Охоты соколиной веселей

Когда они обсуждали предстоящую встречу с Чонвоном, Цукаса сказал, что Соквон был волен сам принимать решения, поскольку в этом случае они касались его семьи. Соквон на это ответил, что детей Цукаса знал все равно лучше, но тот был уверен, что за время его отсутствия все трое успели измениться. Они оба понимали, что Чонвон решил прийти не просто так – у него явно была какая-то цель. Готовясь к этой встрече, Соквон поручил няне Еын подобрать для детей нормальную удобную, но при этом красивую одежду, а сам принялся перебирать варианты. Впрочем, он довольно быстро убедился, что любые мысли были лишними – все равно предугадать желания Чонвона было невозможно. Поэтому Соквон ограничился только одним решением – он подумал, что вне зависимости от требований и условий не отдаст никого из детей обратно в родную семью. Во всех остальных случаях он был готов обдумать практически любые предложения или пожелания. Чонвон мог попросить о возможности регулярно встречаться с детьми, и это было приемлемо. Он мог потребовать, чтобы Соквон отпускал их вместе с ним гулять, как это делают разведенные родители, и это было возможно лишь при условии, что с ними отправлялась бы няня Еын или сам Соквон. Он мог поставить условия о поступлении в школу, потому что подходил крайний срок решения этого вопроса. Для Арым следовало подобрать хорошую школу, и обычно это делали уже при рождении ребенка, но теперь, когда выяснилось, что дети были особенными, ни о каких завышенных требованиях в частных образовательных учреждения и речи быть не могло. Соквон помнил о том, как его наказывали за дважды проваленные тестирования, лишали сладкого или делали еще что-нибудь неприятное или даже унизительное. Поскольку он отправился в школу раньше остальных детей, для него такие события становились небольшими травмами, и воспоминания о младшей школе в его голове были щедро разбавлены слезами и обидами. Поскольку Арым, как и все дети этой семьи, была не совсем здорова, он не собирался рисковать и отдавать ее в среду, где педагоги подгоняли детей под нездоровые стандарты, заставляя учить правила приличия и каллиграфию наравне с основными науками. К тому же, в большинстве школ подобного уровня была супер-энциклопедическая система, в которую включались науки, отсутствовавшие в стандартной программе. Впрочем, даже вопрос о школе можно было бы обсудить и прийти к какому-то компромиссу. Для начала следовало выдержать официальную часть – просидеть в гостиной час или даже больше, наблюдая за детьми и стараясь не слишком накалять обстановку в присутствии старшего брата. С другой стороны, Соквону было даже интересно, узнает ли Бин своего отца. Насчет Рин и Арым он не сомневался, поскольку был уверен, что девочки помнили родителей. Бин вел себя так, словно у него не было первого дома и семьи – как будто он всегда жил только здесь. Через месяц после отъезда Цукасы Бин утратил некоторые привычки, которые были с ним связаны – например, начал копировать манеры Соквона, когда сидел за столом и даже пробовал держать палочки в похожей технике. Наверное, он был еще слишком мал, чтобы хранить осознанные воспоминания, и это все усложняло. Когда Чонвон позвонил и сообщил, что будет у них через полчаса, Соквон собрал детей в гостиной и, прежде чем отправить их одеваться, попросил вести себя хорошо и не обижать гостя. Рин спросила, можно ли им говорить с гостем, и Соквон сказал, что лучше только отвечать на вопросы. Он понимал, что для Арым это не будет проблемой – она очень хорошо ориентировалась в любой ситуации и имела природную проницательность, но для Рин подобные рамки были очень сложными. В результате когда Чонвон все-таки пришел, дети встретили его как и положено, и даже улыбались ему, но в гостиной как-то получилось, что они сгруппировались вокруг Соквона и оттуда рассматривали отца, сидевшего в