Охоты соколиной веселей

Маэда Ёдзиро, отец семейства прислал сообщение в субботу вечером – предложил забрать Цукасу из любой удобной для него точки в Сендае и доставить в нужное место. Цукаса ни разу не бывал в онсэнах, хотя на Хоккайдо они тоже работали – чаще всего они имели вид лагерей или крохотных деревушек с деревянными домиками. В Сендае таких деревушек было несколько, и, насколько он понял, правила там были не очень строгими. В течение недели он каждый день отправлял Соквону письма и получал ответные сообщения, ездил к «Ликорису», продолжал изучать дела и параллельно запоминал различные жесты, которые, по его мнению, могли бы пригодиться. По вечерам они с Сынмином играли в сёги и говорили о разном. О работе почти никогда. Промучившись почти час с оформлением заказа и переговорами с аэропортом, Цукаса решил, что должен был нанять помощника японца, способного решать подобные вопросы. Это было довольно просто – можно было найти нужный вариант, связавшись с подходящим агентством. В Токио работали агентства, предоставляющие какие угодно услуги. Позже он пришел к выводу, что лучше было, конечно, пользоваться услугами удаленно – нанять помощника, работающего онлайн и остающегося на связи двадцать часов в сутки. Как бы то ни было, в субботу вечером Цукаса и Сынмин вылетели в Сендай, и проведя в воздухе не больше получаса, приземлились в аэропорту, откуда сразу направились в заранее забронированный номер. Цукаса выбрал небольшую гостиницу, сервис которой даже не оценивался никакими звездами – не хотелось тратить лишние деньги или привлекать нежелательное внимание. С самого понедельника он чувствовал нараставшее волнение, из-за которого не мог нормально есть и спать, и Сынмин время от времени советовал ему принимать какие-нибудь слабые успокоительные на травяной основе, чтобы не портить нервы понапрасну. Это было частью его работы, и Цукаса выслушивал эти рекомендации без возражений, хотя за прошедшие дни так ни разу ими и не воспользовался. Сынмин и не настаивал. В субботу его волнение достигло предела, и с момента приземления Цукаса думал только о том, чтобы все поскорее закончилось. Однако приглашение было на всю ночь, и он прекрасно понимал, что вернется в Токио, скорее всего, только утром в понедельник. К трем часам после полудня к отелю подъехала машина, и на телефон пришло сообщение – за ним прибыл водитель. Цукаса сделал глубокий вдох, посмотрел на Сынмина, чтобы набраться его спокойствия, а потом вышел из номера. Он все чаще думал о том, что Сынмин прекрасно подходил для своей работы – он умел оставаться невозмутимым при любых новостях, и при более сложном образовании мог бы, наверное, занять пост дипломата. Во всяком случае, он не подавал виду, что переживал или испытывал дискомфорт, хотя ему выпала еще более незавидная роль – изображать немого. Только сейчас, спускаясь по ступенькам и глядя на парня, стоявшего у машины, Цукаса подумал, что Сынмин, должно быть, имел какие-то свои причины, чтобы согласиться на предложение Соквона. До сего момента он просто отстраненно думал о том, что работать в чужой стране, слушать быструю речь окружающих и не иметь возможности при этом подать сигнал голосом – почти худшее, что может представить телохранитель. Теперь, столкнувшись с отрезвляющей реальностью, в которой Сынмин должен был приступить к выполнению своих обязанностей при незнакомых людях уже через мгновение, Цукаса по-другому посмотрел на их общее положение. Возможно, для Сынмина эта работа была профессиональным вызовом – он хотел проверить, был ли способен справиться со столь неблагоприятными условиями. Либо у него были какие-то другие интересы. В экстремальных условиях легко вскрикнуть и выдать себя. К тому же, в зависимости от диалекта и личных привычек, каждый человек говорит по-японски в собственной уникальной манере – как и на любом другом языке. И даже если Сынмин занимался с хорошим учителем, либо работал с парой-тройкой японцев, он слышал слишком мало вариантов. Понять любой акцент и любую манеру речи можно, только живя в Японии постоянно и имея в голове миллионы