внимание на такие изменения. Все эти люди видят ваше лицо, и вы, конечно, беспокоитесь, когда в их кругу появляется кто-то новый, – начиная издалека, заговорил Мориномия в одну из встреч. Стояли последние дни октября, и в открытое окно номера задувал холодный ветер, приносивший запах опавшей листвы. – Я доверяю вам, – ответил Соквон. Ничего другого и не оставалось – вне зависимости от его ответа Рюдзи уже знал правду. Так было всегда. Иногда подобное случалось и когда он говорил с Цукасой, и Соквон даже думал, что это было таким вот японским способом общения – не говорить напрямую и не нуждаться в правдивых ответах. – И все-таки я хотел бы объясниться, – с легкой улыбкой продолжил Мориномия. – В этом нет необходимости, – отдавая дань формальностям, произнес Соквон. – Благодарю за доверие, но поскольку я чувствую необходимость внести ясность, позвольте мне все-таки сделать это. Дело в том, что никого из прежнего состава охранников нет в живых. Еще с момента, как он заговорил, Соквон уже знал, что Мориномия задумал что-то новое. Однако теперь стало ясно, что речь шла о чем-то по-настоящему опасном. – Несколько недель назад, в одну из ночей на дом моего вакагасиры было совершено нападение, и большая часть телохранителей погибла, защищая его. – Как подло было со стороны ваших врагов нападать на жилой дом, да еще и в ночное время, – заметил Соквон. – Согласен, благородного в этом решении мало. Однако с тех пор я продолжаю думать о том, что подобное может повториться. Он выпрямил спину и слегка откинул голову назад, открывая острый кадык и подбородок. Так он выглядел младше своих лет, и Соквон подумал, что, встретив его на улице, никогда не принял бы его даже за простого члена клана якудза, не то, что за его будущего главу. Мориномия Рюдзи был против татуировок и не носил ни одной, он также редко брал с собой оружие, а его телохранители не носили черных костюмов, оставаясь в удобной для них почти неформальной одежде. Этот человек не любил дорогих машин и кейсов – мог привезти деньги в рюкзаке, взяв напрокат обычный минивэн. И все-таки в чем-то он предпочитал сохранять за собой возможности, предоставленные статусом наследника клана – например, он все еще бронировал целый этаж в отеле для своих визитов, либо предпочитал останавливаться за городом. – Эта мысль не давала мне покоя, так что я начал расследование внутри клана – вы ведь понимаете, что домашний адрес вакагасиры не мог быть известен всем подряд, а значит, предатель был среди нас. – Конечно. – Я нашел предателя, но не убил его. Пока что. В клане есть предатель? Но разве Мориномия не имеют связей в полиции и в городском управлении? На кого будет работать предатель – на другой клан? Войны между кланами встречались куда чаще еще лет тридцать назад, но от отца Соквон слышал, что теперь в Японии власть якудза постепенно ослабевала, и в междоусобицах пропал смысл. – Дело в том, что я понял нечто очень важное – одна из ветвей желает отделиться и создать свой собственный клан. Мне известен будущий, как они предполагают, глава этого клана. Но я не знаю, сколько семей принимает участие в сговоре, и если я соберусь отсечь голову, не оставлю ли я места, где она сможет вырасти вновь. Я хотел бы истребить всех до конца, до последней пешки. Это, конечно, прекрасно, но зачем рассказывать все это корейскому партнеру? – Благоразумно, – просто чтобы молчание не казалось невежливым, вставил Соквон. – Вот и вы со мной согласны, – кивнул Рюдзи. – Однако так уж сложилось, что я не могу получить желаемую информацию, используя свои связи в клане, а других у меня нет. Я имею в виду, надежных связей. Да и могу ли я сейчас кому-то доверять, кроме Исиды-сана? Не думаю. Так что в определенном смысле, мне просто не с кем работать – внутри клана любое лицо может оказаться продажным. Мне придется искать человека со стороны, а это утомительно. Соквон почувствовал, что в его животе будто свернулась змея, приморозившая внутренности мерзким холодным комом. Вот, значит, как? – Вы ведь помните тех, кто приезжал со мной в тот раз, когда ваш партнер Мидзуки-сан почтил нас своим присутствием? – Да. Руки мгновенно заледенели, и Соквон едва удержался от желания сжать их в кулаки. Цукаса неприкосновенен. Он выше всего этого, он выше всех. Он надо всеми, его нельзя касаться, даже его имя не должно произноситься здесь. Но… – Никого из них нет в живых. Мидзуки-сан в полной безопасности, я вам гарантирую. Двое из видевших его телохранителей умерли еще до нападения на дом Исиды-сана, а все остальные – как раз в ту самую ночь. Я подумал, вам будет полезно знать это. Никто из ныне живых членов клана, кроме меня и моего вакагасиры, не знает, как выглядит Мидзуки-сан, никто не видел его имени и не слышал голоса. Думаю, вы заинтересованы в том, чтобы так продолжалось и далее. Я также в этом заинтересован. Соквон не стал задавать других вопросов, а просто поблагодарил. – Я обязан вам, Мориномия-сан. Сердце билось длинными и тяжелыми ударами, и кажется, тянуло за собой желудок. Пульс стучал в висках, и Соквон даже не хотел представлять, каким был цвет его лица. Он узнал и понял достаточно. Дополнительные слова были не нужны, оставалось только ждать. Возвращаясь домой, Соквон впервые понял, что чувствовал Бин, когда начинал кричать и плакать от бессилия.