Охоты соколиной веселей

Пока дети привыкали ходить в садик и проводить время среди чужих людей, Цукаса спал с ними по ночам – по разу в неделю с каждым. Для этого почему-то был выбран диван в гостиной, который застилали на ночь. Так что по три дня в неделю Соквон оставался один в спальне и засыпал, думая о том, как несправедлива жизнь. Он не помнил очередности, хотя дети знали ее очень хорошо – они никогда не путались и не пропускали «свои» дни, которыми очень дорожили. Было интересно наблюдать за тем, как они разговаривали об этом за ужином, и напоминали друг другу, чья очередь спать с ниисаном. Цукаса только слушал и улыбался, ничего не добавляя и не вмешиваясь. Ему, наверное, тоже было очень любопытно, как они разбирались между собой – взрослея и меняясь, они все меньше походили друг на друга в манере речи и поведении, а принудительное знакомство с множеством других детей лишь ускоряло этот процесс. Однако они все еще очень хорошо понимали друг друга и даже при том, что не виделись большую часть дня, все равно предпочитали играть втроем. Соквон заметил, что двое младших начали учиться и развиваться быстрее, потому что постоянно наблюдали за тем, что делала Арым. В ее группе уже давно начали рисовать и осваивать первые значки корейской азбуки, в какие-то дни проводились кулинарные уроки, а в другие дети из старшей группы разучивали стихи и песни. Слушая ее и внимательно следя за ней, младшие запоминали программу детей старшего возраста, и Соквон опасался, что в скором будущем им станет неинтересно в своих группах. Эта странная жизнь с детьми затягивала его все сильнее, и он ловил себя на мысли, что с ними было гораздо интереснее, чем с взрослыми – в том, как они открывали для себя мир, было столько ценного и нового, что он порой удивлялся, как мог до этого чего-то не замечать. Правда, когда он вернулся домой после встречи с Мориномия, ему было точно не до семейных дел – ему хотелось поскорее обсудить все это с Цукасой и предупредить его о том, что совсем скоро, возможно, их мирной жизни придет конец. Всю дорогу до дома он старался успокоиться и привести мысли в порядок, но разговор с Мориномия вышел настолько неожиданным и болезненным, что он так и не сумел взять себя в руки, и в результате весь ужин просидел, не проронив ни слова. Цукаса, разумеется, заметил эту его молчаливость, но никак не показал своего замешательства или любопытства, чтобы не тревожить детей. Это тоже было интересно – дети тоньше и лучше чувствовали настроение Цукасы и реагировали соответственно, в то время как то, что чувствовал Соквон, иногда проходило мимо них. Возможно, только для Арым его состояние имело серьезное значение, но Соквон понимал, что она все равно рассматривала своего самчона через призму его влияния на Цукасу – именно так и никак иначе. Все трое очень дорожили своим ниисаном, и напрягались, если что-то или кто-то угрожал ему. Поэтому когда Арым задержала на нем внимательный взгляд, Соквон улыбнулся ей и пожал плечами – обычные дела, ничего страшного. Она склонила голову набок, все еще не отводя глаз, и спросила, обращаясь к остальным: – Чья сегодня очередь спать с ниисаном? – Моя, – ответил Соквон, отвечая на ее взгляд. – Если я краду чье-то время, прошу прощения, но мне сегодня он нужнее, чем вам. Рин и Бин повернулись к нему почти одновременно, только сейчас улавливая какую-то тревожность, и Соквон подумал, что младшие, наверное, воспринимали его как одного из них. Вполне возможно, что они считали себя равными с ним в правах на внимание своего ниисана, и им не очень нравилось, что Соквон часто пользовался какими-то привилегиями. – Сегодня моя очередь, – осторожно заметила Рин. Цукаса потянулся к ней и погладил по волосам – ее совсем недавно постригли, потому что ей не нравилось носить хвостики, и теперь он мог пропустить ее мягкие и еще по-младенчески тонкие волосы через пальцы. – Завтра, хорошо? Я не забуду. – Но… завтра очередь Бина. – Если Бин согласится, тогда