Охоты соколиной веселей

Дорога домой показалась бесконечной. Цукаса смотрел на спину Сынмина, держа при этом руку прижатой к карману, в котором до сих пор лежала упаковка нитроглицерина. Конечно, она могла пригодиться кому-нибудь еще, но оставить ее у Шу не представлялось возможным, потому что она могла легко ее потерять. Когда Цукаса зашел к ней напоследок, она крепко спала, и он поцеловал ее в лоб, прежде чем уйти из подвала. Сынмин ни о чем не спрашивал, и по его виду нельзя было сказать, что он вообще заметил что-то неладное. Это было вполне в его характере – соблюдать рабочие рамки даже в самых нестандартных ситуациях. – Слушай, – решив заговорить первым, позвал его Цукаса, – ты не заметил у парней ничего необычного? У тех, которые в подвале. – Если только совсем немного, – ответил Сынмин. – И что именно? – Ничего, что могло бы указывать на человечность. Они просто нервничали, что у них отняли телефоны. – Понятно. И чего я ожидал? – Цукаса усмехнулся и повернулся к окну, продолжая: – Как ты думаешь, для них это привычное дело – вот так людей убивать? Без оружия. Просто… мучить до смерти. Сынмин вздохнул, и Цукаса заметил, что он сбросил скорость. Наверное, хотел поговорить до возвращения домой – там их дожидался Соквон, и при нем общаться не получалось. – Думаю, они проделывали такое несколько раз, – сказал Сынмин, остановившись на светофоре. – Для них это редкое, но не удивительное и точно не уникальное событие. – А был кто-то, похожий на человека, не принимавшего участие? – Эбихара, – ответил Сынмин, и Цукаса даже не удивился этому ответу. – Только Эбихара? – Только он. – Что ты о нем думаешь, кстати? О нем в целом. Мы с тобой еще не успели толком поговорить после Хоккайдо, но все равно хотелось бы узнать. Удалось поближе с ним познакомиться? Сынмин кивнул, медленно мазнув взглядом по зеркалу заднего вида и возвращаясь к дороге. В нем было что-то успокаивающее – что-то вселявшее уверенность и чувство защищенности. Даже если Сынмин был воспитан как убийца, в нем не ощущалось жестокости. Он не был похож на Донхо, а скорее просто напоминал его в своей внешней флегматичности. Цукаса еще ни разу не видел Сынмина в деле, но не сомневался, что в опасной ситуации он мог раскрыться с совсем другой стороны. – Насколько это возможно, мы с ним сблизились. Эбихара неразговорчив и осторожен, и постоянно наблюдает за нами обоими. Он скрытен от природы, и поэтому не делает ничего, что могло бы его выдать. Кажется, он служит младшему сыну Маэда с самого детства, потому что знает заранее, когда тот может разозлиться или что-то потребовать. – Если бы тебе пришлось с ним бороться, тяжело было бы одолеть его? – спросил Цукаса, возвращая взгляд к Сынмину. – Это было бы неприятно. – Он хотя бы поздоровался с тобой в подвале сегодня вечером? Вы все-таки почти двое суток вместе проработали. – Да, – коротко ответил Сынмин. – Еще я хотел бы кое-что сказать… в будущем воздержитесь от взглядов на чужие телефоны или ненужные фотографии. Ваше эмоциональное равновесие – почти половина нашего успеха. – Сегодня было опасно, да? – опуская голову, спросил Цукаса. – Было заметно? – Было близко, – ответил Сынмин. – Вряд ли Маэда заметил, но я бы не хотел, чтобы вы еще когда-либо так рисковали. Говорить с Сынмином было приятно вне зависимости от времени и обстоятельств. С тех пор, как они оказались на Хоккайдо, они еще ни разу не играли в сёги, и Цукаса даже скучал по этим медленным и вдумчивым партиям, когда они могли обмениваться мыслями в перерывах между ходами. Соквон встретил их почти у порога – почему-то он еще не переоделся и все еще был в парадной рубашке. Правда, выглядел он слегка помято. Цукаса не сомневался, что он наблюдал за ними с момента, как они вышли из машины, которую просто оставили во дворе – ему удалось заметить Соквона у окна, пока Сынмин парковал машину. Между ними почти не было секретов – между ними троими. Цукаса всегда находился под присмотром Сынмина, даже дверь в ванную не запирал, если собирался принять душ или сходить в туалет. Соквон отлично знал это, но все равно предпочел не задавать вопросов при Сынмине и дождаться, пока Цукаса пройдет в спальню. На часах было слегка за полночь. – Что случилось? – закрывая за собой дверь, спросил Соквон. – В него опять кидали дротики? – Случилось… мне напомнили, почему я здесь. Случайно, конечно, получилось, но было эффективно. Соквон уселся на кровать