шаблонов, которые, накладываясь друг на друга, позволяют понимать все типы искажений в произношении обычных слов. И как Сынмин с этим справится? Парень у машины вежливо поклонился, когда Цукаса подошел к нему. – Кэндзаки-сан? – коротко уточнил он. Цукаса кивнул, напоминая себе, что нужно не забывать о своем имени и всегда исправно отзываться. Это означало, что с алкоголем следовало быть особенно осторожным. – Меня зовут Кисараги Шион. Цукаса кивнул, параллельно холодея от еще одной мысли. Кисараги Шион был трупом. Уже. Следуя правилам приличия, он назвал свое имя, а еще раньше показал лицо. Как и всякий человек, которого увидит Цукаса, и который увидит его, Кисараги Шион должен будет умереть. Парень без дополнительных вопросов открыл перед ним дверцу к заднему сидению и обошел машину, чтобы занять водительское место. Сынмин уселся рядом с Цукасой, сохраняя ледяное спокойствие. Стараясь не смотреть на водителя, Цукаса повернулся к окну и стал следить за дорогой. Как он и ожидал, Кисараги выехал за город, и уже через десять минут показался красивый комплекс в традиционном стиле – группа домиков за оградой. Стандартная деревушка. Хорошо, что Маэда не изменил планы и не решил арендовать другой онсэн в последний момент. Проследив за его счетами, Исида уже на прошлой неделе знал, что встреча состоится именно в этом комплексе – все связи были налажены, а к камерам имелось подключение. При мысли о том, что за всем происходящим будет следить Соквон, Цукаса испытал огромное облегчение. Однако, по словам Исиды, в центральном домике, где должна была состояться самая важная встреча, камер не было – либо изначально, либо Маэда просто приказал демонтировать технику слежения. Исида не знал точно, были ли приглашены и другие люди, но Цукаса заранее настраивал себя на то, что будет не единственным гостем. Утешало только то, что при наличии других приглашенных он автоматически отходил на задний план – если Маэда хотели встретиться с поставщиками или кем-то еще, то Цукаса явно должен был стать не самым важным гостем. Кисараги остановился перед небольшим домиком, выглядевшим скромнее остальных – очевидно, здесь находилась администрация комплекса. Цукаса и Сынмин вышли из машины, и Кисараги с поклоном объяснил им, что должен был забрать ключи от дома. Вот это и был первый момент, когда следовало проявить хоть небольшую, но активность и проверить связь с Исидой. Когда Кисараги вышел из домика и отдал ему ключи, держа их в сложенных ладонях, Цукаса сразу же выхватил взглядом номер, закрепленный на стальном кольце. Номер их дома. Далее Кисараги отвел его к небольшому, но очень красивому дому с задним двориком. – А сейчас я вас оставлю, – предупредил он, еще раз кланяясь. – В шесть часов пополудни за вами зайдут. Вы вольны выбрать любую одежду, но мой хозяин будет в хакама. Пожалуйста, отдыхайте. Цукаса медленно и глубоко кивнул ему, напоминая себе, что кланяться в ответ было нельзя – по статусу он мог сделать это только при знакомстве. Это было одним из правил – оставаться вежливым, но помнить о своем положении. Не отказываться от подарков – это правило было выделено жирным шрифтом. Не задерживать взгляд на телохранителях и другом персонале. Отвечать на любые вопросы, но при желании делать это уклончиво. Не молчать. Не молчать ни в коем случае. Не переспрашивать и не уточнять имен, даже если действительно забыл. Когда Кисараги скрылся, Цукаса вышел на задний двор и, пройдя через низкую калитку, остановился за забором. Вынул из кармана телефон и набрал Исиду. – Сорок шесть, – сказал он, когда на другом конце подняли трубку. – Удачи, – ответил Исида, и Цукаса едва узнал его голос. Он постоял еще немного, глядя на открывшуюся впереди снежную равнину – в Сендае в праздничный сезон было довольно холодно. Конечно, с белыми полями Хоккайдо не могли сравниться никакие пейзажи, но Цукаса почувствовал легкую грусть, вместе с которой пришло и спокойствие. Он делал это ради семьи. Ради людей, которых очень сильно любил. Оставшееся время он потратил на то, чтобы привести себя в порядок, проверить вещи и осмотреть