Охоты соколиной веселей

В первых числах февраля Хаято на несколько дней отправился за город – в дом к Рюдзи, где тот подводил итоги первого месяца. Его присутствие не было необходимым, но крайне желательным – некоторые дела они могли обсуждать как за едой, так и в ванной комнате. Это был другой дом, не тот, в котором Рюдзи обычно занимался каллиграфией, рисованием или игрой на кото, но здесь тоже было уютно и тепло. Больше всего Хаято нравились вечера, когда можно было сидеть вдвоем и просто молчать, наблюдая за перемещением теней. Однако такая возможность появлялась нечасто – у них почти не случались дни, когда они могли сидеть неподвижно несколько часов подряд и просто наслаждаться присутствием. Чаще приходилось тратить это время на обсуждения, обмен мыслями и разные предположения. Они редко не могли прийти к согласию, но если такое случалось, Хаято всегда уступал, даже если понимал, что Рюдзи был неправ. Так он был воспитан, и для этого он родился – чтобы поддерживать Рюдзи. Иногда он слышал, как мать Рюдзи называла его Ран-мару, используя это не совсем точное имя, чтобы описать его статус. Наверное, это должно было его раздражать, и если бы Рюдзи относился к нему так же, то, скорее всего, у Хаято появился бы серьезный повод чувствовать себя плохо. Рюдзи относился к нему иначе. Не как к Ран-мару. Поэтому онэ-сама могла думать и говорить что угодно. В первый раз, оказавшись с Рюдзи наедине, Хаято очень нервничал – он не знал, каким был этот человек, о чем он думал и как относился к нему. Однако Рюдзи оказался гораздо проще – он был умен и начитан, отлично образован и одарен самыми разными талантами, но это не было главным. Рюдзи был открыт и умел принимать чужие мысли. Он умел правильно делиться своими мыслями и знал, кто чего стоил в его окружении. Возможно, этому его научили родители, уделявшие его воспитанию особое внимание. И то, что Рюдзи по-настоящему прикоснулся к нему только через несколько лет после священной чаши, говорило о нем, как о человеке, полностью отдававшем себе отчет в своих действиях – он умел думать как о мотивах, так и последствиях. Хаято наблюдал за ним постоянно и находил его прекрасным даже в минуты, когда его лицо искажалось от гнева, а мысли становились несвязными и разрушительными. Обладая менее вспыльчивым характером и научившись молчать с самого детства, Хаято почти не проявлял внешней реакции на события, даже если они были настолько неожиданными, как нападение, организованное на него и стоившее ему дома и всего штата охраны. Однако природная страсть Рюдзи нередко выражалась в его взгляде и движениях, умевших говорить ярче любых слов или даже речей. Особый восторг вызывали минуты, когда Рюдзи справлялся со своим гневом, подавляя бушевавший внутри ураган – а Хаято отлично понимал, когда подобное случалось на официальных приемах или встречах с родителями, и знал, скольких сил стоило Рюдзи сдерживать свой нрав. Еще более драгоценными были мгновения, когда Рюдзи действительно выходил из себя и позволял себе показаться беззащитным и безрассудным. Ценность таких моментов заключалась в том, что они принадлежали только Хаято, и никому больше. Возможно, в глубоком детстве Рюдзи, еще не наученный самоконтролю, мог показывать свои чувства при родных, но его научили терпению еще до поступления в школу. Когда он вышел из себя впервые, Хаято почувствовал нечто походившее на возбуждение. Потому что этот момент был даже интимнее, чем их занятия любовью, которым также отводилось особое место в их отношениях. Но больше всего Хаято ценил моменты, когда они могли просто разговаривать. Тогда на них не влияли никакие обстоятельства, и они просто беседовали обо всем, что было им интересно. В основном в таких разговорах не было ничего полезного, потому что они велись уже в постели, а в такое время Рюдзи предпочитал не обсуждать дела. Мидзуки