и стал наблюдать за тем, как Цукаса расслаблял галстук и снимал его через голову, не распуская узел. – С Шу что-то сделали? – Не только с ней, – кивая и прикусывая верхнюю губу, сказал Цукаса, усаживаясь рядом с ним. – Убили Мио. Я ее никогда не видел. До сегодняшнего дня. – Они при тебе это сделали? – встрепенулся Соквон, поворачиваясь к нему и глядя вмиг изменившимися глазами. – Нет, но я видел кое-что. Фотографии с телефонов. Они… Маэда Дзиро сказал им наказать ее. Не представляю, за что. Может быть, она отказалась ехать к кому-то. Они перестарались, и Мио умерла. Но после такого ей лучше было не жить, конечно. Воспоминания – такая вещь… неприятная. Он многое помнил и сам, и до сих пор думал, что лучше было иметь память послабее – ни к чему возвращаться к прошедшим моментам, если в этом нет смысла. – Я понимаю, это тяжело, и прозвучит нечеловечески жестоко, – тихо начал Соквон, – но я не хочу, чтобы ты вмешивался в их дела. – Я и не собирался, – ответил Цукаса, поворачиваясь к нему и слабо улыбаясь. – Кто сказал тебе, что я решил вмешаться? – Ты сказал, что тебе напомнили, зачем ты здесь. – Чтобы с Наоко никогда не произошло подобное, – пояснил Цукаса. – Иногда я теряюсь и начинаю забывать, зачем вообще мы ввязались во все это. Иногда я думаю, что зря согласился, и вообще, зря показался Мориномия – кажется, будто лучше было просто жить с тобой и не дергаться. Но сегодня я вспомнил, что не один, и что за мной есть люди, которых я люблю, но не могу защищать постоянно. Мама и Наоко живут в Японии, и рано или поздно клан узнал бы о них. Лучше было решить все дела заранее. Глядя на эти фотографии, я подумал, что лучше дам с собой это сделать, чем позволю, чтобы это случилось с Наоко. Потому что в их мире такое происходит постоянно. Соквон взял его за руку и очень внимательно посмотрел в его глаза. – Ты и сам все знаешь, – сказал он почти шепотом. – Это происходит каждый раз, когда нужно на кого-то надавить. Нидаймэ предпочитает не пользоваться такими методами воздействия, но это не значит, что он этого не делает совсем. Я знаю далеко не все, но даже того, что мне известно, достаточно. Порой я думаю, что напрасно не смог отказать ему, когда он бросил первый намек – вспоминая ту ночь, когда сказал тебе, что у нас нет выбора, я начинаю себя ненавидеть. Но ты прав, мы оба знаем, зачем пошли на это дело. Чтобы положить конец неопределенности и взять с нидаймэ слово – клятву о невмешательстве в нашу дальнейшую жизнь. – Если честно, – накрывая его руку другой ладонью, признался Цукаса, – я и подумать не мог, что все зайдет так далеко. Думал, с меня совсем нечего взять, и, увидев меня, они поймут, что я пустой. Что у меня? Ни денег, ни состояния, ни связей. Я не должен был их заинтересовать. Убедившись в том, что я ничем им не угрожаю, они должны были забыть обо мне. Но эти Маэда затеяли отщепление от клана, и вот что получилось. И сейчас я ненавижу их как никогда сильно. Как и весь клан в целом. Наверное, он бы продолжил говорить и сказал, как сильно ему хотелось бросить все и вернуться, как он соскучился по детям, которым сегодня не успел позвонить. Позже он обязательно пожалел бы о своей слабости, потому что с самого раннего детства Цукаса ненавидел себя в такие моменты – если жаловался или плакал. Он привык переносить все неприятности молча, анализируя ситуацию и принимая происходящее. Он верил, что так можно было уменьшить свою злость – мыслить продуктивно и не возвращаться к тому, что находится вне зоны досягаемости. Так что, возможно, телефонный звонок пришелся как раз кстати – он не успел продолжить и сказать что-то лишнее. Пришлось даже подняться с постели, чтобы достать телефон из кармана брюк и ответить. Звонил Маэда Рёхэй. – Прошу прощения за беспокойство, – вежливо извинился он. – Все в порядке, – ответил Цукаса, чувствуя на своей шее дыхание Соквона, поднявшегося с постели и вставшего за его спиной. – Я еще не спал. – За прекрасный вечер я вас уже поблагодарил, а теперь звоню, чтобы спросить, как вы себя чувствуете. В ответ на мои расспросы Дзиро рассказал, что вас все-таки коснулись события, произошедшие не так давно в борделе, которым он управляет. Приношу извинения. Как я понял, мой младший брат этого не делал. – Все хорошо, – сказал Цукаса, поворачиваясь и сталкиваясь к Соквоном, подошедшим настолько близко, что пришлось выставить ладонь, чтобы не прилипнуть к его груди. – Я