дом. Он так и не лег в постель – здесь она была традиционной, на полу. Зато они с Сынмином вытащили из шкафчика набор для сёги и успели даже разложить его на столике, и на этом моменте Цукасе стало смешно. – Наверное, ты будешь спать в передней комнате, – сказал Цукаса. Теперь он использовал только японский язык. Сынмин кивнул. Он совсем перестал разговаривать, поскольку они оба понимали – даже сейчас они не могли быть уверенными в том, что оставались совершенно одни. Для встречи нужно было одеться по статусу, и Цукаса еще в Токио купил шелковую рубашку, подходившую к одному из костюмов, сшитых на заказ в Сеуле. Однако Кисараги упомянул хакама, так что пришлось вытащить традиционные брюки и рубашку с запахом. Он лет сто не надевал всего этого и никогда не считал, что такая одежда ему подходила, но теперь следовало продемонстрировать готовность сотрудничать. К шести часам он успел подготовиться, и Сынмин затянул все ленты за его спиной, правда, не с первого раза. Он как раз разглаживал складки на брюках, когда услышал поступь гостя – легкая терраса поскрипывала, отмечая каждый шаг. На сей раз появился уже не Кисараги – его встретил другой молодой человек. Совсем еще молодой, может быть, даже ученик старшей школы. Мальчик не представился – очевидно, при его положении он не должен был этого делать – и просто поклонился, а потом зашагал в сторону самого большого дома. Цукаса двинулся за ним, слыша дыхание Сынмина, замыкавшего их странное шествие. * В самой встрече не было ничего необычного, хотя Цукаса впервые присутствовал на подобного рода мероприятиях. Наверное, он уже исчерпал лимит своего волнения, пока добирался до онсэна, так что даже при прямом знакомстве с Маэда не испытал никакого страха. Он заметил среди присутствовавших людей двух сыновей Маэда, а также еще несколько лиц, вероятно, относившихся к будущему клану. Кроме того, после официального знакомства он понял, что вместе с ним были действительно приглашены и другие люди – например, человек, продававший оружие. Он старался запоминать их лица, и поскольку все сидели за персональными столиками, расставленными практически по периметру комнаты, сделать это было куда проще, чем он думал поначалу. Тратить силы и возможности своей памяти на имена и фамилии Цукаса не стал, поскольку даже не рассчитывал сохранить все это в точности. Он почти не разговаривал, просто медленно разбирался со своей едой, вкуса которой даже не чувствовал, а потом слушал как приглашенный рассказчик исполнял одну из старых пьес про шинигами и хитреца, решившего продлить свою жизнь. Ему было жаль рассказчика, потому что никто из приглашенных не обращал на него должного внимания, в то время как исполнение было очень даже неплохим. После завершения официальной встречи, на которой ему почти не задавали вопросов, последовало приглашение на более неформальную часть мероприятия – уже после купания. Цукаса признался, что очень устал и после принятия ванны хотел бы отдохнуть в своем доме. Поскольку он был в статусе гостя, но в деловом сегменте отношений услугу оказывал он, а не ему, Цукаса мог отказаться от того, чего действительно не хотел. Он боялся, что неформальная часть, которая пройдет поздней ночью, превратится в чертову оргию или что-то наподобие. Становиться частью чего-то настолько безобразного ему совсем не хотелось, и он решил отсидеться в домике. Кроме того, образ Кэндзаки Нацумэ был неопределенным, поскольку до недавнего времени его не видели даже в «Ликорисе», несмотря на то, что он был владельцем здания. Его вполне могли представлять как замкнутого человека. В этом Цукаса имел определенное сходство с созданным образом – он все еще тяжело переносил шумные встречи или необходимость проводить время среди малознакомых людей. Возможно, поэтому старший Маэда не удивился и принял его желание посвятить вечер отдыху. В ванну его должен был проводить один из сыновей Маэда, и только тогда до Цукасы дошло, что оба парня присутствовали в зале, но почему-то не были представлены по именам. Когда Цукаса поднялся на ноги, соблюдая последовательность – после