Охоты соколиной веселей

Не было никакой возни или шороха, Соквону показалось, что даже матрас не прогибался. Скорее всего, он просто спал без задних ног и поэтому ничего не заметил. Поэтому когда он открыл глаза и столкнулся с внимательным взглядом Рин, лежавшей на месте Цукасы и смотревшей прямо на него, он даже испугался. Это чувство было связано не с самим появлением Рин, а с внезапным ощущением беззащитности – он расслабился настолько, что даже не услышал, как в комнату кто-то вошел. Прежде он не спал настолько крепко. Хотя, может, он не расслабился, а просто потерялся. – Привет, – поднимаясь и усаживаясь на кровати, улыбнулся он. Рин, которая до этого лежала на боку, положив ладонь под щеку, села и поправила волосы. Посмотрев на нее, Соквон тоже провел рукой по своим волосам, но судя по тому, что в ее глазах не прыгали смешинки, с его головой все было в порядке. Обычно если она видела, что у кого-то были сонные вихры, сразу же начинала смеяться. – Позвони ему, – серьезно глядя на него снизу своими темными бусинками, сказала она. – Позвони и скажи, что я хожу в садик. – Что? – не понял Соквон. Точнее, смысл этих слов дошел до него сразу же, он просто не мог охватить всю их глубину. Узор причинно-следственных связей проступил мгновенно, и он без труда догадался, что Рин пришла с такой просьбой, потому что когда-то он имел неосторожность пригрозить им исчезновением Цукасы, если они не будут ходить в садик без скандалов. Однако понять еще не означало принять и усвоить происходившее. Показалось, что Рин была еще слишком мала, чтобы так хорошо помнить сказанное когда-то давно. Впрочем, ей было уже почти пять по корейским меркам – четыре по международным. В ее возрасте Арым уже осталась старшим ребенком в семье и прекрасно осознавала особенности сменившихся статусов. Просто Рин была младшей дочерью, и Соквон всегда воспринимал ее как младенца, хотя на самом деле она была куда самостоятельнее и умнее. – Позвони! – неожиданно повышая голос, потребовала она. – Скажи, что я больше не плачу и хожу в садик каждый день! Ты не сказал ему, и поэтому он не хочет возвращаться! Соквон открыл рот и уже хотел сказать что-то вроде «я просто так сказал это тогда, и на самом деле ниисан вернется сразу, как сможет», но вовремя остановился. Сейчас такая прямолинейность была под запретом. Если он скажет ей, что просто солгал, чтобы припугнуть их, то Рин больше никогда не будет прислушиваться к его словам и станет считать, что он от нечего делать бросается угрозами. Что еще хуже – она перестанет ему верить, и будет постоянно все за ним перепроверять. Она сочтет его бесполезным болтуном и будет постоянно поступать только так, как захочет. Нет, самым ужасным было другое – Рин могла подумать, что они для Соквона ничего не значат, раз он так легко их обманывает. И зачем он произнес те слова? Не стоило недооценивать ребенка, потому что Рин все запомнила и сохранила в своем сердце. Она сделала какие-то свои выводы, но никак не показала этого. Более того – она поступала в соответствии со сделанными выводами какое-то время и ждала закономерной реакции, но ничего не последовало, и она пошла на крайнюю меру. Им строго запрещалось входить в спальню, но она нарушила запрет и даже вскарабкалась на кровать. Уже по этому поступку можно было понять, как сильно ее тревожило то, что она ходила в садик, а Цукаса не возвращался. Хотя по ее расчетам он должен был вернуться, наверное, уже дня два или три назад. С ними было тяжело – Арым была маленькой взрослой, Бин оставался еще совсем малышом, а Рин была где-то посередине, и Соквон совсем ее не знал. Может быть, он ею даже и не интересовался. В любом случае, это было его промахом. – Рин-а, – поправляя футболку и внутренне радуясь тому, что не заснул в одних трусах, вздохнул Соквон. – Я сказал это очень давно. – Ну и что? – достаточно резко возразила она. – Я тоже давно хожу в садик! Почему ты не скажешь ему? Ты хочешь, чтобы он был только твоим! – Рин-а, – уже громче повторил Соквон, показывая ей, что перебивать сейчас точно нельзя. – Рин, послушай. Я сказал это очень давно, и с тех пор ты