кресле. Чонвон держался очень хорошо – он не пытался заговорить с ними напрямую, и вел себя как человек, который был им незнаком. Наверное, проконсультировался с доктором Сон, и она посоветовала ему не давить на детей. Он даже не хвалил их и не задавал им вопросов. Никаких «как вы выросли» или «какие вы хорошенькие». Впрочем, даже в те годы, когда дети жили с ним, Чонвон не особенно проявлял к ним нежность, и в этом он очень напоминал отца. Соквону было достоверно известно, что Чонвон, в отличие от их отца, любил каждого из своих детей, но он не умел проявлять эту любовь человеческими методами – он редко брал их на руки, а когда он говорил с ними, его голос звучал так твердо, как если бы его собеседниками были взрослые люди. Когда Соквон был еще совсем маленьким, его японские няньки разговаривали с ним особым образом – очень мягко и довольно медленно. Они не меняли голос и не пытались сделать его более милым или тонким, просто использовали другую манеру речи. Позднее, когда дети появились уже в этом доме, Соквон услышал нечто похожее от Цукасы – тот тоже говорил с детьми тихо и без спешки, используя преимущественно смягченные интонации. Можно было бы подумать, что это только японская культура, но еще через некоторое время, забирая детей из садиков, Соквон заметил, что воспитательницы говорили точно так же. Цукаса объяснил ему, что дети боятся резких интонаций, и если слышат громкий или напряженный голос, начинают бояться. Правда, самому Соквону освоить смягченную манеру речи так и не удалось. Дети, вроде бы, привыкли к его голосу, и этого было достаточно. Чонвон интересовался, как шли дела в бизнесе Соквона, и он старался отвечать честно, не вдаваясь в подробности. Завязалась беседа, и дети, поняв, что внимание гостя переключилось, собрались вокруг низкого столика и принялись хозяйничать, переговариваясь шепотом. Не так давно Соквон купил им новые книги-раскраски, и теперь мог наблюдать, как Рин выводила розовые волосы какой-то анимешной красавице. Она старательно держала карандаш и даже высунула кончик языка от усердия, и через некоторое время он заметил, что Чонвон временами поглядывал на нее. Из всех троих она была самой смешной и активной, поэтому в том, что именно она привлекла отцовское внимание, не было ничего удивительного. Однако недооценивать детскую чувствительность не стоило – уже через несколько минут Рин оставила карандаши и поднялась на диван, а потом перелезла на его колени и устроилась так, чтобы ее ноги почти свешивались с его левого бедра. Чонвон, уже не скрываясь, внимательно смотрел на нее, но Рин ничего не замечала – она подтянулась повыше, приблизила губы к уху Соквона и, прикрываясь ладошкой, спросила: – А папа скоро уйдет? Итак, следовало принять меры. Не хотелось потом успокаивать их целый вечер. Соквон провел рукой по ее спине, а потом неопределенно кивнул, потому что не мог сказать ничего конкретного. Не мог же он выгнать Чонвона, пусть даже и из своего собственного дома. К счастью, ничего делать и не пришлось. Через минуту Чонвон поднялся с кресла и спросил, могли ли они продолжить беседу в другой комнате. Соквон почти сразу отвел его в ближайшую спальню для гостей, надеясь, что ничем не выдал свое облегчение. В этой комнате были слегка подпорчены стены – на панелях кое-где встречались рисунки, выполненные карандашом. В основном на уровне детского роста. Чонвон заметил их почти сразу и даже присел на корточки возле одного из художеств, рассматривая человечка с ногами разной длины и ушами, походившими на обезьяньи. – Ты знаешь, чей это рисунок? – поворачиваясь к нему и глядя снизу вверх, спросил он. – Нет, – качнул головой Соквон. – Могу только предположить. Если это появилось недавно, то могла и Рин нацарапать. А если давно, то явно Арым. – Понятно. И никто их не ругает за это? – Я делаю вид, что не замечаю, – ответил Соквон. – Вероятно, им