Охоты соколиной веселей

Пообедать удалось уже в офисе – Соквон приземлился еще до полудня, и сразу поехал на работу, чтобы нигде особенно не задерживаться и не отвлекаться. В обед он позвонил няне Еын и спросил, как обстояли дела у детей, а также поинтересовался, не стоило ли ему забрать кого-нибудь из них домой. Няня Еын ответила, что Арым и Бина заберут телохранители, а за Рин она успевала заехать сама, но если у него было время и желание, он мог сходить за Арым, потому что она в последнее время пребывала в каком-то задумчивом состоянии. Конечно, после сложного разговора с Цукасой и бессонной ночи в целом Соквон не особенно горел желанием вести откровенные беседы со старшей племянницей, но делать было нечего. Фредди с любопытством поглядывал на него до конца рабочего дня, а в пятом часу зашел в его кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Соквон оторвался от бумаг и указал ему взглядом на пепельницу, которую хранил для него на полке одного из шкафов. – Я читаю одну и ту же строку в третий раз, пора сделать перерыв, – вздохнул он, наблюдая за тем, как Фредди открывал створку и ставил пепельницу на подоконник. – Или вообще уже закончить. Сейчас ты докуришь, и я, наверное, уйду. Фредди расстегнул пиджак и вынул из внутреннего кармана серебряный портсигар – подарок Цукасы на его прошедший день рождения. Соквон тогда очень удивился, но возражать не стал. Все-таки когда-то Фредди помог Цукасе сбежать в Японию и не выдавал его аж целых несколько месяцев, а потом еще держал с ним связь, когда умерли родители Соквона. Но что еще важнее – между Цукасой и Фредди тоже была та последняя ночь «Форзиции». И, пожалуй, в ту ночь Фредди сделал гораздо больше, чем должен был. – Как там дела? – спросил Фредди. – В Японии. – Нормально, – ответил Соквон. – Много подозрительно нового. Фредди кивнул и сделал затяжку. Соквону все еще нравилось, как он курил – в этом было что-то зачаровывавшее, потому что Фредди выглядел расслабленно, но без искуственности. В привычных движениях, выполнявшихся не на автомате, а с легкостью и предвкушением чего-то приятного была своя неповторимая прелесть. – Цукаса в порядке? – продолжил Фредди, свободно выпуская ленивый густой дым. – В относительном, – сказал Соквон. – И откуда тебе столько известно о моих делах? – Я ловлю корешки всех твоих билетов, – улыбнулся Фредди. – Даже если ты не просишь, я все равно это делаю. Кто-то же должен тебе помогать с этими делами – календарь твоих перелетов всегда пополняется новыми данными, если ты, конечно, летаешь. Правда, мне известно не очень многое, так что не переживай. Твой брат звонил. Если бы Соквон знал его чуть хуже, он бы подумал, что над ним издевались – только Фредди мог для начала попросить не переживать и сразу же влепить новость о звонке брата. Вне зависимости от того, был ли это Чонвон или Кансок, ничего хорошего от такого звонка ждать не приходилось. – Который из двух? – складывая папки и отодвигая их от себя, спросил Соквон. – Старший. Интересовался, скоро ли ты прилетишь. – Мы договорились с ним, что нуна посмотрит на детей. Фредди все еще не знал подробностей смерти Джунхвана и никогда не пытался спросить, почему в семье произошли такие радикальные перемены. Однажды он сказал, что маленькие дети не дают Соквону выйти из семьи, и это было правдой. До похорон Джунхвана Соквон был уверен, что уйдет из бизнеса и оборвет основные контакты с братьями, но дети многое изменили – они ворвались в его жизнь и связали его с обоими братьями навечно. Глупо было сопротивляться этому – даже сейчас, когда прошло много времени, Соквон не сомневался в верности принятого решения. Дети могли жить только с ним – ни с одним из старших братьев оставлять их было нельзя. – Как она? – поинтересовался Фредди. – Только не говори, что по сыну тоскует. Его также не посвящали в детали всех этих дел с лечением Даён, но сейчас Соквон подумал, что скрывать было особо нечего. Для матери, потерявшей ребенка, такое было простительным – до предела опечалиться утратой и обратиться за помощью к специалистам. – Почему это? – спросил Соквон. – Я не знаю, о чем она думает, но, может, и тоскует. – Она угробила последнего из детей, вызвав выкидыш, – напомнил Фредди. – И она ненавидит своих детей в целом. Я не удивлюсь, если она была рада, что ее старший сын умер. Прямота Фредди была его силой и слабостью одновременно. А его проницательность была и угрозой и защитой – тоже одновременно. Он каким-то удивительным образом умудрялся обращать достоинства в недостатки и наоборот. – Рада она не была, – ответил Соквон. – Но эти дети вышли из ее