ходишь в садик каждый день. И ниисан жил с нами еще очень долго, он уже видел, что ты хорошо себя ведешь. Он знает, что ты ходишь в садик и не ругаешься. Он уехал не поэтому. – А почему? – недоверчиво глядя на него, спросила она. Привыкнуть к ее прямоте было очень сложно. Соквон и раньше понял, что Арым обладала врожденным тактом, а у Рин ничего подобного и в помине не было – она выражала свои мысли бесхитростно, но с некоторым нажимом. Даже ему, взрослому человеку, было сложно с ней беседовать. – Я не могу тебе сказать. – Ты его спрятал? Рин вернулась к мысли, уколовшей его еще минуту назад – она прекрасно знала, как он относился к Цукасе и на что был способен. Оставалось только гадать, откуда ей это было известно. С другой стороны… кто еще из детей запомнил Сынмина? Только она. Стало быть, она могла замечать и запоминать гораздо больше, чем остальные дети. С ней следовало соблюдать особенную осторожность. – Нет, я никого не прятал. Он сам уехал. – Тогда почему он не позвонит нам? Мы ему больше не нужны? Мы теперь вообще никому не нужны, да? С кем мы будем жить?! Ты вернешь нас маме?! Похоже, надвигалась истерика – со слезами и криками, и теперь Соквон по-настоящему запаниковал. Поведение и логика Рин были непредсказуемыми, и ему казалось, что любое его слово истолковывалось неправильно. – Ниисан никого не бросал, – ответил он. – И вы всегда будете жить со мной. Или ты не считаешь меня? Я что – пустое место? Рин поджала губы, прерывисто дыша и все еще сверля его взглядом. Можно было даже заметить, как раздувались ее ноздри, и в другое время Соквон нашел бы эту картину умилительной, но сейчас его пугало даже это. – Так он вернется? – уже спокойнее и тише уточнила она через несколько секунд. Соквон смотрел на нее и не верил глазам. Они говорили всего несколько минут, но за это время Рин успела выйти из себя и сама же успокоиться. Она, очевидно, приложила усилия, чтобы не сорваться в истерику – он даже наблюдал за этим процессом. Для ребенка ее возраста это умение было просто гениальным. О чем здесь вообще можно говорить, если даже не все взрослые умеют так хорошо управлять своими эмоциями? – Конечно, вернется. – Хорошо. Я пойду умываться. – Иди. У него даже не возникло мысли, что можно было бы предложить ей сделать это вместе, так что Рин соскользнула с кровати и прошлепала мимо него к двери, а потом остановилась, держась за ручку и оглядываясь. – Мы тебе нужны? – серьезно спросила она. – Конечно. – Почему? – Потому что вы мои. Возможно, это был не лучший ответ, но никаких других слов в голове все равно не было. Впрочем, эти слова почему-то прозвучали для Рин вполне убедительно, и она просто вышла, прикрыв дверь за собой. Никаких сантиментов и обнимашек в знак примирения. Она даже не улыбнулась. * Шу довольно быстро заснула и проспала до утра. Цукаса сидел у окна и смотрел на нее – она лежала на постели, и ее длинные черные волосы лежали на белой подушке тонкими слегка волнистыми прядями. Очевидно, ей все очень хорошо объяснили, и она была девственницей лишь физически. Возможно, до этого она оказывала только оральные услуги или присутствовала при обслуживании клиентов. Либо ее провели через процедуру восстановления девственной плевы. Во всяком случае, все происходившее в спальне не было для нее новым или удивительным. Она держалась очень хорошо – спокойно и деликатно, не ставя его в неудобное положение. В какой-то момент ему показалось, что он волновался сильнее. Правда, это длилось недолго – когда дошло до главного, он сразу почувствовал ее страх. Он гнал мысли о ее возрасте прочь и ругал себя за то, что вообще спросил, сколько ей лет. С другой стороны, по виду ее возраст определить было невозможно. Лучше было знать наверняка. Когда все закончилось, Шу поблагодарила его, поцеловав в губы несколько раз – это были просто детские поцелуи, очень похожие на те, какими его одаривали Арым и Рин, когда бывали в хорошем настроении. Потом Цукаса поднялся с постели и уже в гостиной написал ей, чтобы она спала до утра и ни о чем не беспокоилась. Он принес ей этот листок – прочитав запись, она кивнула, взяла его за