достается от няни или Цукасы, но… Цукаса не ругает, а долго разговаривает с ними, так что если и влетает, то только от няни. Чонвон улыбнулся и поднялся, а потом подошел и уселся на стул напротив Соквона. – Ты, конечно, уже понял, что я пришел не просто так. Просто поговорить мы можем где угодно, даже в парке детских увеселений. Но у меня другой вопрос. Соквон кивнул. Он ждал этого момента, и теперь даже почувствовал некоторое нетерпение. – Даён скоро отпустят из центра реабилитации на два дня. Она хотела бы увидеть детей, – наконец, сказал Чонвон. Вот этого Соквон не предполагал, хотя следовало раньше задуматься о такой возможности. В последний раз дети видели свою маму на похоронах старшего брата, и тогда Арым ненавидела ее всей душой. Ее первые слова, произнесенные в тот день – «это мама виновата». Неудивительно, что за все это время никто ни разу не заговорил о возможности хоть какого-то контакта между матерью и детьми. – Увидеть или увидеться? – уточнил Соквон, запрещая себе горячиться раньше времени. Это было первым правило бизнеса – не реагировать, пока не узнаешь всех деталей. И, несмотря на то, что Чонвон был его родным братом, все беседы с ним строились именно по правилам предпринимательской этики. – Увидеть, – сказал Чонвон. – На самом деле она говорит об этом постоянно, но я всегда сдерживаю ее. В этой ситуации ее легко обвинить, но она все еще моя жена, и я люблю ее. А еще, ты и Цукаса – вы оба должны понимать, что нашего сына убила не она. Это сделал я. Если рассматривать эту ситуацию объективно, это сделал я, и началось это еще за год до рождения Джунхвана. Ты ведь понимаешь, это верно? Я постоянно давил на Даён, и она возненавидела меня, а позднее она связала эту ненависть еще и с ваннами и вообще любыми водоемами на территории нашего дома. Она сделала с Джунхваном то, что не могла сделать со мной. Не могла, но очень хотела. До смерти хотела. Соквон всегда понимал, что в смерти Джунхвана было больше вины Чонвона, чем его матери. Для совершения убийства чаще всего нужно воспользоваться двумя частями своего тела – головой и руками. И если в этом деле сработали руки Даён, то, что касается головы – тут была замешана голова Чонвона. Именно его нездоровое отношение к жене и запустило процесс убийства. Чонвон, наверное, также проходил какие-то сеансы психотерапии или психоанализа, поскольку он признал свою вину довольно спокойно, без лишней эмоциональности. Спокойствие в его случаем не указывало на отсутствие раскаяния – Чонвон просто принимал факт своей вины и не пытался вынудить Соквона чувствовать что-то по этому поводу. Чонвон и Даён переживали случившееся по-разному – каждый в своем одиночестве, стараясь разобраться в прошлом и понести наказание от себя же самого. И если основной целью любого восстановительного курса является взращивание любви к себе, то с ними это не работало по одной простой причине – они убили своего сына и не могли простить и полюбить себя. Следовательно, для их болезни не существовало лечения. Это могло только начаться, а закончиться – никогда. И все-таки Соквон не мог винить только брата и не мог относиться к Даён так, словно она не имела к этому отношения. Наблюдая за детьми и ежедневно сталкиваясь с последствиями перенесенных ими травм, он вообще питал подспудную неприязнь к Чонвону и Даён, и для него они оба были виновными. Однако даже так они все еще оставались родными родителями этих детей и его родственниками. Чонвон был главой этой семьи – как своей собственной, так и в целом. – Думаешь, ты можешь взять на себя ее вину? – спросил Соквон. – То, что она носит твою фамилию, еще не значит, что ты стал ее владельцем. Даже ее родители не могут ответить за ее поступки. – Фамилия… да, ты прав. Я настоял на том, чтобы она взяла мою фамилию, хотя так не делается, потому что отец поступил так же с нашей матерью. Я во многом