Цукаса оказался где-то в неизвестной зоне – в их точно разграниченных отношениях он почему-то поместился так, что обсуждение его поступков и всего, что было с ним связано, можно было отнести как к делам, так и к чему-то отвлеченному. Еще днем он рассказал о том, что Мидзуки беседовал не только с Маэда Дзиро, но еще и с его старшим братом Рёхэем. Дело продвигалось дальше, и его решение навещать бордель чаще теперь казалось мудрым, хотя поначалу Хаято скептически отнесся к его перспективности. Рюдзи сказал, что знакомство с другим членом семьи – несомненное преимущество, однако дальше эту тему они развивать не стали. Продолжили почему-то позже, уже в постели. Рюдзи лежал на спине, и его руки свободно лежали поверх складок одеяла, а Хаято наблюдал за ним, лежа на боку и положив руку под голову. – Именно сейчас я почувствовал реальную опасность, – вполголоса сказал Рюдзи. Когда свет был погашен, они говорили тише, даже если были совершенно одни и не могли никому помешать. – Я тоже. Рёхэй совершенно другой человек, и теперь Мидзуки должен быть особенно осторожным. Я предупредил его, но не знаю, насколько хорошо он меня понял, – согласился Хаято. – Не представляю, понимает ли он, что именно последует дальше. Рюдзи прикрыл глаза, а потом открыл их и повернулся к нему, улыбаясь одними губами. Его взгляд был добрым – таким, каким мог быть только в ночной темноте. – Эти мысли приходили в мою голову и раньше, но в октябре, когда мы вели переговоры с Ю Соквоном, мне показалось, что эту связь еще можно спасти. А сейчас, когда дело зашло так далеко, я почти уверен, что в скором времени в Корее наши дела будут вестись через другого человека. Мы потеряем влияние на Ю Соквона очень скоро, – сказал он. – Жаль, – честно ответил Хаято, прижимаясь щекой к ладони, которую Рюдзи приложил к его лицу. – Не думаю, что мы сможем найти более смышленого и исполнительного человека, умеющего держать язык за зубами. – Это верно, – тяжело вздохнув, сказал Рюдзи. – Это действительно так. Но иногда приходится чем-то жертвовать. Мы наблюдаем за чем-то прекрасным, и должны за это заплатить. Под прекрасным подразумевалось все то, что происходило между Мидзуки Цукасой и семьей Маэда. Все, что уже успело произойти, и все то, должно было случиться в дальнейшем. Хаято не был с этим согласен полностью, но ему была близка эта мысль. Сейчас Мидзуки был на месте, которому подходил идеально. Или это место идеально ему подходило. А может быть, это был редкий случай взаимности, когда оба субъекта так безупречно совпадали. Мидзуки мог и сам этого не понимать, и, вполне возможно, так оно и было, но в конце пути он должен был прийти к этому осознанию. Впрочем, до конца было еще далеко, а путь все еще был забит множеством вероятностей. – Это опасно для него, – сказал Хаято. – Теперь еще опаснее, чем прежде. – Я знаю. Но ты же понимаешь, Хаято-чан, – позволяя себе эту небольшую вольность, словно они были детьми, улыбнулся Рюдзи. – Ты ведь понимаешь. У него есть нин. С ним все будет в порядке. – Будет ли? – вздохнул Хаято. – Даже ты не можешь знать этого. Рюдзи-кун. Рюдзи перевернулся, приподнимаясь на локте и приближая к нему свое лицо. Ему нравилось, когда Хаято называл его так, и в такие минуты он не скрывал, как его волновало это детское обращение. – Это не просто наличие. Нин не просто имеется, – проводя большим пальцем по контуру его челюсти и касаясь губами кончика носа, сказал Рюдзи. – В нем его ровно столько, сколько нужно. Это почти идеал. Физическое несовершенство делает его особенным. Изъян, появившийся вместе с ним – левая рука. Изъян, появившийся позже – правая рука. И происхождение. Все. Нет человека, что лучше подходил бы для этой работы. Так что даже если мы с тобой дорого заплатим, оно того стоит. Спорить не стоило – все, что сказал Рюдзи, было истиной. Асимметрия делала Мидзуки Цукасу