с ним мы поспим послезавтра, – ответил Цукаса. – Ничего сложного нет. Я не забуду, обещаю. Соквон вздохнул, все еще чувствуя на себе тяжелый и пристальный взгляд Арым. До разговора оставалось еще примерно полтора часа – детей нужно было искупать и переодеть на ночь, уложить и немного посидеть с ними. Арым почему-то спросила, не мог бы Соквон помочь ей нанести лосьон, который няня Еын купила для нее совсем недавно, и Соквон не смог отказать. Почему-то он все еще чувствовал рядом с ней какую-то робость, от которой порой терялся и сам. Наверное, Арым это чувствовала, но иногда Соквону казалось, что ей было все равно – она не боялась его, поскольку знала, что ей он никогда не причинил бы вреда. Он никогда не ругал ее и даже не делал ей замечаний, в отличие от младших – тем время от времени влетало, если Цукаса не мог сам с ними справиться. Все-таки ее лицо было крошечным. Чаще всего Соквон не замечал этого, потому что в сравнении с младшими Арым была крупнее и взрослее, но, оставшись с ней один на один, он вдруг осознал, насколько маленькой она была. В другое время ему с трудом верилось, что она еще не ходила в школу, потому что она понимала то, чего не должно было существовать для детей ее возраста. Арым нередко вела себя слишком правильно, соответственно сложным ситуациям, из-за чего Соквон воспринимал ее почти как взрослую. Но сейчас, осторожно касаясь кончиками пальцев ее круглых и мягких щечек, он подумал, что старшая дочь Чонвона все-таки была еще слишком мала для всего этого жизненного дерьма. Он с трудом приучил себя воспринимать Арым как старшего ребенка семьи, поскольку в его памяти жил Джунхван, которого они так беспощадно упустили, но за месяцы жизни с детьми Соквон уяснил, что Арым-то уж точно хорошо понимала свою нынешнюю позицию. Однажды она даже сказала эту фразу. «Я первый ребенок семьи». Они гуляли в парке аттракционов, и Цукаса повел Бина в туалет, оставив девочек с Соквоном. Рин тогда чувствовала себя неважно после карусели, и Соквон решил подержать ее на руках, что было довольно неудобно – они купили целый пакет пирожных из сладкого картофеля, и его тоже нужно было куда-то пристроить. Арым потянулась за пакетом, и тогда он спросил ее, сможет ли она держать его долго. – Непонятно, когда вернется ниисан, может быть, в туалете очередь, – пояснил он. – Я первый ребенок семьи, я смогу, – сказала она, почти выдернув из его рук пакет. И она действительно держала бумажную упаковку, прижимая ее к себе обеими руками до самого возвращения Цукасы. Пирожные, конечно, помялись, но никого это не интересовало, поскольку все хотели есть. Соквона больше занимали ее слова, которые он запомнил надолго. Она знала, что могла положиться только на взрослых. Возможно, только на Цукасу. Воспринимала ли она Соквона как человека, на которого могла рассчитывать? Поэтому теперь, глядя в ее серьезные красивые глаза с потрясающими ресницами, которыми он все еще не мог налюбоваться, Соквон с грустью думал о том, что если у младших было искалеченное детство, то у Арым его вообще не было. Даже испорченного или неполноценного. Ее детство было украдено в день смерти Джунхвана, после чего она начала жить совсем по-другому. – Самчон разозлился? – спросила она, зажмуриваясь, когда Соквон провел пальцем под ее глазом, вытирая излишек сладко пахнувшего лосьона. – Нет, – ответил он. – Просто я должен поговорить с ниисаном. У меня нет причин злиться. – Тогда почему самчон забирает ниисана так надолго? Соквон закрыл флакон с лосьоном и вытер руки бумажной салфеткой, выгадывая немного времени на обдумывание ответа. – То, о чем мы будем говорить – очень важно. Мне нужно много времени. Когда ниисан освободится, будет уже очень поздно, а Рин нужно заснуть пораньше, потому что завтра в садик. – Понятно. – Ты веришь мне? Я не собираюсь делать с ним ничего плохого. Арым пожевала нижнюю губу, и Соквон подумал, что иногда Цукаса делал то же самое, хотя ему было уже почти тридцать лет. Интересно, от