всех, кто был, очевидно, старше него – к нему подошел один из молодых людей, остававшихся у двери все это время. – Добрый вечер, Кэндзаки-сан, меня зовут Маэда Дзиро. Я отведу вас к ванне. Цукаса поблагодарил его и направился за ним, думая, что в пределах комплекса его постоянно кто-то сопровождал. А еще в качестве провожатого на этом этапе ему назначили родного сына Маэда, хоть и младшего. Это означало, что в покое его точно оставлять не собирались. Выходя, Цукаса не посмотрел на Сынмина, но почему-то был уверен, что тот двинулся за ними. В отличие от Кисараги и другого провожатого, Дзиро говорил с ним на отвлеченные темы. Он даже спросил, нравились ли Цукасе горячие источники именно в этом регионе, на что Цукаса честно ответил, что не любил никаких онсэнов или общественных бань и купален. – Предпочитаете одиночество? – спросил Дзиро с почти незаметной полуулыбкой. Он был немного ниже самого Цукасы, с приятными тонкими чертами лица, но очень уж толстыми бровями. В Корее о нем говорили бы, что он сделал татуаж. На вид ему было не больше двадцати трех – его плечи еще были узковаты, да и в осанке оставалось что-то мальчишеское. – Да. – Что ж, возможно, вам понравится здесь. Вы можете выбрать небольшую ванну, рассчитанную на двоих, и к вам никто не присоединится. – Хорошо. Благодарю. Цукаса посидел в ванне чисто для формы, поскольку даже при всем желании не смог бы понять этих ощущений – все его мысли были заняты тем, насколько хорошо он справлялся во время официальной части, и как ему стоило вести себя в дальнейшем. Он пресекал любые мысли о детях и Соквоне, но они все равно проскальзывали, и, в конце концов, он решил, что позвонит домой, как только появится такая возможность. Возможно, даже сразу после возвращения. Пока что к нему проявляли мало внимания, но в деталях все было очень обдуманным и взвешенным – в том, как Маэда обращались к нему, была тень особого отношения. Наверное, ему стоило придерживаться той же политики – оставаться вежливым и обходительным, имея в виду возраст Маэды старшего, но при этом не приближаться и держаться на максимальном расстоянии. Ведь, в конце концов, что еще их связывало помимо «Ликориса», в котором работали и другие компании? Цукаса попытался представить, как вел бы себя, если бы на подобную встречу его пригласил кто-то из директоров обычных компаний, работавших в надземных этажах. Приблизительно так и нужно было вести себя с Маэда – помня о криминальных возможностях, но не дрожа от страха. Он вышел из ванной и, не сворачивая больше нигде по пути, вернулся к домику. Хакама и хаори он не стал надевать – после ванны это было слишком утомительно, да и не было причин так долго возиться с одеждой. Сынмин, ожидавший его все время рядом с ванной, шел следом, и Цукасе хотелось спросить, все ли в порядке – не пытался ли кто-нибудь разговорить его, не задавали ли лишних вопросов. Он думал, что удовлетворит свое любопытство чуть позже, когда они будут готовиться ко сну, но когда они подошли к дому, увидели, что у порога их ждала девушка. Совсем невысокая – зрительно ниже Пёнхи или Наоко. Цукаса подумал, что если подойдет к ней совсем близко, то ее макушка окажется где-то на уровне его плеча. Услышав их шаги, девушка повернулась и поклонилась. Сендайские ночи в это время года известны своим холодом, но она была обута в обычную домашнюю обувь с петлей через палец и на деревянной подошве. В ее внешности было что-то неяпонское, что-то неуловимое – возможно, в угле лица, форме глаз или даже самом взгляде. Она поклонилась глубоко, но ни слова не произнесла. Затем она выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза – зрительный контакт длился недолго, всего секунду, прежде чем она опустила взгляд и сцепила впереди руки. И тогда до Цукасы дошло, что это было. Ему прислали подарок. – Добрый вечер, – вздохнул он, надеясь, что она понимала японский. Сынмин прошел мимо него и спокойно отодвинул входную дверь. В этот момент Цукаса почувствовал довольно сильную зависть – Сынмину не нужно было решать, что делать с этой девушкой и как себя вести. Наверное, этого