совсем не считаю, что за это нужно извиняться. Он закрыл микрофон и одними губами сказал, глядя на Соквона: «Отойди». Соквон приподнял брови и, воспользовавшись тем, что задерживавшая его ладонь исчезла, подошел еще ближе, теперь уже соприкасаясь с его грудью, и Цукаса нахмурился, отходя подальше. – Но если начистоту, то я звоню, чтобы извиниться не за плохой сервис, – сказал Рёхэй. – Я звоню, чтобы заверить вас в том, что ваши слова приняты к сведению. Дзиро может выглядеть как человек, не подчиняющийся никому и ничему, но на самом деле он отлично осознает, где проходят границы. – Я понял, спасибо, – ответил Цукаса, стараясь отойти подальше от Соквона и обходя постель, но слыша позади тяжелые шаги. Хотелось скорее завершить разговор, потому что Соквон отставать явно не собирался. Рёхэй продержал его у телефона еще минут пять, расспрашивая о самочувствии и настроении. Он обладал странным и неприятным талантом говорить свободно, но без особого смысла – держаться вежливо, но расходовать чужое время на пустые слова. Цукаса переставил телефон так, чтобы он находился подальше от Соквона, но тот, в конце концов, разозлившись, взял его за плечи и развернул к себе, прижимаясь щекой к его щеке и уже просто самым наглым образом подслушивая разговор. На один миг Цукасе показалось, что Рёхэй на том конце не закруглял разговор, потому что чувствовал присутствие другого человека и хотел удостовериться в правдивости этого ощущения. В конце Рёхэй заверил его, что в казино все было совсем по-другому, и Цукаса прикрыл глаза, горячо желая, чтобы этот разговор, наконец, завершился. Когда последние слова были произнесены, и всем пожелали спокойной ночи, он провел пальцем по экрану и сразу же его заблокировал. Соквон все еще стоял вплотную к нему и держал его за одно плечо, как будто он мог куда-то убежать. – Отпусти, – устало попросил Цукаса, указывая глазами на свое плечо. – Этот Рёхэй свихнулся на тебе, – сказал Соквон, сжимая его еще крепче, так что Цукаса поморщился от боли и взял его за запястье, чтобы снять с себя его руку. – Не удивлюсь, если он дрочил, пока вы разговаривали. Зачем ты ему отвечаешь? – А что я должен сделать? – с большим трудом отцепляя от себя его руку и возвращаясь к кровати чтобы усесться, спросил Цукаса. – Чего ты хочешь от меня? Он позвонил, и я должен был ответить. – За полночь. Разговоры на ночь – это не деловые беседы, даже если их пытаются выдать за таковые. Никто не обсуждает дела ночью. – Ну и что? Что я могу с этим сделать? – Не брать трубку. – Что?! Цукаса повернулся к Соквону, еще стоявшему там, где он его оставил – получалось, что у окна. – Не брать трубку, – повторил Соквон, глядя на него вполне серьезно. – Это еще почему? Потому что тебе что-то показалось? – Мне не показалось. А тебе почему ничего не кажется? Ты какой-то беззаботный, если я все правильно понимаю. Ты не видел, как он смотрел на тебя? Ну, вот и конечная станция. Этот визит Соквона должен был закончиться чем-то подобным. Поэтому Цукаса и не хотел, чтобы Соквон приезжал и смотрел на Рёхэя. У него и так было полно проблем, и бороться с чьей-то ревностью хотелось сейчас меньше всего. – Глазами, – ответил Цукаса. – Как и все обычные люди смотрят. Если бы ты видел, как он рассматривал шрамы, то вломился бы в дом и схватил его за волосы. – Скорее, я раздавил бы его яйца, – ответил Соквон, продолжая стоять спиной к окну. – Ты совсем ничего не понимаешь? – Я понимаю, что мне нужно поехать в его казино в самом ближайшем будущем, и параноидальные настроения мне сейчас точно ни к чему. И еще я думаю, что ты преувеличиваешь. Мне неприятно его внимание, но я не вижу в его взглядах то, что видишь ты. Я не тупой и могу отличить интерес от… – Здесь что-то не так, – прервал его Соквон. – Я не люблю выражение «пожирать глазами», но именно это и происходило в ресторане, а потом он еще и позвонил тебе. С чего бы это? Ты красивый, и у тебя хорошие манеры, но сколько таких Маэда видит каждый день… Тут должно быть что-то большее. С чего его так накрыло? – А тебя с чего накрыло? – почти со злостью бросил Цукаса. – С чего ты сам ко мне прилип, так что даже перетряс всю «Форзицию», чтобы найти на меня фальшивый компромат и притащил свою задницу ко мне домой? Этого я тоже не понимаю. Соквон, наконец, отмер и подошел к нему, усевшись на пол перед ним и положив руки на его колени. Он поднял лицо так, что теперь Цукаса смотрел прямо на