этого можно отучить? – Я верю. Мне… мне нравится, когда ниисан обнимает самчона. Я не ревную, и самчон мне тоже нравится. Так ведь будет всегда? – Надеюсь. – Хорошо. Соквон немного посомневался, но все-таки решил спросить: – Арым-а… а что говорит воспитательница, если ты рассказываешь о том, как мы с ниисаном обнимаемся? – Я не рассказываю, – не задумываясь, ответила она. – Это хороший секрет, о котором никому нельзя рассказывать. Только наш. – И кто тебе сказал, что это секрет? – чувствуя новый прилив робости, но все-таки зная, что нужно дойти до конца, спросил Соквон. – Никто. У меня много секретов. Почти все хорошие. Мне надоели плохие секреты, я больше не хочу их… никогда не хочу. Я хочу, чтобы они были только хорошими, и мне нравится делать новые. – Но тот секрет ты назвала «нашим», – напомнил Соквон. – Да. Потому что самчон о нем тоже знает. И ниисан. – А есть такие, о которых мы не знаем? – Это же секреты, – резонно заметила Арым. – Арым-а… – Соквон ничего не мог с собой поделать, и почти каждый раз останавливался после ее имени. Иногда ему приходилось напоминать себе, что старое имя осталось только на бумаге. – Арым-а, если когда-нибудь кто-нибудь захочет сделать плохой секрет и поделиться им с тобой… ты должна рассказать об этом мне или ниисану. Даже если этот человек скажет, что… – Да, я знаю. Воспитательница сказала нам. – Послушай, воспитательница – это одно. Она не я и не ниисан. Я хочу, чтобы ты услышала это лично от меня. Если кто-то скажет тебе «это наш секрет» и ты будешь знать, что это плохо, обязательно скажи мне. – А что ты сделаешь? – чисто из любопытства спросила Арым. Соквон мысленно отметил, что это был один из редких случаев, когда она обратилась к нему на «ты», а не в третьем лице, используя слово «самчон». – Зависит от того, что за секрет будет у этого человека. Могу и убить. – Ты и убьешь за меня? – Убью. Арым выпрямилась и положила руки поверх его рук. Соквон даже вздрогнул от прикосновения. – А сколько людей ты сможешь победить для меня? – Сколько угодно. За тебя, за Рин и Бина, за ниисана – я убью кого угодно. – Даже много-много? – Даже много людей. – Ого… а как? Ты ведь один. – Одного человека тоже может быть достаточно. Ты должна понять меня правильно – драться я тоже умею, но если ты говоришь о том, скольких я могу победить кулаками, то… то, наверное, человек пять, если очень разозлюсь. А если у меня будет время, то я могу убить куда больше. Конечно, Соквон понимал, что говорить такое ребенку было неправильно, но еще большей ошибкой стала бы попытка обмануть Арым – она была необычным ребенком. – Хорошо. Видимо, ответ ее удовлетворил. – Ты любишь ниисана больше нас? – напоследок спросила она, услышав, как хлопнула дверь ванной, из которой, очевидно, выходил Цукаса с двумя младшими. – Да. И здесь тоже не было смысла обманывать. Арым все равно знала правду. – Я тоже его люблю больше тебя. Соквон подумал, что ее слова, должно быть, подразумевали, что хоть сколько-то она его все-таки любила. Этого тоже было много. * Разговор с Арым, наверное, был ему необходим. Черт знает, зачем она вообще его завела и почему именно сегодня попросила помочь ей с лосьоном, но после этих нескольких минут в ее компании Соквону почему-то стало легче. Наверное, потому что он вдруг четко и точно понял, что должен был сделать – до этого ему казалось, что Мориномия выбил почву из-под его ног и абсолютно его обезоружил. Зато сейчас он знал, что мог дойти до самого края, чтобы защитить тех, с кем теперь делил жизнь. Во всяком случае, одобрение Арым он уже получил авансом. – Когда я только привез тебя в Корею, мне хотелось быть с тобой круглыми сутками, я от этого желания с ума сходил, – сказал он, лежа в постели и наблюдая за тем, как Цукаса снимал футболку. – Но что я мог? Приходить к тебе по выходным и трахать ночами напролет, стараясь впрок набраться, чтобы потом не умереть за неделю. Потом мы с тобой вообще разъехались. Потом жили на разных этажах – ночевали три-четыре раза в неделю вместе, в остальное время я не рисковал. Потом мы приехали сюда, и даже не знаю точно, сколько времени не спали рядом. И сейчас я тоже не могу тебя получить на все ночи, хотя ты утверждаешь, что мой со всеми потрохами. И где в этой жизни справедливость? – Ты точно о настоящей жизни говоришь? Если да, то в ней вообще не бывает справедливости. Странно, что ты в своем возрасте еще не догадался. Цукаса улегся и накрылся одеялом, сразу выключая лампу на прикроватной тумбочке. Даже если они проводили вместе по четыре ночи в неделю, для секса силы у них находились далеко не каждый раз. Соквон погасил свет со своей стороны и перекатился, убирая одеяло с Цукасы и сдвигая мягкие складки к середине кровати, чтобы, наконец, сделать то, о чем мечтал всю вторую половину дня – улечься сверху и придавить Цукасу к кровати, чтобы хоть немного успокоиться. – Расскажешь? – спросил Цукаса, ерзая и пытаясь найти удобное положение. – Разве у меня есть выбор? Я же ничего не могу от тебя скрыть. Но сейчас я должен немного успокоиться. Одним из множества прекрасных моментов в сексе с Цукасой было то, что он никогда не отвлекался и не торопился. Если у них бывало достаточно времени, он не подгонял Соквона или не пытался его притормозить – он как будто знал, что нужно было делать. Даже сейчас, зная о том, что разговора о проблемах не избежать, он не портил поцелуй, в который Соквон втянул его, пытаясь сладить со своей неутолимой жаждой. Цукаса отвечал ему открыто, впуская настолько глубоко, насколько Соквону хотелось проникнуть, не отнимая у него ничего и не пытаясь отстраниться. – Я учился целоваться заново после встречи с тобой, – облизываясь, признался Соквон. – До этого я думал, что у меня неплохо получалось, но тебе не нравились мои поцелуи. – Потому что ты постоянно кусал меня, а я… – А ты ненавидишь, когда больно, да. Но мне казалось, что тебе не нравилось не только это. Вообще все. Теперь я целую тебя достаточно хорошо? – Нет предела совершенству, – ответил Цукаса, лукаво улыбаясь. – Гад. Я же стараюсь. – Спасибо. – Мне приходится прикладывать усилия, чтобы чем-то тебя радовать. А тебе этого делать не нужно – ты можешь просто быть рядом, и я уже счастлив. Это, наверное, значит… – Ничего это не значит, не начинай. – Принцесса, – наклоняясь ниже и целуя кончик его носа, прошептал Соквон – а на сколько людей ты можешь себя разделить? Киока-сан и Наоко – люди, которых ты любил безгранично, отдавая им всего себя. Потом я отнял тебя, и ты был вынужден делиться со мной. Сейчас есть дети. И ты делишь себя на всех. – Маме и Наоко я отдаю теперь куда меньше, чем хотелось бы. Но я знал, что так будет, когда возвращался. Просто нельзя всю жизнь жить по линейке. Я хотел отдать всего себя им, но потом, когда ты поселился внутри меня, я понял, что даже если сделаю все правильно и вычерпаю свое время только для них, вряд ли это сделает их счастливее. Что-то все равно будет оставаться твоим. Какой смысл был продолжать жить на Хоккайдо ради спокойной совести? Все, что я хотел отдавать тебе, не должно было пропасть и исчезнуть. Так я ограбил бы и себя, и тебя. Двойное преступление. – А если… если тебе придется пойти и на другие жертвы? Я никогда не встречал таких, как ты – людей, которые не стремятся кому-то навредить. Я люблю тебя не за это, я вообще не могу сказать, почему люблю, просто так получилось, и этого не отменить. Но… что если совсем скоро тебе придется… Соквон остановился, не зная, как продолжить. Что он вообще мог сейчас сказать? Он и сам не знал ничего конкретного. – Что произошло у Мориномия? – сгибая ноги в коленях и слегка сжимая Соквона внутренней стороной бедер, спросил Цукаса. Ему не стоило так поступать – сбитый этим неожиданным и мягким прикосновением, Соквон даже сам не понял, как выдал все без какого-либо вступления. – Он хочет очистить клан от мусора. Ему нужен ты. Он угрожает, что раскроет тебя перед другими подчиненными, если мы не