и следовало ожидать – того, что владелец борделя решит его порадовать именно таким способом. Однако сейчас уже поздно было себя винить. Цукаса указал ей на дверь, но девушка склонилась еще раз и замерла, пропуская его вперед. Либо с ней очень хорошо поработали, либо у нее имелся большой опыт работы с клиентами. Он кивнул и прошел, чтобы не тратить время на препирательства – девочка была одета очень легко, а ее беззащитные ноги в белых носках беспокоили его еще сильнее. Оказавшись внутри и даже поднявшись на деревянный пол за порогом, он обернулся и увидел, как Сынмин взял ее за рукав втащил наверх, чтобы она вошла уже в дом. Очевидно, она думала, что должна была пропустить вперед и его. Она вообще понимала, что происходило? Сколько ей было лет? Цукаса прошел в комнату, слыша глухой стук задвинутой двери, после чего он сразу же повернулся к Сынмину и кивнул: – Доброй ночи. Сынмин поклонился и скрылся в своей комнате. Цукаса остался в гостиной. С девочкой и включенной камерой, через которую за ним наверняка наблюдал Соквон. * Соквон проверил доступ к камерам, установленным в домике Цукасы с утра в назначенный день. Обзор был не очень удобным – в гостиной камера была установлена в потолочном углу и не поворачивалась как следует, так что некоторые зоны вообще не охватывала. С другой стороны, с нее открывался нормальный вид на столик и центр комнаты, чего было вполне достаточно. В спальне камеры не было по правилам сервиса, но зато можно было направить объектив, работавший в небольшом промежутке между ней и спальней. Так можно было увидеть не саму кровать, но свободную часть комнаты почти до изножья. В комнате, которую Цукаса позже определил для Сынмина, камера также отсутствовала. Были и другие камеры, установленные у крыльца, на крыльце, прямо за дверью в прихожей, но они оказались бесполезными. Так что в целом можно было рассчитывать только на два устройства. Целый день Соквон проходил сам не свой, доверяя большую часть воскресных дел Фредди и не принимаясь за хоть сколько-то ответственные операции, чтобы нигде не напортачить. Вечером ему предстояло еще проверить кучу всего, связанного с детьми – например, увидеться с ними после прогулки, проследить, чтобы они нормально поели, искупать Бина перед сном. В списке его обязанностей произошло пополнение, к которому он все еще не мог привыкнуть. С детьми приходилось сложно – они каждый день спрашивали, где ниисан, почему он не приезжает, что у него за дела и не решил ли он остаться в Японии у своей мамы навсегда. Арым несколько раз уточняла, не звонил ли он, и этот вопрос ставил его в тупик. Он не мог сказать, что Цукаса совсем не звонил, хотя так оно и было – дети просто не поняли бы, как так вышло, что ниисан, который всегда о них заботился, пропал без следа и даже не пытался связаться с ними. Он также не мог сказать, что Цукаса звонил, потому что тогда Арым наверняка подумала бы, что Соквон из жадности или чего-то там еще поговорил с ним сам, а им ничего не передал. Да и вообще, почему Цукаса в таком случае не звонил в то время, когда вся семья была в сборе? Проблемой при общении с Арым был ее взрослый ум, воспитанный в подозрительности – она всюду видела подвох и почти никогда не отдыхала. Поэтому Соквон оставался очень осторожным, что тоже утомляло – он не мог расслабиться и предаться своим мыслям, даже когда находился дома. Единственным временем для нормального отдыха становилась глубокая ночь, когда он оставался действительно в одиночестве, но тогда он чувствовал себя еще хуже. Он постоянно брался за телефон, но потом понимал, что не мог позвонить, а даркнетовские сообщения через мобильную версию не загружались. Поэтому через пару ночей он стал укладывать на подушку Цукасы ноутбук, чтобы при бессоннице открывать почту и перечитывать присланные письма. Вообще Цукаса поступал с ним довольно жестоко – ни в одном из посланий не было ни одного нежного слова или хотя бы банального «скучаю». Цукаса писал исключительно по делу – сухо и информативно, а когда сказать было особо нечего, просто давал знать, что оставался в