левую руку и слегка сжала, а потом улеглась и почти сразу засопела. Разумеется, Цукаса тоже пробовал спать, но ничего не получилось. Через час, устав лежать без движения и бояться разбудить ее, он поднялся и пересел к окну. Даже в безлунную ночь в Сендае было довольно светло. Хотя, возможно, ему просто так казалось. Он думал о том, что это только начало, и в будущем ему придется сталкиваться с другими вещами – еще более шокирующими и неприятными. Хотелось только одного – чтобы его больше не заставляли ничего делать. Чуть позже, правда, захотелось еще и поговорить с Соквоном – услышать его голос, рассказать ему обо всем. Конечно, Соквон видел Шу через камеру, и, скорее всего, обо всем догадался, но поговорить с ним лично все равно было нужно. В половине шестого утра Шу проснулась, после чего он отправил ее в небольшую ванную комнату, чтобы она умылась и привела себя в порядок. Пока она тихонько шуршала в ванной комнате, Цукаса писал в блокноте – наконец, можно было включить свет в гостиной. Сынмин показался почти сразу же, как только в доме началось какое-то движение – он был одет и выглядел так, как будто успел побриться. Хотя, возможно, он принадлежал к числу счастливцев, которым не нужно было бриться каждое утро. Решив, что Шу будет чувствовать себя не очень удобно, если выйдет из ванной и столкнется здесь со вторым мужчиной, Цукаса попросил его посидеть в комнате еще немного. Буквально через минуту Шу вышла из ванной и подошла к двери гостиной, глядя исключительно в пол. По ее виду Цукаса понял, что она собиралась уйти. Он поднялся, вырвал листок из блокнота и протянул его ей. Шу приняла листок, взяв самыми кончиками пальцев, обеими руками – как положено. Сомнения сбили его с толку всего на секунду, и пока она не успела уйти, Цукаса протянул руку и провел по ее волосам. Он знал пресловутое «ше-ше», но не хотел произносить слов на китайском языке, чтобы не раздражать ее неправильным произношением. Так что пришлось ограничиться обычным «спасибо» и отпустить ее. Как только дверь за ней закрылась, Сынмин вышел из своей комнаты и жестами поинтересовался, сколько у них есть свободного времени и будут ли они завтракать. Цукаса немного посомневался, а потом решил, что завтракать не обязательно – утром в понедельник обычные японцы отправляются на работу, и если они не остаются в гостях на завтрак это не считается грубостью. При его статусе владельца делового здания ему полагалось с самого утра приступать к делам, так что он мог и не задерживаться. Тем более, он уже написал устроителю мероприятия все, что было необходимо. Возможно, даже немного больше. Они довольно быстро собрались, и Сынмин с тоской посмотрел на сложенную доску для сёги, которую они успели только открыть. Цукаса пообещал ему, что когда они вернутся домой, будут играть весь вечер без перерывов, пока у него не взорвется голова. Он не лгал и не шутил, потому что чувствовал, что ему самому это будет необходимо – он уже сейчас чувствовал острую потребность занять чем-то свой мозг, чтобы не думать о произошедшем. По крайней мере, игра в сёги могла немного отвлечь – обычно она вытесняла мысли на задний план, где они продолжали шевелиться и перемещаться, не затрагивая основную часть сознания. Он связался с сервисом комплекса и спросил, оставались ли свободные машины, на которых можно было доехать до Сендая, и ему ответили, что весь парк был в его распоряжении. Такой ответ был ожидаемым – Маэда приехали на своих машинах и позаботились о каждом госте, так что никакой трансфер не требовался. Девушка уточнила, нужен ли был водитель, и предупредила, что все водители будут доступны только после восьми часов утра, но Цукаса ответил, что ему был нужен только автомобиль. Когда они с Сынмином вышли к каменной дорожке, направляясь к воротам, их остановил Дзиро – почему-то он был без сопровождения. Он едва успел нормально одеться, но выглядел вполне прилично – по крайней мере, на его лице не было пьяных следов, и его взгляд был ясным и трезвым. – Вы так рано покидаете нас, Кэндзаки-сан? – Прошу прощения, – слегка поклонился Цукаса. – Меня и самого расстраивает