необычным и притягивающим внимание, и если бы он был японцем, то иные люди искусства сочли бы его достойным предметом обожания. Однако его происхождение само по себе считалось еще одним недостатком, которое завершало его, делая еще более привлекательным. В этом не было его заслуги, ведь вряд ли он заработал свою красоту трудом и упорством, но для некоторых людей это не имело значения. Не все умели мыслить рационально. * Спустя неделю после того, как люди Соквона появились в охране соседнего кафе, появилась первая информация, и с тех пор ее объем только возрастал. Очевидно, Соквон действительно нанял настоящих профессионалов, опыт которых вкупе с болтливостью школьников, работавших на Дзиро, позволял им получать ответы почти на все вопросы. Они были общительны и активны, и Цукаса даже примерно знал, как они выглядели, хотя полной уверенности не было – охранники из того кафе и раньше пересекались с парнями из подвала. Соквон специально не показывал Цукасе никаких фотографий и не давал конкретных описаний, чтобы не приходилось притворяться, будто он их не знал. К тому же, сами специалисты, что работали на Соквона, понятия не имели, для кого добывалась информация – они просто получали ее и передавали куда нужно. Возможно, они и самого Соквона никогда не видели. В целом он им был и не интересен – он вовремя переводил им деньги и платил за дополнительные данные, если они приносили что-то действительно интересное. Таким образом, Цукаса довольно быстро узнал, что в борделе девушки и парни делились на две группы – тех, к кому охранникам запрещалось притрагиваться, и тех, кого можно было иногда тревожить. Шу пока что относилась к первой группе, поскольку начала работать по-настоящему совсем недавно, и на нее был хороший спрос, но девочки постарше, тела которых уже не считались настолько привлекательными, отходили во вторую группу. С ними некоторые из подвальных ребят могли развлекаться как угодно. С мальчиками это деление тоже действовало. Правда, был еще один мальчик по имени Лао – тот, которого Цукаса увидел в тот вечер, проведенный в компании обоих братьев Маэда. К нему у Дзиро было особенное отношение – охранникам разрешалось прикасаться к нему, только если Дзиро сам давал разрешение. К тому же, его часто наказывали, но никакого удовольствия от этого никто не получал – все наказания полностью контролировались, и если кто-то из ребят бил его сильнее положенного или бросал дротик так, что тот мог воткнуться в глаз или лицо вообще, он сам становился мишенью. Дзиро очень внимательно следил за тем, что происходило с Лао, а также сам подбирал ему клиентов. Что еще отвратительнее – иногда клиенты отправляли Дзиро записи или фотографии, сохраненные после сеансов, проведенных с ним. Вывод напрашивался сам – Дзиро, очевидно, и сам был не против переспать с Лао, но почему-то не делал этого. Только через людей Соквона и удалось выяснить, что Дзиро было двадцать девять лет, а его старшему брату тридцать шесть. Они были старше, чем предполагал Цукаса. Сейчас, узнав их возраст, он даже удивился, почему не спросил об этом раньше у Исиды – так было бы проще. Тогда его мысли, наверное, занимали другие вопросы. Лао было девятнадцать, но привезли его в бордель совсем недавно – его продали напрямую из Китая, и вообще из всех людей, присланных вместе с ним, для работы подошел только он. Если верить рассказам, то Дзиро выделил его сразу же, так что никто из ребят даже не надеялся, что когда-нибудь сможет повеселиться с ним. Они ненавидели Лао, потому что иногда им доставалось из-за него, но ничего не могли ему сделать. При таком раскладе только и оставалось, что радоваться тому, что для Лао Дзиро будто специально подбирал самых мерзких клиентов – уродливых, жестоких или имевших какие-то особые запросы. Чем ближе Цукаса узнавал Дзиро, тем меньше ему хотелось соприкасаться с этим