копировал его, и теперь понимаю, что это было чем-то неосознанным и прошло куда глубже, чем я мог предполагать. Но я надеюсь, что он никогда не доходил до тех крайностей, до которых дошел я. Так значит, ты не хочешь, чтобы она видела детей? Она их родила, ты не можешь ей запретить. – Могу, – ответил Соквон. – Я обещал им, что они будут в безопасности. – Они будут в безопасности, – уверенно сказал Чонвон. Он отвел взгляд, о чем-то думая, а потом вернулся к Соквону и опять улыбнулся: – Вот мы и опять спорим с тобой. С Кансоком у меня такого не случалось. А с тобой постоянно. Помнишь, как я пригрозил тебе словами «твои средства против моих», когда хотел, чтобы ты убрал Цукасу из Кореи? Соквон потер пальцем над бровью и неохотно согласился: – Да. Я еще ответил: «мои методы против твоих». Но никто из нас не был прав. Мы вообще тогда вели себя как придурки и играли в какие-то шпионские игры друг с другом, словно нам было больше нечем заняться. Чонвон засмеялся. У него было удивительно хорошее настроение, даже несмотря на то, что они с Соквоном еще ни о чем не договорились. – Это было счастливое время. Без таких вот огромных проблем, – сказал он. – Так ты против, чтобы Даён видела их? – Не против, – ответил Соквон. – Но обещай мне, что они ее не увидят. Пока что пусть все будет так. Может, это и неправильно, но я не могу пойти на большой риск именно сейчас. * Прогулка по лесу не была бесцельной – Рёхэй показал место, которое ему нравилось больше всего, пояснив, что ребенком он часто приходил сюда во время отдыха, чтобы посидеть и помечтать. С утра оба брата были задумчивыми и неразговорчивыми, и за завтраком обошлось без лишних вопросов. Вообще складывалось ощущение, что иногда в этом доме каждый был наедине с самим собой. Цукаса слышал, что в некоторых областях Японии после крупных землетрясений люди собирались в больших залах – например, в школьных актовых или спортивных залах, либо в театрах. Выносили все сидения и лежали на полу, постелив куртки и вообще, что было. И там все были и вместе, и по одному одновременно – каждый человек был одинок и погружен в свои мысли. Наверное, в тех местах царила та же атмосфера, что и в этом доме – как будто каждый из них был наедине с собой и думал только о своем. В сущности, так и было. После завтрака, помыв посуду и свернув футоны, они стали собираться на прогулку. Рёхэй даже немного удивился, увидев, что Цукаса взял с собой сапоги-луноходы и комбинезон для ходьбы по снегу. – Вы когда-то бывали на Хоккайдо? – спросил он, рассматривая вещи, которые Цукаса извлекал из своего рюкзака. – Не в такой снег, – неопределенно ответил Цукаса. – Вы неплохо подготовились, – почти с одобрением заметил Рёхэй. – Я просил Дзиро сообщить вам, что именно нужно взять с собой, но он решил, что легче просто захватить нужные вещи самим. Так значит, у них имелся запасной комбинезон и для него. Это не имело значения, поскольку Цукаса все равно не собирался надевать чужие вещи без крайней необходимости, и сейчас он испытывал некоторое облегчение от того, что ему не было нужно делать это вновь – пользоваться чужими вещами. – Через лес протекает небольшая река, – сообщил Рёхэй, когда они вышли из дома. – Наверное, сходим к ней. Я люблю это место. Цукаса надеялся, что эта река протекала не слишком далеко, потому что меньше всего ему хотелось уставать и обливаться потом. В комбинезоне было значительно удобнее двигаться, поэтому на сей раз шли они куда быстрее. В пути никто из них не говорил, и все держались за Рёхэем, хотя места было достаточно – деревья росли не слишком часто. В таком пространстве воздух казался необыкновенно свежим – холодный, с легким хвойным ароматом, он как будто не просто насыщал тело кислородом, а еще очищал мысли и улучшал настроение. Во всяком случае, через полчаса спокойной ходьбы Цукаса почувствовал себя значительно лучше. Он