него, когда опускал голову, и спрятать взгляд было можно, только подняв лицо или закрыв глаза. – В первый раз я сразу трахнул тебя. Я смотрел на тебя спящего, я целовал тебя везде, где мне хотелось. За первую ночь я осмотрел тебя везде, где тебя родная мать не видела, и нашел тебя восхитительным во всех этих местах. И иногда мне страшно от мысли, что я мог видеть тебя просто официантом и пропустить в ту ночь свою жизнь, даже не заметив. Представь, ты ходил бы мимо с подносами, раскладывал бы стаканы и тарелки, а я посмотрел бы на тебя и подумал: «неплохо бы его трахнуть», а потом вернулся бы к своим ребятам. – Нормально было бы, – только чтобы позлить его, сказал Цукаса. – То, о чем ты не знаешь, не может тебе навредить. Соквон сжал его колени, и он опять сморщил нос, раздражаясь. – Но Маэда Рёхэй видел тебя только вскользь, можно сказать. Он наверняка даже шрамы твои рассмотреть как следует не успел – ты ведь очень быстро одеваешься. Чтобы вот так свихнуться, ему нужно что-то побольше. Все-таки Соквон был молодым человеком – без зрелости и цинизма, делавших других менее восприимчивыми. Цукаса смотрел на Соквона сверху, отмечая блеск в его глазах, и думая, что этот Рёхэй здорово его подставил – теперь, когда кто-то другой увидел в нем что-то интересное, Соквон начнет опять к нему приглядываться. Чисто из жадности, которой в нем и так больше положенного, Соквон начнет цепляться взглядом за все, что выступает над поверхностью, чтобы понять, откуда взялся интерес Маэда Рёхэя. И как бы от этого исследования Соквон не сдвинулся в левую сторону. – Маэда Рёхэй может оказаться нездоровым человеком, – сказал Цукаса, стараясь направить Соквона в прямое русло. – Как и его брат Дзиро. Они оба могут кормить в своих головах ад, подбрасывая в огонь новенькие трупы каждую неделю. Я же говорил, что Дзиро подкладывает Лао под разных уродов, но сам не спит с ним? Это тоже отклонение. – Мне похрен, что там с Дзиро и Лао. Прости, конечно, но даже если бы я знал их лично, мне все еще было бы похрен. Это тебе вечно чужие дела нужны – чтобы все были нормальные и счастливые. Я-то понимаю, что это невозможно. Мир – авгиевы конюшни, которые не вычистить, только если не смыть к чертям вторым всемирным потопом. Так что в данный момент меня интересует только твое будущее, и то, что этот Рёхэй посягает на мое. – Я – твое? – сдерживаясь, чтобы не засмеяться, спросил Цукаса. – Твое? – А чье? – опасно вкрадчивым голосом уточнил Соквон. – Свое собственное, блять. – Я не свой собственный и ты не свой собственный, понятно? – усаживаясь удобнее и перекладывая руки под его колени, прошипел Соквон. – И никогда не говори таких вещей. – Каких? Что я не твой? – Сам же знаешь. Соквон схватил его под коленями и потянул вниз, и Цукаса съехал так быстро, что не успел зацепиться за покрывало – пришлось сползти по краю постели и приземлиться на его колени. – Сука этот Рёхэй… звонит он тебе блять, извинения приносит. Вежливый какой, блять, надо же… – Знаешь, учился бы ты от меня лучше другим словам, – заметил Цукаса. – А то это «блять» звучит что-то уж очень часто от тебя. – Что ему нужно от тебя? – расстегивая его рубашку с каким-то деловитым видом, больше себе под нос, чем внятно в голос, спросил Соквон. – Почему он съехал? Он такой неосторожный, прямо по краю ходит, а с этим звонком совсем через границу перешел. Что это такое? Это какой-то фетиш или что-то в этом духе. Он что-то видит в тебе – за что-то цепляется. Нечто редкое, нечто особенное. Может, даже комплекс факторов и признаков. Он по-хозяйски вытянул рубашку из его штанов и принялся водить пальцами по его ключицам и груди, обводя шрамы и заглядывая за кромку майки. – Знаешь, ты сейчас выглядишь как Наоко, когда ей еще года не было. Мама ее грудью кормила, и иногда, если забывала вовремя об этом позаботиться, Наоко вот так же делала – все расстегивала и задирала, как попало, чтобы самой грудь взять, раз мама не кормит. Соквон посмотрел на него, и его длинные ресницы дрогнули. Цукаса отвлекся на его серьезный и прямой взгляд, и даже не понял, когда он переместил одну руку вниз – он даже вздрогнул всем телом, когда Соквон провел ладонью по его члену через ткань брюк, а потом соскользнул между ногами ниже, двигая ладонь вглубь, чтобы обхватить его снизу. – А теперь похож я на Наоко? – Теперь меньше, – ответил Цукаса. – Но я вынужден сказать, что сегодня бесполезен. Увиденное напрочь