живых. Кое-какие эмоции еще можно было увидеть в его вопросах насчет детей, и именно их Соквон перечитывал чаще всего. Понимая, что его собственное поведение явно не соответствовало возрасту, он все равно практически выучил все сообщения за неделю и постоянно ждал новых. Поэтому выходной показался ему просто ангельским даром – он мог посмотреть на Цукасу и даже понаблюдать за ним в реальном времени. С некоторой задержкой, разумеется, но… Но прежде чем он приступил к наблюдению, пришлось решать множество вопросов – ездить в офис из-за внеплановых встреч и предложений, возиться с детьми и помогать няне, просматривать сообщения и документы, присланные Кансоком. Ему нужно было делать слишком много всего, и он вспомнил, как однажды еще в университете одна сокурсница говорила ему, что самым ужасным временем ее жизни были дни детства, когда по телевизору шел ее любимый мультсериал, а она в это время должна была ходить на воскресную службу. И вот, она сидела на лавочке между родителями и слушала скучные проповеди, в то время как где-то там, в невидимом эфире, разворачивались приключения любимых героев. По ее словам ожидание было хуже смерти, но служба еще не была концом – если вещание с кафедры прекращалось в положенный срок, то она еще успевала посмотреть половину серии. Но иногда пастор задерживался – ему приспичивало особенно подробно рассматривать какие-то добродетели или обсуждать почтенных горожан, и тогда… тогда наступали самые сложные минуты. Она рассказывала об этом вполне серьезно, будучи уже совсем взрослой и пережив кучу всего еще более неприятного. И теперь, став еще старше, Соквон неожиданно начал ее понимать. Вечером, расправившись со всеми делами и успешно избежав столкновения с подводными камнями общения с детьми, он заперся в спальне и подсоединился к камерам. Вообще технология трансляции сигнала была довольно простой, для этого требовался доступ к пульту, где осуществлялось наблюдение, но поскольку Исида был ограничен в средствах и возможностях, просматривать можно было только дом, в котором поселили Цукасу. И если бы его решили перевести в другой дом, то никакого толку бы от доступа не было. Соквон понимал, что Исида мог вообще этого не делать – не предоставлять ему возможность наблюдать или как-то поддерживать связь. Однако он и Мориномия отлично понимали, что оставались зависимыми от Соквона – даже сейчас, когда Цукаса был в Японии и работал на них, они продолжали присылать ему разные запросы и вести дела в прежнем ритме. Разумеется, это не просто раздражало – порой Соквон чувствовал настоящее бешенство и желание остановить все сделки до возвращения Цукасы. Очевидно, чтобы он этого не сделал, Исида пошел на большой риск – подкупил кого-то из персонала и взломал камеры, установленные в определенном доме. Сеть клана представлялась теперь Соквону чем-то вроде огромной колонии организмов – она была отвратительной, но опасной и требовавшей особого отношения. Если бы Исида и Мориномия устроили налет прямо на онсэн, они могли бы схватить всех мужчин семьи Маэда, но при этом никто не мог гарантировать, что остальная часть «отщепенцев» не соберется где-нибудь еще для ответного удара. Поэтому лезть в онсэн именно сейчас было весьма рискованно, но Исида все-таки сделал это, хотя и по минимуму. Это означало, что они все еще дорожили Соквоном как партнером. Следовательно, они серьезно относились ко всему, что было связано с Цукасой. Хотя бы это уже было неплохо. Когда он подключился, в домике было пусто, но он успел заметить разложенную на столике доску для сёги и некоторые вещи – например, знакомый чемодан, от вида которого стало просто невыносимо больно. Прождав несколько минут и поняв, что в ближайшее время все равно ничего не произойдет, Соквон стал следить за камерой в гостиной, одновременно просматривая бумаги, принесенные с работы. Спать не хотелось, и, несмотря на то, что Цукаса и Сынмин не появлялись слишком долго, он был настроен продолжать следить за комнатой хоть до утра. Ему очень хотелось посмотреть, как Цукаса зайдет в домик – убедиться в том, что с ним все хорошо. С