необходимость уехать так рано. Меня ждут дела. – Отец просил передать извинения – он не может проводить вас лично. Но я получил вашу записку и позабочусь обо всем. Вы можете связаться со мной в любое время. С этим словами Дзиро протянул ему другой бумажный листок – также двумя руками. Несмотря на это, его жест очень сильно отличался от жеста Шу – в нем было что-то жесткое или даже дерзкое. Возможно, в том, что он держал листок очень крепко, так, что ногти больших пальцев слегка побелели. – Благодарю. Все-таки этот Дзиро был отлично воспитан – он не стал обещать отправить свой номер электронной почтой. В цифровом мире, где информация копировалась и складывалась в неизвестных местах, не было никакого доверия. Настоящие личные контакты передавались только в бумажном виде. После формального прощания Цукаса все-таки ушел, внутренне радуясь тому, что ему не предложили помощь Кисараги. * Как только закончился рабочий день, телефон зазвонил – будто кто-то специально сидел и ждал у часов. Соквон недовольно покосился на дисплей, но, увидев японский номер, сразу же ответил. – Да? Голос, перевернувший в нем все с ног на голову, ответил: – Мне нужен Ю Соквон, могу я с ним поговорить? – Ты… что это за номер? С тобой все в порядке? – вскакивая с места и отходя к окну, начал Соквон. – Как ты? – Все в порядке. Как ты сам себя чувствуешь? Как дети? – Дети… Дети в порядке, но я… подожди, дай мне немного собраться. Где ты сейчас? Что это за телефон? – Купил его. – На свое имя? Ну, конечно, на свое, на чье еще? На имя Кэндзаки Нацумэ ничего нельзя оформить, оно же не настоящее. Им можно дурачить недоделанных гангстеров, не имеющих нормальных связей в полиции и правительстве, но сотовую компанию точно не обманешь. – Я могу говорить с этого номера, все в порядке, – спокойно и мягко ответил Цукаса. – Этот номер куплен на имя реального человека, студента. Я заплатил за него биткоинами. У меня теперь есть онлайн-помощник, через которого я также хочу купить яхту на следующей неделе. – Онлайн-помощник? – Да, анонимный. Все денежные операции опять же в биткоинах. Все в порядке, я работаю в третьем слое. – Ты такой… спокойный… что-то случилось? – Нет. Соквон прижался лбом к стеклу и закрыл глаза, желая утонуть в звуке родного голоса, который не слышал целую вечность. Показалось, что Цукаса был рядом, и можно было его коснуться. – Как ты себя чувствуешь после вчерашнего? – очень тихо спросил он. – Ты хочешь узнать про Шу? – Так ее зовут Шу? Китаянка… Да, я о ней. – Я, наверное… в порядке. Относительно. Очень мерзко себя чувствую, не могу ничего поделать. Принял душ четыре раза, но, как я понял, грязь не вымывается изнутри. – Ты что такое говоришь? – улыбаясь, практически прошептал Соквон. – У тебя внутри грязь? – Я так чувствую. Но сейчас не об этом. Ты же все видел? Я просто хотел сказать, что… чтобы ты не волновался. – И не думал, – солгал Соквон. – Я боялся, что ты не сможешь. Очень хотел тебя услышать. Надоели эти письма. – Как все-таки дети? – Рин… – Что с Рин? – голос Цукасы зазвучал иначе, в нем появилось беспокойство. – Она спрашивала о тебе. Все они спрашивают, но Рин подумала, что ты не приходишь, потому что обиделся на них из-за садика. Она такая глупышка… она разозлилась, даже кричала на меня. Ты знаешь, она умеет очень быстро брать себя в руки. Не как Арым, немного по-другому. Арым красиво разговаривает и ведет себя женственно, а Рин прямая и грубоватая. Я бы назвал ее прямолинейной. И у нее хорошая память. Я подумал, что побаиваюсь ее. Цукаса засмеялся – по-доброму, как умел только он. – Соквон-а, ты их всех боишься. Но пора переступить через этот страх. Почему-то только сейчас, услышав этот смех, Соквон по-настоящему поверил в то, что говорил с Цукасой. – Принцесса, – зажмуриваясь, прошептал он. – Поговори со мной еще. О чем угодно. – Лучше ты мне расскажи. О себе. – Нет, мне нечего рассказать, здесь все по-старому. Поговори со мной, прошу. – Эй, ты там не плачешь? – подозрительно поинтересовался Цукаса. – Нет. Нет, я не плачу, и я не пьян. Просто день закончился, и ты позвонил. Все кажется нереальным. Как будто