отбило желание заниматься чем-то вроде секса. И в ближайшую неделю я точно будут непригоден для таких вот развлечений. – Да ты просто сам меня провоцируешь, – медленно убирая руку, сказал Соквон. – Я, вообще-то, так и подумал, что у тебя будет настолько негативное впечатление. Ты просто здоровый человек. Не то, что я. – А что с тобой? – улыбаясь и ерзая, чтобы найти более удобное положение, спросил Цукаса. Соквон наклонился вперед и уперся лбом в его плечо. – Я все равно хотел тебя после того, что увидел, – очень глухо и тихо сказал он. – Все равно очень хотел, хотя и знал, что произошло. – Это нормально, почему же… ненормально реагировать как я. Слишком я… тяжело это переживаю что-то. Хорошо еще, лично с ней знаком не был… просто, как подумаю… Звонок Рёхэя, препирательства с Соквоном – все это немного отвлекло его, но сейчас, когда эмоциональная часть разговора исчерпала себя, память Цукасы вновь возвращалась к тем кадрам, что он увидел на столе. Он сомневался, что мог бы когда-нибудь забыть о них или привыкнуть к ним. Мио была просто девушкой из подвала – незнакомой для него девушкой, лица которой он не видел до недавнего времени. Однако картинки с ее телом отпечатались так глубоко в его сознании, что теперь он, наверное, запомнил ее на всю жизнь. Как работают полицейские – следователи, занимающиеся делами об убийствах и пытках? Как спят по ночам патологоанатомы? Наверное, это дар свыше – уметь относиться к подобным вещам проще. – Если бы ты увидел это, наверное, тоже потерял бы аппетит на ближайшие дни, – запуская пальцы в волосы Соквона, прошептал он. Он обнял Соквона другой рукой, обвивая его плечи и прижимаясь к нему, и в этот момент почувствовал, как тело под его ладонью слегка расслабилось. Как будто Соквон выдохнул. Что это было? Облегчение? Этот вопрос не давал ему покоя даже в душе – Цукаса намыливал спину Соквона и думал, что это была за странная реакция. Возможно, в этом моменте и вправду было что-то особенное, а может быть, он просто думал о пустом, чтобы хоть как-то отвлечь себя от дурных мыслей. Он не стал ужинать и только попил воды, да и то с большим трудом. Идиотское художественное воображение тревожило его с другой стороны, и он даже не мог нормально сосредоточиться на реакции Соквона, потому что в его мысли постоянно врезались осколками увиденные картинки – один кадр он увидел четко, а второй и третий кусочками, потому что телефоны лежали вразброс, наползая друг на друга углами. Простившись с надеждой нормально поспать, Цукаса решил дождаться утра, лежа рядом с Соквоном, но тот тоже не мог успокоиться. Это был замкнутый круг – не спал Цукаса, не смыкал глаз и Соквон. Они лежали в постели, и их волосы успели высохнуть, но ни один из них так и не уснул, хотя оба прекрасно знали, что в десять утра у Соквона был вылет. Цукаса пытался предположить, который шел час, и когда этот вопрос всплыл в очередной раз, Соквон рядом с ним вздохнул и поднялся с постели, нашаривая телефон. – Половина третьего, – сообщил он, возвращая телефон на тумбочку. – Проще уже и не ложиться. Ну, что ж… сам виноват. – Не сочти меня занозой в заднице, – не поднимая головы с подушки и разглядывая размытое в темноте пятно люстры, сказал Цукаса. – Но что ты имел в виду, когда сказал, что все равно хотел меня, даже когда что-то увидел.? – Только то, что сказал, – ответил Соквон. Эти уклончивые слова только убедили Цукасу в том, что он не зря обратил внимание на этот момент. Соквон действительно сболтнул лишнего, и потом расслабился, когда подумал, что Цукаса пропустил это мимо ушей. – Что именно ты увидел? – пошел дальше Цукаса, думая, что теперь точно следовало удовлетворить свое любопытство. В глубине души он уже и сам знал ответ. Он знал, что Им Хиёль оставлял сувениры как какой-то серийный убийца – Соквон как-то обмолвился о хранившемся на него компромате, и Цукаса сделал выводы. Так что, скорее всего, Соквон уже видел сцены, подобные той, которую он заметил на экранах телефонов вчерашним вечером. Но все-таки… что конкретно это было? – Пока ты был без сознания Им Хиёль или Ким Чольсу – кто-то из них, я до сих пор не знаю точно, кто именно – прислал мне файл с записью. Цукаса поднялся с постели, защищая себя и Соквона от собственной неадекватной реакции – в самых худших предположениях лучше было удостоверяться в сидячем положении. – Что за запись? – С тобой. Я все видел. Верхний слой сознания