подумал, что вчера, когда они тащились гуськом за Эбихарой, воздух был точно таким же, но отчего-то он не оказывал на них целебного воздействия, и это было даже странно. Через полчаса они подошли к линии берега, и Цукаса действительно увидел реку – она была узкой и быстрой, стелившейся по камням и неровному дну. Очевидно, глубина здесь была неодинаковой. – Эта река как-нибудь называется? – спросил Цукаса, подходя к самому краю берега и глядя на быстрое течение. – Понятия не имею, – ответил Рёхэй. – Нас это никогда не интересовало. – И все-таки это место для вас особенное, – заметил Цукаса, присаживаясь на корточки и снимая перчатки, чтобы можно было опустить руку в воду. – Так заметно? – спросил Рёхэй, подходя к нему и делая то же самое. – Не боитесь холода? – Вы решили навестить это место, – просто ответил Цукаса. – И холода я не боюсь. Странно, что вода здесь так высоко проходит. – Это из-за линии дна. Река тут практически… на поверхности, больше похожа на огромный ручей. Но Дзиро хватило, чтобы начать тонуть, – усмехнулся Рёхэй. – Сколько ему было? – спросил Цукаса. Для него этот вопрос был нормальным, даже естественным – если бы он говорил с кем-то о Наоко и ее детских годах, ему было бы приятно почувствовать интерес собеседника. К тому же, ему было действительно интересно. – Ему было… четыре года и два месяца, – ответил Рёхэй секунд через десять. – Он был меньше детей своего возраста, но так быстро двигался… не уследить. Я никогда не мог понять, что он сделает в следующий момент. Я был уже взрослым, так что приглядывать за ним было одной из моих обязанностей, но это было так тяжело… просто невероятно тяжело. Почему-то Цукаса мог с легкостью поверить, что таким вот ребенком и был Дзиро – эта непредсказуемость оставалась с ним даже сейчас, только теперь она касалась его решений и поступков, а не игр или детских шалостей. Дзиро был строго воспитан и приучен сдерживаться, но если бы он родился в обычной семье, то и сейчас был бы подвижным и активным молодым человеком. Поскольку статус не позволял ему суетиться и мельтешить, Дзиро компенсировал свою жажду движения иными способами – это ощущалось в его манере общения с подчиненными и вообще во всем, что он делал. – Это случилось зимой? – спросил Цукаса, проглотив вопрос о возрасте самого Рёхэя. Он все еще не был уверен в том, что правильно их оценивал, а конкретных цифр ему запомнить не удалось. Либо их просто не озвучивали. По крайней мере, сейчас он не знал, какой была разница между братьями, хотя предполагал, что она была больше пяти лет. – Да, примерно в это время. В феврале, – кивнул Рёхэй. – Дзиро ненавидит об этом вспоминать. Так уж вышло, что это первое его осознанное воспоминание. То, как он тонул. – С вами был кто-то из взрослых? – Нет. В том и дело, что нет. Я тоже не люблю вспоминать тот день в целом, потому что потом, когда нас нашли и вернули домой, отец высек меня. Не то, чтобы это было очень больно, но я до сих пор считаю, что это было несправедливо. Я не заслужил того наказания. – Вы спасли его? Этот вопрос был задан только из вежливости. На самом деле Цукаса уже понял, что Рёхэй нырнул в ледяную реку за братом и вытащил его сам. Сколько лет ему было? – И себя тоже, – сухо засмеялся Рёхэй. – Это был знаменательный день. Мне было одиннадцать, но тогда показалось, что я состарился на целую жизнь или даже на две. Дзиро, наверное, тоже очень повзрослел. Правда, беситься не перестал. «Он и сейчас бесится», – подумал Цукаса, вспоминая то, как Дзиро относился к Лао. – Где именно это произошло? – спросил он, стряхивая с пальцев холодные капли и натягивая вязаную перчатку. – Вот как раз, где вы стоите – оттуда он соскользнул. Я нырнул с этого места, – Рёхэй топнул ногой, отмечая свою позицию – а вышли мы чуть дальше по течению. Если спускаться, то получается… получается метров тридцать. Могу показать. – Мне