человеком. И то, что происходило в подвале, вызывало у него стабильно возраставшее отвращение, к этому чувству даже нельзя было привыкнуть. Возможно, потому что пополам с отвращением присутствовал ужас – он никогда не мог подумать, что в одном сравнительно небольшом месте может быть сконцентрировано так много боли. Соквон рассказывал ему это почти каждый день, и Цукаса знал, что от него ничего не утаивали. Даже самые неприятные подробности выкладывались прямо, без какой-либо жалости – Соквон прекрасно понимал, что сейчас была важна любая информация. В эти же дни Цукаса впервые всерьез подумал о том, что все эти данные точно таким же способом мог выудить и сам Мориномия – подослать нанятых людей, связываться с ним анонимно и следить за тем, что происходило в подвале. Тем более, что Исида вообще какое-то время управлял «Ликорисом», и все с ним было в порядке. Почему они не проработали этот вариант? Разумеется, он не позволил бы Мориномия получить список имен, который Цукаса и Сынмин составили после посещения горячего источника – на той встрече было слишком уж много относительно важных людей. Но хотя бы какую-то информацию можно было выяснить и без внедрения человека. Можно было сказать, что он начал привыкать к этому – к необходимости постоянно спускаться в подвал. Он старался не злоупотреблять этим, поскольку понимал, что если начнет надоедать тамошним ребятам, ничего хорошего не последует. К тому же, Сынмин тоже должен был иногда отдыхать. Хотя Цукаса все чаще думал, что Сынмин совсем не реагировал на то, что ему периодически приходилось сидеть в компании разного рода идиотов. Обладая прекрасными навыками и будучи способным убить почти каждого из них по отдельности или всех разом, Сынмин относился к ним с некоторой снисходительностью. В свой четвертый визит он спросил Шу, почему она никогда не пробовала при нем еду, которую он приносил, и имелись ли у нее какие-то пожелания. Шу долго думала над ответом, и ему даже пришлось немного перефразировать вопрос, чтобы упростить его. – У меня есть подруга, – через минуту сказала она. – Она болеет. Она объяснила, что ее подруга Мио жила в борделе чуть дольше – она была в нем почти от самого начала. Теперь она болела, и, судя по всему, страдала от анемии. Цукаса понял, что Шу оставляла для нее все, что он приносил, чтобы хоть как-то ее порадовать. Мио продолжала работать, и ей требовались силы. – Тогда я буду приносить больше, – пообещал он. – Другие девушки не обижаются на тебя? Если нужно, я могу приносить гораздо больше. Шу покачала головой, а потом взяла его руку и прижалась к тыльной стороне его правой ладони лбом. – Они не знают. Все здесь враги, им не нужно знать. Ее японский улучшался от встречи к встрече – она уже достаточно хорошо понимала его и могла говорить не только необходимое. Теперь ее лексикона было достаточно, чтобы озвучивать более сложные мысли, хотя она чаще всего делала это так, что понять было тяжело. Впрочем, Цукаса тоже учился понимать ее речь. Шу объяснила, что старалась проводить больше времени с теми, кто знал японский – ей хотелось научиться как можно скорее, чтобы начать разговаривать с ним. – В таком случае я буду приносить всего по два. Нужно было сказать раньше. – Ты добрый, – поднимая лицо и глядя ему в глаза, сказала Шу. – Не настолько, – ответил он, пропуская через пальцы ее длинные черные волосы. Ему нравилось прикасаться к ее волосам – они были тяжелыми и здоровыми, а когда они скользили меж пальцами, он вспоминал, как учился заплетать косы Наоко, когда она стала ходить в школу. – Ты чего-нибудь хочешь? – спросил он, заметив ее внимательный взгляд. – Нет. – Скажи правду. Если я смогу, то обязательно сделаю это. Шу покачала головой, а потом снова взяла его правую руку и поцеловала изуродованный палец. Ее прикосновения были нежными и мягкими, но в них не ощущалось намерения