категорически отказался воспринимать эту информацию, и Цукаса зачем-то продолжил давить. – Все? Соквон вздохнул и потер лицо ладонями. – Да, все. С момента, как он внес тебя в комнату и вплоть до того, как его выволокли из-за начавшегося пожара. – То есть… Цукаса довольно медленно переваривал эти слова, хотя их и так было не очень много. Соквон повернулся к нему, и даже в темноте его взгляд резанул такой болью, что сомнений больше не оставалось. Он действительно имел это в виду – он отсмотрел несколько часов записи, на которой… Воспоминания нахлынули так, словно их целью было раздавить Цукасу, раскатав его по постели тонким слоем. Он отвел взгляд к окну, делая глубокий вдох, чтобы не сорваться и не начать кричать. Не возмущаться или ругаться – просто кричать. Потому что ему все еще было больно. И насколько же больно было Соквону? – Ты посмотрел все? – спросил он через несколько минут. – Да, – ответил Соквон. – Я все посмотрел. Я не хотел, чтобы ты знал, но если ты сам сейчас спросил напрямую, то выбора просто нет. В общем, как обычно. Да, в этом был весь Соквон – он мог молчать о каких-то вещах до прямого вопроса. Если Цукаса начинал разговор, Соквон никогда не лгал ему. – Встань и иди в другую спальню, – сказал Цукаса, глядя на свои накрытые одеялом ноги. – Я не смогу смотреть на тебя некоторое время. – Цукаса, – поворачиваясь к нему, твердо начал Соквон, – ты ведь не винишь меня в этом? В том, что произошло… – Да ты идиот! Нет, я тебя не виню. Не в этом. Только не в этом. Но я злюсь, я пиздец злюсь сейчас! Ты видел… зачем ты смотрел? Зачем ты смотрел, как он… Если до этого Цукаса еще слегка не понимал своего гнева, который теперь приходилось сдерживать просто титаническими усилиями, то собственные последние слова все расставили по местам. То, что еще не мог осилить разум, постепенно стало проясняться. Соквон видел, как Им Хиёль трахал его. Видел эти поцелуи, от которых до сих пор порой горели его губы, когда он просыпался посреди ночи от кошмаров – он не мог вспомнить их содержания, но по своим ощущениям догадывался, что все они были связаны с той ночью. Соквон видел, как он лежал, ничего не делая и никак не защищаясь, как он позволил этому человеку делать просто омерзительные вещи. Он видел, он все видел! – Зачем ты это посмотрел? Как ты это пережил? Вторым потоком его ощущений был страх за самого Соквона – этот дурак поставил под удар собственный рассудок, когда несколько часов смотрел на это уродство. Если бы Цукаса увидел, что хотя бы сотую часть всего этого сделали с Соквоном, он бы, наверное, точно сошел с ума. Он даже не хотел думать о таком. А этот дурак смотрел несколько часов. – Я не мог иначе, – ответил Соквон. – Ты должен меня понять. – Ты смотрел, как кто-то блять трахал меня, ты видел это… Я поверить не могу! Чувство унижения было почти таким же сильным, как и страх за любимого человека – оба этих ощущения тянули его в разные стороны, и их было слишком много. – Свали отсюда, я не хочу тебя видеть, – прошептал он, сжимая одеяло в кулаках. – Съебись нахуй, я серьезно. Наверное, его вид действительно был до крайности угрожающим – Соквон поднялся и вышел из спальни, больше ничего не добавляя. Это было естественно – что воспоминания навалились одной плитой и стали мелькать тонкими кадрами, расслаиваясь в целый фильм. Цукаса не мог остановить этот поток и просто сидел, открывая и закрывая глаза, но больше не видя ни собственных рук, ни ног, ни одеяла. Ничего настоящего. Что видел Соквон? Как Им Хиёль целовал его лоб, щеки и губы, как шептал ему разные вещи и обещал быть нежным. Как он разомкнул его челюсти, чтобы протолкнуть палец внутрь и смочить его слюной, но, в конце концов, забыл, зачем ему это вообще было нужно – ему понравилось трогать язык и внутреннюю сторону щек, и он буквально поимел своими пальцами его рот, прежде чем поцеловать. Цукаса содрогался от этих воспоминаний, но больше не мог их сдержать, и они кружили вокруг него, осыпаясь мелкими осколками и продолжая склеиваться в новые и новые картинки. Им Хиёль не был сильным или физически развитым, но эта тварь была до крайности выносливой – он мог держаться столько, сколько даже Соквону было не под силу. Или просто Цукаса так хотел, чтобы первый раз скорее закончился, что секунды казались ему часами. Но если бы… если бы он знал, что эта мразь возьмет его и во второй и в третий раз, и с каждым разом будет держаться все