интересно, – ответил Цукаса. Рёхэй повел его вниз по реке, и Сынмин с Мачидой двинулись следом, а Дзиро и Эбихара остались на том берегу – они отдыхали и о чем-то разговаривали. Рёхэй прошел действительно примерно тридцать метров и остановился. – Этот камень до сих пор здесь, – указывая на валун почти в центре реки, сказал он. – В самом начале мы выползли на него. Потом… – он слегка нахмурился, и Цукаса заметил, что он сморщил нос, как это делают дети – потом я сказал, что нужно перебраться на настоящий берег, но Дзиро слишком испугался и не хотел спускаться в воду еще раз. Мне пришлось его ударить, и он заплакал. Сейчас я думаю, он ничего не почувствовал, потому что слишком замерз. Он плакал от обиды, потому что старший брат его ударил. – Вас быстро нашли? – Трудно сказать, – ответил Рёхэй. – Но судя по тому, что мы не замерзли насмерть, то да. Дзиро даже не простыл. Детский организм удивителен. – А вы? – Я? Я лежал в постели по другим причинам. После порки. Если понаставить слишком много синяков, от них поднимается жар – организм не может справиться с разрывом тканей, и срабатывает иммунная система. Он не понимал, зачем Рёхэй привел его к реке и рассказал все это – не преследовал ли он при этом каких-то своих целей. Однако сам Рёхэй казался каким-то отрешенным, как будто он был полностью погружен в воспоминания, и Цукаса был нужен ему просто как помощник – как тот, кто помог бы ему пройтись по этим воспоминаниям, придавая им форму, а не блуждая между размытыми пятнами детских впечатлений. – Больше ни о чем не спросите? – через некоторое время поинтересовался Рёхэй. – Нет, – ответил Цукаса. – С вами приятно иметь дело, – сказал Рёхэй, вытаскивая из карманов перчатки. Когда они возвращались, Цукаса подумал, что Рёхэй в любом случае собирался навестить реку, и возможно, они просто прошли бы до реки и обратно, но по каким-то причинам Рёхэй рассказал о том, что произошло, придав этой прогулке иной смысл. Следуя слепому желанию, Цукаса посмотрел на него, пока они переодевались в доме – тогда каждый был занят своей одеждой, и можно было позволить себе один долгий, но довольно опасный взгляд. Разглядеть в подробностях было невозможно, но Цукаса заметил, что на спине Рёхэя красовались старые белесые шрамы – довольно широкие полосы со слегка рваными контурами ближе к краям. Разумеется, это были следы порки, потому что на груди, животе или бедрах подобных полос не было. У него все было как раз наоборот. В ту ночь Им Хиёль ни разу не перекатил его на живот, и поэтому все порезы были нанесены на грудь и область ключиц. Хорошо еще, этот маньяк не додумался порезать шею, подбородок или даже лицо – не хотелось носить эти следы на видных местах. Может быть, Рёхэя привлекло именно то, что у Цукасы были шрамы как раз там, где их не было у него самого. Они были как бы противоположностями, и если бы можно было составить из их тел два новых, то одно могло бы выглядеть идеально здоровым, а второе было бы покрыто шрамами с обеих сторон. Вечером, уже после ужина, сидя перед камином и глядя на огонь, Рёхэй очень серьезно спросил, интересовался ли Цукаса азартными играми. – Всерьез – нет, – ответил Цукаса. – И не играете даже на интерес? – Нет. По правде говоря, никогда этого не любил. Рёхэй засмеялся и покачал головой. – Я никогда не встречал таких людей. Все мои знакомые играют. Впрочем, мы выросли среди тех, кто связан с играми, борделями и торговлей. Возможно, где-то живут люди, которым все это чуждо или даже кажется смешным. Возможно, вы как раз оттуда – из тех мест, где обращаются к врачам при простуде, готовят пищу своими руками, и, говоря «счастливого пути» или «с возвращением», действительно имеют это в виду. – Это плохо? – спросил Цукаса. – Нет. Это замечательно. Но даже если вас не привлекают азартные игры, я все же хотел бы пригласить вас в казино, которым управляю. Совсем