я заснул на рабочем месте, как какой-то сопляк. – А ты и есть сопляк. – Ну… ну, давай нормально, а? – Нормально? – Цукаса опять засмеялся. – Но я не знаю, о чем сейчас говорить. Я просто хотел послушать тебя. Может, тебе есть, чем поделиться? У меня много всего произошло, но я не могу рассказать тебе об этом по телефону, это совсем не те разговоры, которые можно передавать вот так. Соквон стянул узел галстука пониже и расстегнул пуговицу – в конце рабочего дня можно было и забыть о нормальном внешнем виде. – Все пока что в порядке. Как Сынмин? Чем он занимается? – Своей работой. Он даже сейчас сидит рядом со мной. Читает книгу по сёги. Правда, она на корейском, и я не знаю, насколько она будет эффективна. На самом деле, чтобы нормально играть, нужно читать японских авторов. – Сёги… я заметил доску в номере. Вы играете? – Мы пытаемся играть. Это разные вещи. – Я совсем не знаю правил. – А в шахматы ты играть умеешь? – Только не говори, что этого будет достаточно. – Нет, не совсем достаточно, но это уже кое-что. Я тебе обязательно покажу. Но из меня плохой учитель, даже Сынмин предпочитает искать информацию в сети или книгах. – Мне будет достаточно только тебя, – ответил Соквон, только на последнем слове понимая, насколько странно звучали эти слова. – Ты позвонишь вечером? Поговори с детьми, они хотят тебя слышать. А то скоро совсем забудут, как звучит твой голос. – Конечно, позвоню, – ответил Цукаса. – Тогда мы еще услышимся, да? Можно уже завершить звонок? Захотелось как-то его задержать, но Соквон понимал, что это было ни к чему. – Отключись первым, – попросил он. – Ладно. Жди меня через два часа. В итоге Соквон так и не понял, о каких двух часах шла речь, если уже через двадцать минут Цукаса отправил на его почту сообщение, заставившее его забыть обо всем на свете. Соквон открыл это письмо в доме – к моменту, когда он добрался до своего ноутбука, оно лежало в ящике уже довольно долго. Он даже не успел переодеться – сразу же открыл послание, поскольку почувствовал тревогу. Они буквально час назад говорили по телефону, зачем Цукасе было отправлять еще и текстовое письмо? «Я не говорил тебе этого при первом разговоре, поскольку хотел нормально побеседовать и боялся испортить настроение. Однако к следующему звонку ты уже успеешь все обдумать и высказаться на этот счет. С этой недели я буду навещать подвальный этаж здания. Я буду приходить к Шу каждую неделю – минимум один раз в семь дней, но лучше, конечно, чаще. Они не принимают клиентов в общежитии, но для меня сделают исключение, поскольку я владелец всего здания». Сообщение пришлось перечитать еще два раза, прежде чем его смысл дошел до Соквона полностью. Поняв, что глаза его не обманули, и Цукаса действительно отправил ему такое идиотское письмо, он просто уселся и уставился в монитор, поджав губы. Если бы Цукаса сейчас был рядом, в спальне уже разразилась бы ядерная война. Соквон мог перенести много чего, но постоянные встречи с кем-то другим, тем более с женщиной – нет. Он даже представить не мог, как все это должно было выглядеть – чтобы он жил в Корее и возился с детьми, а Цукаса навещал в Японии девушку раз в несколько дней. Было ясно, что вряд ли Цукаса получит от этих встреч какое-то удовольствие, но сам факт близости с женщиной выводил Соквона из себя. Хотелось прямо сейчас забронировать билет на завтрашнее утро и отправиться в Токио, чтобы положить всему конец, наплевав на все опасности. На такой случай у него была готова целая папка с материалами – для себя самого. В ней были собраны документы и фотографии с делами Мориномия, которые напоминали о том, как важно поддерживать с ними мирные отношения. Соквон открыл папку и стал листать документы, освежая в памяти разные факты. Например, связи с японской полицией, которые у Мориномия были весьма впечатляющими. Используя эти связи, они могли навести корейскую полицию на Соквона, оставшись при этом «анонимным источником». Они могли достать его из Японии, если бы очень захотели. Были дела и пострашнее – например, списки людей, «пропавших без вести». Эти люди были казнены в пределах клана, а