дольше. Если бы знал, то не надеялся бы на избавление. Да, были эти угрозы прижечь сигаретой зрачок, когда Им Хиёль придерживал пальцем его веко, и, глядя в его глаза, выпускал дым, обещая затушить тлеющий огонек в его глазу. Были эти порезы, от которых теперь пощипывал каждый шрам. Были эти просто чудовищные эксперименты с уретеральным катетером, но о них Цукаса мало что помнил – когда ему ввели возбуждающий препарат, он на какое-то время просто отключился. Позже доктор сказал, что это было нормально. И было отрезание пальца, которое даже не с первого раза удалось – когда Им Хиёль понял, что перерубить сустав будет непросто и стал искать другое место для среза, Цукаса думал, что сойдет с ума от боли. Он никому не говорил, что палец отрезали не с первого раза, что Им Хиёлю пришлось звать на помощь своего телохранителя, чтобы довести начатое до конца. Цукаса хранил все это при себе и даже от самого себя, но теперь оказалось, что Соквон все это время делал то же самое – хранил эти воспоминания. Но черт с ними – с этими пальцами, порезами, ожогами и игрушками… черт с ними. Соквон видел, как кто-то другой трахал его. Он не просто узнал об этом от врача – не просто услышал или прочел в отчете, он видел своими глазами, как Им Хиёль держал его под коленом, как целовал в шею, как толкался в него, каждый раз задерживаясь внутри чуть дольше, чем нужно. Цукаса плохо помнил второй и третий раз, потому что сознание то уходило, то приходило, но первый раз врезался в его память по шагам, он помнил каждый удар собственного сердца, потому что только так он мог понимать, что все еще оставался живым. И злость, что почти сгубила его в момент, когда эта тварь содрогнулась над ним в оргазме, до сих пор порой делала его глухим и слепым. Иногда он замирал с кистью или карандашом в руке, боясь продолжать рисовать, чтобы не вывести на бумаге или холсте то, что видели его глаза. То, что порой оживало в его голове. Им Хиёлю нравилось делать это. Он понравился Им Хиёлю. Первый раз был просто демонстрацией своей силы и актом унижения, но второй и третий – это была простая похоть. Это и убивало. Он даже не знал, сколько часов все это длилось, и никогда не интересовался этим – это казалось неважным, потому что он был уверен, что никто, даже Фредди не вникал в подробности. Когда он был маленьким, Наоко сбил велосипед. Он не видел этого, просто услышал уже в больнице, когда приехал из школы не домой, а сразу туда – мама позвонила к директору и попросила передать, чтобы он не удивлялся пустому дому и закрытому кафе. «Ушиб ребер и перелом руки». Даже в младших классах он прекрасно понимал, что такое ушиб ребер и перелом. Драгоценный человечек, которого он любил и оберегал, пережил такое – ее сбил с ног неосторожный велосипедист, и нужно было благодарить бога, что он еще не проехался по ней, но… но Цукаса никого не благодарил – он злился и почти плакал от этой злости. Наоко было больно, и он все пытался представить, каково это – идти по дороге, а потом вдруг упасть от сильного толчка. Как это происходило? Что она почувствовала? Упала ли она на живот или на спину? Простых слов тоже могло хватить, чтобы доставить боль. Но Соквон не ограничился простыми словами, услышанными от доктора – нет, он пошел дальше и все посмотрел. Зачем он сделал это? Зачем он влез в это дерьмо, которое, как Цукаса полагал, оставалось только его делом? А ведь он еще радовался, что о некоторых вещах Соквон ничего не мог знать – о так и не осуществленных угрозах, об алой помаде, которой красили его губы, о сотнях поцелуев, которыми Им Хиёль покрыл самые неглубокие порезы. Каким же он был идиотом. Соквон все знал – он все увидел и пережил вместе с ним. Зачем он умножил эту боль? Получается, у Соквона тоже все это время были кошмары? Он тоже страдал, но Цукаса даже не старался ему помочь, потому что просто не знал об этом. Вот с чем связаны его странные перепады настроения? Вот почему он так нервничал, когда услышал о том, что Маэда Рёхэй заинтересовался шрамами? Он поэтому до сих пор плачет по ночам, когда берет его изуродованную ладонь в свою руку и думает, что Цукаса спит и ничего не знает? Соквону все это время так больно, так невыносимо больно, но никто не может и не хочет ему помочь. Потому что это тайна – что он посмотрел запись. Никому и в голову не приходит, что ему нужна помощь. Цукаса пытался проглотить вставший в горле ком, но не сумел. Слезы сами