утробы, так что я должен уважать ее желание их видеть. – Ну, да, – кивнул Фредди, вдавливая сигарету в пепельницу. – Справедливо. У твоего брата был такой голос… мне показалось, что он хочет на тебя надавить. Я тут подумал… а пацан-то в семье один остался. Маленький. Это все не мои дела, но я просто делюсь мыслями. А то если что-то действительно начнется, будет некрасиво, что я сам себе подумал, а тебе ничего не сказал. – Полагаешь, они могут захотеть вернуть его? Это была здравая мысль, и Соквон даже удивился, что не подумал об этом раньше. – Полагаю, да, – закрывая окно и отходя вглубь кабинета, вздохнул Фредди. – И юридически они имеют на это право. Нужно подумать об этом. Такую тяжбу тебе не выиграть, конечно, только если ты не знаешь какой-нибудь грязный секрет, чтобы их шантажировать. Я вижу, ты очень привязался к детям, даже их фото в бумажнике носишь. Это здорово, кто спорит, но ты и сам признаешь права родных родителей. Не настоящих, а просто родных. – Спасибо, что поделился, – поднимаясь из-за стола, поблагодарил его Соквон. – Есть, о чем подумать. И чем больше он думал, тем больше интересного видел в ситуации. Он допускал, что Чонвон всегда питал надежду на возвращение Бина – не всех детей, а его одного. Это было объяснимо, потому что семье нужен наследник. К тому же, если бы он воспитывал единственного наследника семьи, тогда Кансок был бы вынужден с ним считаться, а сейчас это было бы весьма кстати – Чонвон сильно сдал позиции. Но если еще месяц назад это казалось невозможным, то теперь, когда Даён пришла в состояние, когда уже хотела видеть детей, Чонвон мог стать активнее. В этом определенно был смысл. Чонвон и Кансок всегда недооценивали Фредди, полагая, что он, как американец, мало чего понимал. Они полагали, что Пейдж был глуп и непроницателен, и при нем можно было следить за словами, но не за тоном или взглядами. Между тем, и Соквон, и Цукаса придерживались другого мнения – они оба понимали, что Фредди был очень цепким и вытягивал из каждой беседы максимум полезных ресурсов, исследуя как словесные, так и невербальные слои. Именно поэтому с ним было так удобно работать – он не только много чего понимал, но еще и умел сортировать информацию. Ему не нужно было указывать, о чем разрешалось говорить, и о чем стоило молчать. Подъезжая к садику, Соквон встряхнулся и даже решил зайти в магазин неподалеку, чтобы отвлечься от мыслей. После столь долгой разлуки следовало встретиться с Арым, глядя на нее нормальными, а не сердитыми или фальшивыми глазами. Арым явно удивилась, когда увидела его, но не стала задавать вопросов. Она не показала ни радости, ни разочарования, и прошла к машине в полном спокойствии, как будто никакого отъезда в Японию не было. – А где телохранитель Шин? – спросила она, уже с заднего сидения и раскладывая рядом с собой свои сумочки и вещи. Иногда Соквон называл ее шмоточницей – разумеется, строго про себя. Арым носила в садик по миллиону сумок и пакетиков, и еще ни разу ничего не забыла – она, наверное, даже пересчитывала свои вещички перед тем, как вернуться домой. Еще она могла намотать на себя два шарфа и взять запасную шапочку. Это было сложно и необъяснимо, а еще неприкосновенно – на любые вопросы о целесообразности всех этих предметов она отвечала, что они ей нужны и точка. – Телохранитель Шин сегодня остался с другими, – сказал Соквон. На самом деле они только называли их телохранителями – Шин Ганмо и Юн Седжон работали в охране дома, но иногда возили детей и няню куда-нибудь, если это было нужно. Они имели профессиональные навыки защиты людей, и в целом могли работать телохранителями, но Соквон предпочитал не приставлять к детям вооруженную охрану, чтобы не привлекать лишнего внимания. К тому же, не такими они были и богатыми, чтобы на их жизнь мог кто-то всерьез покуситься. Кроме родных родителей, к сожалению. – Кажется, няня Еын в него влюбилась, – сказала Арым, отворачиваясь к окну. – Вот как? – улыбнулся Соквон, наблюдая за ней через зеркало главного вида. – Да, – просто ответила она. – А откуда ты знаешь, что такое влюбиться? – Пфф… все вокруг постоянно это делают. Судя по ее тону, она не очень-то жаловала все эти сердечные дела. Соквон сделал вдох поглубже, чтобы не рассмеяться от ее серьезного вида, и продолжил: – И как ты поняла, что няня влюбилась? – Ну… она всегда смотрит на него. – А он? – Телохранитель Шин ни на кого не смотрит подолгу, – как-то очень серьезно ответила Арым. – Ему же нельзя. – А может, няня Еын и на телохранителя Юн тоже смотрит, – предположил Соквон. – Что тогда? – Да не смотрит она на него, – отмахнулась Арым. – Но