наступлением темноты смотреть стало не на что, и Соквон погасил лампу, чтобы стало совсем темно – монитор тоже оставался черным, и если бы в домике кто-то зажег свет, Соквон бы сразу это заметил. Больше рассчитывать было не на что, поскольку камеры не были оснащены микрофонами для записи звука. Он думал, что ждал целую вечность, но когда Цукаса все-таки вернулся, радости от этого было всего на одну минуту – когда в гостиной появилась еще и девушка, Соквон почувствовал, что его сердце сжалось практически в камень и провалилось в живот. Дураком он не был и сразу понял, что это была за женщина – наверняка, ее прислали Маэда. Как подарок. Это было логично – проявить к партнеру по бизнесу внимание, сделав нечто подобное. Вероятно, Цукаса отказался остаться на ночь вместе со всеми гостями, чтобы не стать участником чего-то отвратительного, и ему решили прислать девушку персонально. Это было понятно. Но легче от этого не становилось. Соквон стиснул зубы и прилип к монитору, взяв ноутбук на колени и подтащив поближе сетевой фильтр. Цукаса указал девушке за стол, и она уселась – точно и аккуратно на пятки, держа спину прямо. Но в напряженности линии ее плеч можно было прочесть непривычность к такой позиции. Скорее всего, японкой она не была. Разглядеть черты ее лица при скверном качестве картинки было невозможно, но Соквон подумал, что Маэда, должно быть, отправили одну из самых красивых. Его интересовало происхождение девушки и все связанное с ней. Была ли она с Филиппин или из Таиланда? Умела ли говорить по-японски? Сколько ей было лет? Последний вопрос задержался в его уме, и Соквон вдруг почувствовал неприятный холод – сколько бы ей ни было лет, она явно была младше Пёнхи и Наоко. Он поднял лежавший рядом с подушкой телефон и набрал номер Исиды. – Да? – спокойно ответил Исида. – Добрый вечер, – поздоровался Соквон. – Я смотрю трансляцию из домика в Сендае. Вы видите это? – Не беспокойтесь, я отправил ему все инструкции. – Что еще за инструкции? – спросил Соквон, параллельно отмечая, что Цукаса подошел к своим вещам и вернулся с блокнотом и ручкой. – Не отказываться от подарков. На данный момент я не наблюдаю за Мидзуки-саном, не беспокойтесь. Я отключился всего минуту назад. – Меня не это беспокоит, – довольно грубо ответил Соквон, видя, как Цукаса сделал какую-то запись в блокноте, а потом положил его перед девушкой. – Меня интересует, что за условия связаны с этой женщиной. Что случится, если Мидзуки-сан не захочет воспользоваться предложением? Исида задержался с ответом всего на секунду, но Соквон уже понял, что ни о каком «не захочет» речь не шла. – Господин Ю, – осторожно начал Исида. – Я прошу прощения за то, что доставляю вам такие неудобства. Однако сейчас Мидзуки-сан должен понимать, что от его поведения зависит многое, и его собственная безопасность в том числе. Я работаю в клане Мориномия с рождения, и знаю не понаслышке, как ведутся дела. Все это время, начиная с раннего детства, я видел на мероприятиях Маэду-сана, и сейчас уверен, что его методы организации бизнеса еще не очень сильно отличаются от тех, что были приняты в нашем клане – он просто не успел бы выработать новые привычки за столь короткое время, что он работает над своими планами. Поэтому я прошу вас поверить мне на слово. – Хорошо, я вас слушаю и обещаю верить, – ответил Соквон, чувствуя, что мерзкий холод расползся до кончиков пальцев. – Девушка, которую отправили Мидзуки-сану – это подарок и средство для проверки. Маэда совершенно точно не станут доверять ему с первого раза и будут подозревать еще некоторое время. Но сейчас он должен показать им, что готов сотрудничать и одобряет их бизнес. Это важнее всего. Поэтому сегодняшняя девушка – девственница. После ночи с Мидзуки-саном ее проверят. Соквон сглотнул так, что показалось, что звук разнесся до детской. – Вы ведь понимаете, что отказываться нельзя? – Что будет, если он все-таки решит не делать этого? – глядя на то, как девушка взяла ручку и начала писать что-то в ответ, еще раз спросил Соквон. – Господин Ю… об этом варианте лучше не думать. Утрата