полились по щекам, и он стирал их тыльной стороной ладоней, вдыхая и выдыхая ртом и раздирая горло прохладным ночным воздухом. Вдох за вдохом он постепенно успокаивал себя, глотая слезы и стараясь не всхлипывать. Нужно было собраться. Не он один страдал все это время. И, наверное, нужно было торопиться, потому что он опять потерял счет времени, а Соквон сидел там в другой комнате и думал непонятно о чем, но точно ни о чем хорошем. Цукаса сделал еще несколько вдохов, подгоняя себя и глядя в одну точку, чтобы хоть немного сфокусироваться. Когда дрожь в теле слегка унялась, и он понял, что мог подняться на ноги, он слез с кровати и пошел искать Соквона. Тот сидел в ближайшей спальне, держа идеально прямую спину в позе лотоса и глядя на дверь. Цукаса вошел и закрыл ее за собой, чтобы не особенно доставать Сынмина, хотя они со своей ходьбой уже наверняка успели его разбудить. – Ты теперь будешь меня ненавидеть? – спросил Соквон, медленно поворачиваясь к нему. Цукаса уселся напротив него. – Нет, я люблю тебя еще сильнее, – сказал он в ответ, прежде чем положить руки на его колени. – Но ты не должен был этого делать. Или должен был рассказать. – Когда ты говоришь мне «съебись нахуй» у моей сущности отнимается одна реинкарнация, до того больно, – ответил Соквон. – Я боялся этих слов и поэтому молчал. Но ты все-таки докопался до истины. Хотя, я и не скрывался особо, но… я не хотел, чтобы ты знал. Я думал, что это унизит тебя – не то, что я посмотрел, не сам факт, а знание этого факта. Что оно принесет тебе чувство унижения. – Так и получилось, – кивнул Цукаса. – Но сильнее этого унижения другая боль. Ты ведь страдал все это время? С виду на твоих руках десять здоровых пальцев, но на самом деле их столько же, сколько у меня. Тебе тоже отрезали палец в ту ночь. Ты же… Соквон взял его за руки чуть выше локтей и потянул к себе, пересаживаясь так, чтобы можно было обняться. – Это правда, – прошептал Соквон, перекладывая руки на его спину и подтягивая еще ближе. Цукасе пришлось развернуться к нему полностью и перекинуть ноги через его бедра, чтобы почти обхватить его ими, иначе сидеть просто не получалось. – Я хотел этого, и ни о чем не жалею. Я хочу носить эти шрамы с тобой, хочу жить без пальца, хочу хранить эту память. Потому что это делает нас ближе. – Это неправильно. Та ночь должна была остаться только моей. – Только твоими должны быть какие-то другие воспоминания – приятные. – Нельзя так, – как можно мягче сказал Цукаса. – Если бы речь шла только о побоях и пытках, тогда все в порядке. Но ты же видел все. Ты позволил ему еще и изнасиловать себя. Зачем? У меня не было выбора, а у тебя он был. – Не было у меня выбора, как ты не понимаешь? – Не понимаю. Не понимаю я, зачем ты умножил эту боль на себя? – Чтобы знать тебя нового, когда ты проснешься, – обнимая его крепче, сказал Соквон. – Чтобы знать все и не задавать вопросов. Чтобы не остановиться никогда и мстить до конца. И чтобы сейчас не спускать никому и ничего, если кто-то тянет к тебе руки. Цукаса обнял его за плечи и подвинулся еще ближе, почти усаживаясь на его бедра. «Насколько же сильно ты любишь меня? Я хочу отвечать тебе тем же, но не знаю, дано ли мне любить так сильно. Умею ли я и способен ли научиться? Я хочу любить тебя так же сильно». Он думал, что если бы был внимательнее, то понял бы, что за все это время Соквон действительно ни разу не прикоснулся к нему так, чтобы пробудить ненужные воспоминания. Он не произнес ни одного лишнего слова, которое вернуло бы его к той ночи. Соквон жил так, как будто знал, чего нужно было избегать, как будто пережил то же самое – потому что действительно знал и пережил то же самое. Нет. Соквону было больнее, намного больнее – потому что это произошло не с ним, а с тем, кого он любил. Он смотрел запись, понимая, что уже ничего не мог изменить и нанося себе незаживающие раны, но не остановился. Цукаса немного отстранился от него, заглядывая в его лицо. – Ты мой. Наверное, он сказал это впервые с момента их знакомства. Соквон затаил дыхание на пару секунд, моргнул, а потом поцеловал его в губы несколько раз, взяв его лицо в ладони и держа так крепко, как будто в очередной раз голова Цукасы могла просто исчезнуть из его рук. – Если он тронет тебя, я его своими руками убью, попомни мои слова, – прошептал Соквон, закончив с поцелуями и просто прижавшись к его лбу своим. Теперь Цукаса в этом не сомневался.