соблазнить – она словно старалась забрать его боль, которая временами возвращалась. Теперь фантомные ощущения просыпались реже, но иногда Цукаса все еще чувствовал зуд или жжение в отрубленной части пальца. С этим ничего нельзя было сделать – нужно было ждать. В будущем эти ощущения должны были уйти, но сейчас, когда он постоянно нервничал, они почему-то возвращались чаще. – Кто это сделал? – спросила она, поднимая взгляд. – Ты был маленьким? – Нет, это было не очень давно, – ответил Цукаса. – Того человека уже нет. – Ты простил его? Вопрос был таким неожиданным, что Цукаса даже не сразу понял его смысл. Наверное, стоило солгать ей и сказать, что палец пострадал в результате несчастного случая, но теперь было уже поздно сворачивать. – Я не знаю, – ответил он. – Не думал об этом. Шу кивнула, хотя она могла и не понять последние слова. Впрочем, сейчас важнее было то, что Цукаса впервые задумался о своем отношении к Им Хиёлю и всему, что произошло в ту ночь. Он думал об этом и позже, уже сидя в машине и наблюдая за городскими огнями, скользившими за стеклом. На этот раз он навестил Шу поздним вечером, и до утра у нее не было никаких других клиентов. Можно было не волноваться и просто размышлять над этим простым вопросом. Простил ли он Им Хиёля? Он никогда не задумывался над важностью этого решения, поскольку в самом начале ему было настолько страшно, что он решил сбежать на другой конец света. Позже появились дети, и его голова была занята ими, но даже в те моменты, когда он оставался наедине со своими мыслями, Цукаса думал лишь о том, подобное больше никогда не должно повториться или произойти с кем-то, кто ему дорог. В его голове вообще не возникали мысли о прощении или примирении с этой ситуацией. Наверное, потому что прощение было невозможным. Как такой человек, как Им Хиёль мог вообще рассчитывать на катарсис? Но в том и было дело, что Им Хиёль, даже если бы оставался в живых, никогда бы не задумался о том, что ему необходимо раскаяться и прийти в равновесие – он никогда этого равновесия не терял, поскольку считал свои поступки правильными. Речь сейчас шла не о нем, а о том, как реагировал сам Цукаса на произошедшее. Очевидно, он все еще очень сильно боялся вглядываться так глубоко и поднимать потаенные слои своей души – он опасался потревожить то, что спало на дне и вернуться к тем дням, когда приходилось спать под включенной лампой. Это время едва смогло закончиться, и Цукаса просто предпочитал не ворошить прошлое. Самое большее, до чего он мог додуматься – спросить себя, принял ли он то, что с ним произошло. И в течение последнего года он все чаще давал убедительный ответ: да, принял. Он больше не жалел о пострадавшем пальце, хотя его все еще тревожили неприятные фантомные ощущения. Он без дрожи смотрел на свое отражение в зеркале и совсем не боялся собственных шрамов. Это стало его частью – физические следы, оставшиеся на его теле после той ночи. Но на самом деле этот ответ был неполным. Физически он принял произошедшее. Эмоционально и душевно – нет. Он все еще боялся возвращаться к тем дням, а значит, где-то в самой глубине сердца оставались вопросы, оставшиеся без ответов. До этого момента он прятался за слепым «мне все равно». Цукаса сказал, что ему все равно, когда Соквон сообщил ему о смерти людей, приложивших руку к тем событиям. Он также сказал, что его не волновало, что должно было произойти телами Им Хиёля и Ким Чольсу. Но разве все это не было попыткой спрятаться за видимым безразличием? И если бы сейчас Им Хиёль оказался перед ним живым и невредимым, смог бы Цукаса отпустить его? Пусть даже и скрипя зубами и страдая всем сердцем – не с легкой душой, а с большой натяжкой. Лежа в постели и держа глаза закрытыми, находясь полностью наедине с самим собой, Цукаса дал честный ответ. Нет. Даже сейчас, спустя достаточно времени – нет. Никогда.