доверия после первой встречи недопустима. Если ее проверят и поймут, что Мидзуки-сан отказался от подарка, это будет расцениваться как оскорбление. Вы понимаете? В следующий раз к нему будет уже совершенно другое отношение. – Понятно. Спасибо. Связь прервалась, и Соквон склонился над монитором, следя за каждым движением девушки, продолжавшей писать. Китаянка. Китайские иероглифы и японские кандзи имеют одну основу – вслух их читают по-разному, но значение обычно у них одно и то же на обоих языках. Если Цукаса пишет вопрос, используя кандзи, и девушка отвечает тем же, но при этом они не говорят вслух, значит, она китаянка. Они продолжали переписываться еще некоторое время, и за эти несколько минут Соквон успел взмокнуть так, что пришлось снять рубашку. В это было тяжело поверить, но он действительно боялся, что Цукаса не переспит с этой девушкой. Она младше Наоко. Маленького роста и очень тонкая. В чужой стране, вероятно, продана кем-то или просто приехала зарабатывать. Как Цукаса сможет вынести такое? * Девушка понимала не все, что он ей писал, но на некоторые вопросы она давала вполне вразумительные ответы. Цукаса попросил ее назвать имя, и она, не поднимая взгляда, ответила, что ее зовут Шу. Он также спросил, нет ли девушек, говорящих по-японски, и Шу сказала, что она знает только иностранок. Так значит, бордель был собран из иностранцев? Преимущественно из китайцев и китаянок, приезжавших из бедных провинций на заработки. «Сколько тебе лет?» Он хотел пропустить этот вопрос, но все-таки задал его. «16». Цукаса отодвинул от себя блокнот и уставился в столешницу, ничего не видя и не разбирая. Он понимал, что ему придется сделать это – переспать с этим ребенком, чтобы не вызывать подозрений. Но именно в этот момент границы и цели размылись настолько, что ему впервые за всю неделю захотелось от всего отказаться. Поворачивать назад было нельзя, такой вариант вообще не должен был существовать для него, но сейчас он на короткий миг ощутил желание бросить все и уйти. Делая медленные глубокие вдохи и стараясь не смотреть на Шу, он представлял лица матери и Наоко. Вспоминал одежду, выброшенную в мусорное ведро, запертую дверь ванной и сдавленные рыдания, навсегда изменившие их жизнь. Вспоминал синяки на тонких запястьях сестры, ее покрасневшие и погасшие глаза. Рассказы матери о ее ночных кошмарах. Вспоминал, как носил ее из комнаты в комнату, когда она не умела ползать – тогда она казалась ему безумно тяжелой. Как она хватала его за нос всякий раз, когда его лицо оказывалось рядом. Как она крепко держалась за его палец, когда они впервые остались в доме только вдвоем. Как училась ходить и разбивала коленки на заднем дворе. Как плакала после первого дня школы и просила его учить ее всему, чтобы ей больше не приходилось сидеть за партой и бояться учительского гнева. Как она ударила Соквона. Как плакала над его искалеченной рукой. Наоко всегда была неприкосновенной в его глазах – не было ничего важнее ее жизни. Но если до этого Цукаса мог жертвовать только собой, то теперь ему предстояло тронуть и чужую жизнь. Конечно, этого можно было избежать. Разумеется. Можно было отказаться от Соквона и… Но Цукаса решил сделать что-то для себя. Не отказываться от того, кого полюбил вопреки здравому смыслу и вообще всему человеческому. Он поднял голову и посмотрел на Шу. Ее лицо было скрыто за волосами – она сидела, низко склонив голову. * Соквон ходил по комнате, нервничая и вытирая пот. Хотелось выпить или даже закурить, хотя вообще он не курил – только пробовал и дурачился еще во времена учебы. Цукаса и девушка были в спальне, куда камера не доставала, а Соквон метался вокруг кровати, на которой лежал бесполезный пока что ноутбук и грыз пальцы, боясь, что его единственная любовь не сможет переспать с другим человеком. Как такое вообще могло произойти? Он ведь угрожал Цукасе, что если когда-то узнает об измене, то убьет его и устроит ядерную войну, так почему сейчас все происходило ровно наоборот? – Детка, умоляю тебя, потерпи немного, – остановившись у окна, прошептал он. – Я все искуплю, клянусь.