согласимся. Этому дому нечего бояться, но в Японии живут Киока-сан и Наоко, которых мы не можем просто так взять и привезти сюда. Место, где умер твой отец, оно там, на Хоккайдо… Наоко не хочет приезжать в Сеул даже на каникулы. Киока-сан ведет свой бизнес. Он знает об этом, он наверняка все уже выяснил. Цукаса не изменился – не дрогнул и не похолодел, хотя Соквон прижимался к нему животом и смотрел на него, не отрываясь. Он ждал подобного? Нет, все оказалось куда проще. Цукаса просто не поверил. – Не может быть. Он прямо так и сказал? – Ты же знаешь, что такие люди ничего не говорят прямо в первый раз. Потом он вернется и заведет этого разговор повторно, и тогда, может быть… – Но я бесполезен, – приподнимая брови, сказал Цукаса. – Я ничем не могу ему помочь, я ничего не умею, кроме как рисовать. Какая ему от меня польза? Я даже не руковожу людьми, которые со мной работают – они просто делают свою работу. Да кто я нахрен такой? Я вообще никто! Соквон прижался лбом к его лбу. – Он увидел в тебе что-то. Помнишь, я сказал, что вака смотрел на тебя с интересом? Это уже тогда меня насторожило. – Но… Вот сейчас его и пробрало – Соквон почувствовал, как напряглось его тело, как застыли руки. Человек, которого он любил больше всего на свете, был напуган и растерян, и от этого становилось больно. Соквон хотел бы оградить его от всего этого, но не мог. – Нет, блять я не могу в это поверить, – прошептал Цукаса. – Я никогда не общался с людьми их круга, я не знаю, как там все… и у меня не очень хорошая память, я не умею… чем я могу ему помочь? Он должен это понимать! Соквон взял его лицо в ладони, все еще не поднимая лба и держа его таким образом, что он не мог отвернуться. – Любовь моя, он уже решил и выбрал тебя. Мне так жаль, принцесса, но мы не можем этого избежать. Наоко слишком красива, чтобы рисковать. – Я… Цукаса накрыл его руки своими, и, судя по тому, какими ледяными были его пальцы, вся его кровь прилила к голове, которая сейчас просто взрывалась от мыслей и нахлынувших чувства. Страха в первую очередь. – Он ошибся, он выбрал не того человека. Что я умею? Я никто. – Ты все, – ухватывая его крепче, прошептал Соквон. – Ты все для меня. А я могу очень многое, пусть и не всемогущ. Ради тебя и детей я сделаю даже больше того, что в моих силах. Мы уступим, у нас нет выбора, но это не значит, что всему конец. – Мы ведь, блять даже не знаем, чего конкретно он хочет. Он ничего не сказал? – Он сказал достаточно. Скорее всего, тянуть с этим делом он не станет – речь идет об уничтожении целой ветви клана, а это же как гангрена… чем дольше держишь, тем больше рубить придется. Я думаю, он в скорости с нами свяжется. – Я не этого ожидал, – сказал Цукаса, с трудом справляясь с собой. – Я думал, что он захочет проверить меня и убедиться, что моя семья не представляет опасности. Это было бы разумно. Я полагал, что он, завися от тебя в определенной мере, не станет тянуться так далеко и кусать руку, из которой ест. Но втягивать меня, абсолютно бесполезного человека, в свои дела – он вконец охуел? Что у него с головой? – Если бы его клан не прогнил, так бы все и было – как ты думал. – Но если он чего-то ждет… Вот же блять, какое дерьмо… черт возьми, я просто… я поверить не могу, я серьезно не могу в это поверить. Как такое возможно? Соквон знал, как это происходило у Цукасы – он столкнулся с этим упрямым отрицанием реальности в свою вторую встречу с ним. Он помнил тот день в самых незначительных подробностях. Еще в прошлые новогодние каникулы, когда они приехали на Хоккайдо с детьми, он обратил внимание на стул – тот самый, который Цукаса чинил, сидя у своего дома, когда Соквон приехал забрать его. Киока-сан до сих пор пользовалась этим стулом, потому что меняла мебель только когда она приходила в негодность. Так что он понимал, что первая короткая реакция Цукасы должна быть именно такой – глухим и мертвым отрицанием, со всеми сопутствующими условиями, включая отчаянную ругань его