потом просто кремированы и уничтожены полностью, до последней клетки. Были огромные денежные суммы, которые Мориномия расходовал на приобретение оружия, использовавшегося как внутри клана, так и для продажи на территории Японии. Были перечни имен чиновников, с которыми Мориномия Шиндо работал десятки лет – эти люди занимали посты на нескольких уровнях государственной системы. Конечно, оябун старался не прибегать к их помощи, но он также не упускал эти нити, предпочитая иметь какую-то легальную поддержку на всякий случай. Ему было необходимо напомнить себе, что Мориномия действительно могли нанести непоправимый вред Цукасе и его семье. Однако даже это помогало слабо. На фоне всех этих серьезных дел периодические встречи Цукасы и девочки из Китая не должны были казаться страшными, но почему-то в глазах Соквона их важность все равно никак не снижалась. Так и не поняв, сколько времени он просидел перед экраном, листая документы и фото по кругу, Соквон услышал звук звонка. – Я… я отнесу телефон детям. Не отключайся сразу, как закончишь говорить с ними. – Понял, – коротко ответил Цукаса. Уже через десять секунд гостиная, в которой дети отдыхали после садиков, взорвалась радостными криками и даже визгами – Соквон положил телефон на стол и включил громкую связь. – Ниисан! Ниисан, когда ты вернешься? – наклоняясь к телефону, спросила Арым. Чтобы приблизиться к микрофону ей пришлось почти влезть на стол, и, наблюдая за всей этой суетой, Соквон подумал, что дети все еще были очень маленькими. Рин попросила Арым подвинуть телефон ближе к краю, и через минуту все трое собрались в одном месте. Он слушал их разговор и удивлялся тому, что никто из детей ничего не рассказывал о себе – они только спрашивали, когда вернется Цукаса, и почему его так долго нет. – Бин, ты еще помнишь меня? – спросил Цукаса, и его голос, немного искаженный электронной связью, прозвучал с легким смешком. – Или уже забыл? – Я помню, – тихо ответил Бин. – Я помню ниисана. – Ниисану не слышно! Надо громко, – посоветовала Арым. – Все хорошо, Арым-а, я слышал, – засмеялся Цукаса. Он даже различал их голоса. – Ну, это хорошо. Я еще нескоро вернусь, но теперь буду звонить вам почаще. – Каждый день? – спросила Рин, подпирая щеку кулачком и переводя взгляд на Соквона. – Не знаю, получится ли каждый день, но я постараюсь. – Через день? – Ну… а как ты поймешь, что я звоню через день? – поинтересовался Цукаса. – В садике сначала дают белое молоко, а потом розовое, а потом опять белое. Ниисан будет звонить на белое молоко? – Ну… а что же делать по воскресеньям? Ты же не ходишь в садик по воскресеньям. – В воскресенье можно и без молока. Логика Рин была просто потрясающей, но Соквон решил не вмешиваться. Этот весьма милый разговор немного его отвлек, так что даже лицо само по себе растянулось в улыбке. – Ладно. Ниисан не обещает, но приложит все силы. Какое сегодня давали молоко? – спросил Цукаса. – Белое. – Хорошо. Пусть будет белое. – Тогда ниисан позвонит на следующее белое молоко? – Да. Они болтали довольно долго, но дальше Соквон уже не прислушивался – через некоторое время Рин отошла от телефона и уселась на диван рядом с ним. Пришлось даже помочь ей подняться. – Он позвонил не из-за садика, – уже зная, о чем она заведет речь, сказал Соквон. – Просто так получилось. И не надо сейчас со мной спорить. – А почему тогда он позвонил сегодня? – Потому что так получилось. Я сам не знаю, почему именно сегодня. Рин помолчала немного, просто сидя рядом с ним и болтая ножками, а потом неожиданно взяла его ладонь обеими руками и перетащила к себе на колени. – Самчон очень большой. Бин тоже такой будет? Бин ведь будет такой как самчон, не как ниисан? – Ну… – Соквон вздохнул, глядя на то, как Арым и Бин продолжали разговаривать, иногда перебивая друг друга. – Может быть. А может быть, он будет как Кансок-самчон. Или как ваш папа. – Или как мама? – Такое тоже может быть. – Но он же мальчик. – Нет никакой разницы. Ты девочка, но можешь вырасти похожей на кого угодно. Даже на меня. Рин взяла его за указательный палец и слегка сжала всей ладонью. – Нет. У меня никогда