скоро закончится ремонт в главном зале – на будущей неделе я открою его для посетителей. Буду рад видеть вас в день открытия. – Благодарю. – Вам не нужно играть или делать что-то, чего вы не хотите. Это будет обычный рабочий день в казино, никаких мероприятий я не провожу. Моего отца не будет, и никто не приглашен. Никаких церемоний. От того, как гладко все получалось, было немного тревожно. Еще недавно Цукаса думал, что ему было необходимо как-то попасть в казино и срисовать работавших там людей, потому что почти всех парней из борделя они уже запомнили и отметили. И вот теперь Рёхэй приглашал его сам. Это было подозрительно. Однако вне зависимости от того, крылся ли в этом деле подвох или нет, он все равно должен был принять приглашение. Никто не говорил, что его работа будет безопасной, с гарантиями на каждом повороте, поэтому следовало закрыть глаза на свои страхи и сделать еще один шаг. * Вечером Рин пришла поговорить. Она еще не умылась, но уже была одета в свой обычный домашний костюмчик и шлепала босыми ножками по полу. Соквон подумал, что с тех пор, как уехал Цукаса, девочки перестали надевать носки, потому что теперь некому было следить за ними. – Зачем приходил папа? – спросила Рин, стоя в дверях. – Иди сюда, – хлопая по постели, позвал ее Соквон. – В следующий раз, если тебе нужно будет поговорить, ты должна сказать мне об этом. Мы пойдем и поговорим в гостиной. – В гостиной сейчас Бин, – сообщила Рин. – И няня. – А тебе нужно поговорить именно сейчас? – Да. Зачем папа приходил? Соквон подумал, что с большим удовольствием сообщил бы клиентам о задержке заказа или отмене договора, чем беседовал бы сейчас с родной племянницей. – А если я не скажу? – спросил он, взяв ее за лодыжки и подтягивая к себе. Рин проехалась на попе по скользкому покрывалу, и ее лицо оказалось значительно ближе. – Не скажешь? Ее голос звучал так, словно она не верила, что Соквон мог действительно не сказать. – Конечно. Это взрослые дела, – ответил он. – Тогда я сама скажу. Я не поеду жить к папе, – прямо сказала Рин. Да уж, дипломатией тут и не пахло, но зато была полная ясность. – Никто и не собирается вас отправлять, – сказал Соквон. – Это просто глупо. Ваш дом теперь здесь. – А чьи мы больше – папины или твои? – опять расстреливая его своей прямотой, спросила Рин. – Ты сказал, что мы твои. – Конечно, – кивнул Соквон. – Сейчас вы больше мои. Неправильно было говорить это, но Соквон именно так и думал, и не считал, что мог обмануть ее. Рин почувствовала бы фальшь, и это могло все испортить. – Почему? – Потому что я отвечаю за вас, – честно ответил Соквон. – Это как? – Я забочусь о том, чтобы вы жили нормально. Так получилось. – А раньше мы были тебе не нужны? Раньше мы были папины. И мамины. А ниисан? Мы и его тоже? А наш кто-нибудь есть? Наверное, эти вопросы распирали ее голову изнутри уже долгое время, раз она сорвалась и начала задавать их без передышки. Возможно, Соквон вообще выражался неправильно, и не стоило говорить ей «потому что вы мои», поскольку теперь у нее складывалось какое-то странное представление о семейных отношениях. Но по своему опыту из детства Соквон понимал, что ребенку всегда хочется принадлежать чему-то или кому-то – быть привязанным к определенному месту. Ребенку нужно прийти, закрыть за собой дверь и сказать: «Это мой дом». Или указать на человека и сказать: «Это мой папа». Каждый маленький ребенок должен чувствовать, что за ним стоит кто-то сильный и имеется что-то незыблемое. Иначе пропадает уверенность в себе. С возрастом каждый учится воспринимать себя не контексте того, что имеет, а, руководствуясь тем, что может сам, но до этого нужно еще дорасти. – Раньше… раньше я думал, что вы можете жить и без меня. Я думал, что мама и папа – это те люди, которые вам нужны. Но потом ваш папа – мой старший хён – решил, что теперь вам будет лучше со мной. – А