любимыми матерными словами. Однако, как и в тот раз, Цукаса довольно быстро успокоился и принял неизбежное. Тогда он также отпирался примерно минут десять, а потом все-таки сел в машину, поехал с Соквоном и позволил уложить себя на заднем сидении. Но все это было тогда, и даже сейчас оставалось только между ними. В понимании Соквона это было уродливой частью их прошлого, с которым им предстояло мириться до конца. Это были лишь их дела, и они сами решали, что с этим делать. Теперь, зная достаточно, Соквон уже не смог бы поставить Цукасу в такое уязвимое положение – ему с трудом верилось, что тогда он решился на этот непонятный и абсолютно идиотский поступок. А сейчас кто-то другой, совершенно посторонний, опять делал это. И это было самым отвратительным – Цукасу опять загоняли в угол, и даже при горячем желании Соквон не мог его от этого оградить. – Что-то страшное произошло в клане, – предположил Цукаса, дыхание которого постепенно пришло в норму. – Что-то такое, что грозит еще большими потерями, чем разрыв деловых отношений с тобой. И если он не может обратиться ни к кому на территории Японии – это действительно опасно. – Думаю… я думаю, дело в том, что он не может позволить себе тратить время еще и на поиски нужного человека. Недостаточно просто подобрать человека с подходящими навыками, нужно еще как-то на него надавить – собрать информацию, найти слабые места. К тому же, в Японии работает еще несколько кланов, и им сейчас будет на руку разорение Мориномия – не самой многочисленной, но зато очень влиятельной и прибыльной сети. Все они будут рады как-то насолить нидаймэ, если появится такая возможность. Так что в Японии велика вероятность наткнуться на уже завербованного агента. А тут есть ты – совсем близко, только руку протяни. Искать не нужно, проверять надежность – тоже. У тебя есть любимая семья в Японии и молодая сестра, которой есть что терять. Ты умеешь грамотно себя вести, не говоришь и не делаешь ничего лишнего. Если бы ты был попроще, то… возможно, он не подумал бы как-то тебя использовать. Но в вашу первую встречу ты произвел впечатление, и тогда… я ведь этого и испугался, понимаешь? Того, что ты им понравился. Когда он спросил тебя о том, в какую эпоху твои предки перебрались в Японию, и ты ответил ему без колебаний, я подумал, что он как будто испытывал тебя. И результат его устроил – это было видно. – Мама всегда боялась, что наше корейское происхождение где-нибудь промелькнет, и люди станут относиться к нам хуже, – сказал Цукаса, снова начиная ерзать, чтобы немного сменить положение. – Поэтому она следила за тем, чтобы мы хорошо говорили на современном японском и знали кейго, чтобы умели делать все то, что должны делать воспитанные японцы. Нас учили вести себя правильно и кланяться в соответствии со статусом собеседника и текущей ситуацией. Не думаю, что она делала это для того, чтобы какой-то человек, зарабатывающий на борделях и казино, однажды взял это на заметку в своих целях. – Когда я приехал за тобой, ты прошел через это в одиночку – ничего не сказал ни матери, ни сестре, потому что хотел их защитить. Но сейчас, пусть все и выглядит почти так же, как и тогда… сейчас все по-другому. Ты не будешь один, и я сделаю все, чтобы с тобой ничего не случилось. Арым… Арым напомнила мне, кто я такой. С этой размеренной жизнью я стал забывать о том, что сын семьи Ю не может быть беззубым и не умеющим дать отпор. Я умею бить в ответ. – Пожалуйста, не наживай себе лишних врагов, – улыбаясь, попросил его Цукаса. – Я ведь ничего не прошу сейчас. В конце концов, мы даже не знаем, что именно мне придется делать. – Зато я знаю, что мне нужно делать. С завтрашнего дня этим и займусь. Цукаса обнял его обеими руками и повернул голову, подставляя шею, к которой Соквон уже успел прижаться губами. Он не собирался дожимать до конца именно сейчас, но ему хотелось быть еще ближе – он хотел не просто лежать сверху и смотреть в лицо, а касаться всюду, где только мог.