не будут такие руки. – А вдруг? – Когда я вырасту, я буду как Пёнхи-онни. Вообще-то им нельзя было называть ее «онни», но они все равно так к ней обращались. Впрочем, Бин тоже называл ее «нуна». – Хорошо бы… но знаешь, ты будешь красивой, даже если не станешь похожей на нее. Рин засмеялась, а потом убрала его руку со своих коленей и вернулась к Арым и Бину. Как ребенок она была загадочной даже для себя – ее смех, жесты и слова чаще всего вообще не несли никакого осмысленного подтекста, поскольку она делала то, что хотела. Однако Соквон все равно чувствовал какую-то неловкость, когда говорил с ней – ему казалось, что она понимала чуть больше, чем следовало. Сейчас, становясь старше, порой он встречался с некоторыми детскими воспоминаниями и понимал задним числом их истинный смысл. Изменить в них что-либо было уже нельзя, но зато можно было понять, как именно они на него повлияли, и почему некоторое время он поступал определенным образом – даже с Цукасой. Только сейчас Соквон начинал осознавать весь масштаб нанесенного ему вреда – сейчас, когда мог сравнить с чем-то другим. Не зная нормальности, он не мог определить ненормальность. А теперь, когда Цукаса прожил с ним так долго, каждый день показывая, как должны выглядеть нормальные отношения – не только между ними, это казалось и того, как он вел себя с детьми – Соквон начинал понимать, что именно было не так с его головой, и по каким причинам он долгое время совсем не умел взаимодействовать с внешним миром. Через некоторое время Арым принесла ему телефон, аккуратно держа его за края, чтобы не отключить Цукасу. Соквон кивнул ей и забрал телефон, после чего сразу поднялся и вышел в коридор. – Ты видел письмо? – спросил Цукаса, уже, очевидно, зная ответ на свой вопрос. – Не поступай так со мной, – прошептал Соквон. Он успел дойти до гостевой спальни и запереть дверь, прислоняясь к ней спиной. – У меня нет выбора, придется это делать. – Это ведь ты сам решил? – Да. Соквон прижал ладонь ко лбу. – Я не понимаю. Точнее, я понимаю, это даст тебе возможность спуститься в подвал и все рассмотреть. Всех увидеть и запомнить. Возможно, даже пообщаться. Но… я этого не выдержу, не нужно так со мной! Я с ума сойду! – Соквон-а, все в порядке, я не буду ничего делать. Это будут просто встречи. Ничего больше. Я и так… все еще волнуюсь… если ее будут опрашивать подробно, могут узнать, что я… Цукаса очень тяжело вздохнул. – Ты… ты не кончил? Не удалось? – очень тихо спросил Соквон. – Нет. Конечно, нет. И я знаю, что у нее возникли вопросы по этому поводу. – Если она девственница, то вообще не понимает, что должно происходить. Она могла и не заметить, – с надеждой предположил Соквон. – Все она понимает, – уверенно ответил Цукаса. – Она все знает. И осторожнее со словами. – Да какие к черту слова! Не нужно быть настолько аккуратным, так ты совсем себя убьешь! И пожалуйста… пожалуйста, не нужно этого делать. А если она расскажет им, что ты просто приходишь, но не спишь с ней? – Найду, что сказать. Японцы… могут делать разные вещи и без секса. Буду наряжать ее во что-нибудь и фотографировать. Соквон наклонился вперед и почувствовал, как ткань рубашки с неприятным натяжением отлипла от спины – он даже не подозревал, что взмок, но сейчас оказалось, что вся его спина была липкой от пота. – Звучит… звучит многообещающе. – Звучит так, как будто я маньяк-извращенец, – поправил его Цукаса, смеясь в трубку. – Но это лучше, чем… Соквон, ты должен понять, что мне было очень тяжело, и я уж точно не думаю сейчас об удовольствии. Понятно? – Но она девушка. И тебе нравятся девушки. А я ничего не могу тебе предложить. Цукаса еще раз вздохнул, шурша потоком воздуха в динамике. – Уже сегодня вечером я куплю яхту. Встретимся сразу после того, как я навещу ее в первый раз. – Ладно. Ты все решил. Тебе виднее. Просто… мне нужно еще время, чтобы смириться. – Эй, – осторожно позвал его Цукаса. Показалось, что именно таким голосом он разговаривал пять минут назад с детьми. – Я люблю тебя. Очень сильно. – Я люблю тебя, – ответил Соквон, усаживаясь на пол и зажмуриваясь. – Люблю всем, что во мне есть.