ты нас не хотел? – уточнила Рин. – Если бы папа так не сказал, ты бы оставил нас там? Соквон вздохнул и замолчал, чувствуя давление ее внимательного взгляда. Стоило втолковать ей, что не со всеми можно говорить настолько прямо, но конкретно в данный момент ему следовало переключиться на самое начало, чтобы объяснить ей хотя бы основную картину. Несмотря на то, что Рин выражала свои мысли довольно просто, она вполне могла понять сложные мысли – те, которые он должен был ей изложить. Он взял ее крохотную мягкую ладошку и почувствовал, что ее руки были холодными и влажными – Рин очень нервничала. Как еще у нее живот не разболелся. – Рин-а, когда дети рождаются, они всегда остаются с мамой и папой. Так происходит всегда. И так остается до тех пор, пока дети не становятся большими. Потом они могут уже жить сами. Так должно было быть и с вами – вы должны были жить с мамой и папой. Но иногда случается так, что мама и папа не могут позаботиться о детях. Тогда дети должны жить в другом месте, где за ними смогут присматривать. Знаешь, что произошло с вами? – Нет. – Ваш папа понял, что они с мамой не могут заботиться о вас. Не потому что не хотят, а просто не могут. – Почему? – Это ты у него спроси, – не подумав, ляпнул Соквон, но сразу же испугался и даже почувствовал, как по спине побежал холодок. – Господи, Рин-а, не задавай сразу столько вопросов. На самом деле папа просто понял, что они с мамой не совсем здоровы. Когда человек болеет, он должен заботиться о себе или кто-то другой должен заботиться о нем. Больной человек не может присматривать за кем-то другим, потому что ему самому нужна помощь. Поэтому папа попросил меня забрать вас. – Тогда мы были тебе не нужны, – кивнула Рин, утверждая, а не спрашивая. – Я всегда очень хорошо к вам относился, но не думал, что смогу позаботиться о вас. Вы были нужны мне, но мне было страшно, что я что-то испорчу. Нам повезло, у нас есть ниисан, который многое знает и умеет, и который сразу вас полюбил. Поэтому сначала вы были только с ним. Прошло время, и я понял, что тоже могу дать вам то, что вам нужно – не все, но многое. Тогда я еще понял, что тоже вам нужен. Потому что важно, чтобы все было вот так: – Соквон сжал ее руку, и она ответила тем же. – Вот так правильно, видишь? Я держу тебя, и ты держишь меня. – Ты мне нужен, – правильно понимая суть его слов, сказала Рин. – Я же пришла. А мама с папой выздоровеют? Соквон подгреб ее к себе, обхватив свободной рукой и поднимая на свои колени. – Если ты хочешь узнать, отправляю ли я вас к ним, если они будут здоровы – нет. Не отдам. Рин удовлетворенно кивнула и притихла, прижавшись к нему, уткнувшись лбом в его плечо и спрятав лицо. Она все еще держала его за руку, и Соквон почувствовал, что его ладонь даже вспотела. Физически это было не очень приятно, но сейчас он точно знал, что не следовало отпускать ее. Нужно было держать ее столько, сколько она этого хотела. Через некоторое время Рин расслабила пальцы, но так и продолжила держаться за него. Соквон подумал, что ее, наверное, давно не обнимали. Возможно, с тех самых пор, как уехал Цукаса. – А ниисан когда вернется? – Я даже сам не знаю. Поскорее бы уже. Вообще-то, когда ушел Чонвон, Соквон думал, что у него не осталось совсем никаких сил, потому что разговор со старшим братом вымотал его, но сейчас он понял, что тогда чувствовал себя еще вполне нормально. Все, что осталось после беседы с Чонвоном, пришла и забрала Рин. Рин была настоящим грабителем. Маленьким, настойчивым и прямо выражавшим свои мысли грабителем. Когда няня забрала ее, чтобы искупать перед сном, Соквон откинулся на подушку и уже по привычке уставился в потолок. – Вот бы ты позвонил мне с хорошими новостями, – прошептал он, обращаясь к Цукасе, которого здесь не было. – Позови меня на свидание, принцесса, иначе я прилечу в Токио сам или просто все здесь разнесу.