я это просто так сказала. Это не секрет, я никого не выдала. Я сказала няне Еын, что она влюбилась, а она меня отругала. Это что – плохо? Любить человека, мне кажется, совсем не плохо. Но, видимо, Арым осталась при своем мнении, даже несмотря на то, что ее отругали. – Любить в целом неплохо, – согласился Соквон. – Но иногда нужно знать меру. – Как самчон? – Самчон только ищет, где у него мера находится, – рассмеялся Соквон. – Но я обязательно научусь. Я ведь тоже влюблен, правильно? – Ага, – кивнула Арым. – Ниисан тоже. Он теперь звонит на неправильное молоко. Почему-то он запутался, и в какой-то раз позвонил не через день, а сразу. Два дня подряд. – Но самое главное, что он звонит, да? – улыбнулся Соквон. – Конечно. А самчону он звонит отдельно? – Да. У нас с ниисаном много общих дел, о которых вам знать не обязательно. Арым опять кивнула, молча соглашаясь, и Соквон даже задумался, знала ли она, что он наблюдал через зеркало заднего вида или просто кивнула сама себе. Еще он думал, встретят ли остальные их дома или им придется ждать, пока они вернутся с няней и телохранителем. Получилось что-то среднее – Бин был дома и встретил их у порога, а Рин следовало дождаться. Бин смотрел на Соквона некоторое время, а потом все-таки подошел, чтобы обнять. Соквон никогда не отталкивал их, но все-таки обниматься они к нему еще не приходили. Тем более, Бин, которого до некоторых пор даже Арым пыталась брать на руки, и он был заласкан настолько, что няня Еын начала опасаться, что он так и не научиться нормально ходить своими ножками. Правда, сейчас он был уже совсем большим и самостоятельным. Соквон обнял его и поднял на руки – ему это позволялось. Бин рассмеялся и крепко сцепил руки за его шеей. – Где ты был? – спросил он, все еще держа подбородок на его плече и не собираясь спускаться. – Уезжал по делам, – ответил Соквон. – Я рад, что вернулся. – Ужинать будешь с нами или опять уедешь? – спросил Бин, немного отстраняясь и заглядывая ему в лицо. У Бина была потрясающая детская логика, понять которую было очень тяжело. С чего он взял, что Соквон должен был уехать? – Ужинать будем вместе, – сказал Соквон. Бин радостно засучил ногами, а потом засобирался слезать, так что пришлось его отпустить. В этот момент со двора донесся звук открывавшихся ворот – приехала последняя машина с телохранителем Юн и Рин. Арым взяла Бина за руку и повела в ванную, и Рин, между тем, ворвалась через парадную дверь. Ее широко раскрытые любопытные глаза сразу же отыскали Соквона и остановились на нем. – Привет, – присаживаясь на корточки, улыбнулся Соквон. Увидев, что он опустился, Рин побежала к нему и обняла за шею почти так же, как Бин – даже немного крепче и горячее. Она даже взвизгнула от нахлынувших эмоций, и в этот момент Соквон вдруг ощутил разом нечто очень большое – что-то огромное, повергнувшее его в трепет. Ответственность. Это простое и открытое движение – горячее детское тело, прижавшееся к нему так крепко и доверчиво, сказало, что Рин отдавала свою жизнь ему, как взрослому человеку. Конечно, Цукаса получил этот груз даже раньше, но сейчас Рин позволяла себе довериться еще одному человеку, полагаясь на него, ожидая от него чего-то и вкладывая в это ожидание какую-то вполне обоснованную со своей точки зрения веру. – Как дела? – спросил Соквон, поднимая ее и слегка раскачиваясь. – Хорошо, – ответила Рин. – А твои? – У меня тоже. – Ты больше не уедешь? – Не сейчас. Может быть, позже. Но я обязательно вернусь домой. Он не помнил в своей жизни подобного – чтобы он ждал кого-то или боялся потерять кого-то из родителей. В его жизни они присутствовали всегда, даже в моменты, когда ему хотелось, чтобы они исчезли. Он никогда не сомневался в них и знал, что вне зависимости от его поступков, желаний и решений, родители всегда будут влиять на его жизнь, пусть и издалека. Поэтому Соквон не очень понимал желание детей видеть его или Цукасу постоянно, потому что сам он вырос вдали от родителей, но никогда не чувствовал недостатка в их присутствии. Возможно, дети так остро реагировали на разлуку с взрослыми, потому что однажды уже потеряли эту твердую почву – переехали в чужой дом без предупреждения. А может быть, дело было совсем в другом – например, в том, что они изначально не ощущали себя нужными кому-то, и теперь боялись к этому вернуться. Им как будто было необходимо удостоверяться в том, что взрослый человек все еще хотел быть с ними. Он решил все-таки побеседовать с доктором Сон на эту тему – постараться узнать, что происходило, и как следовало вести себя. Решив, Соквон не откладывал дела в долгий ящик – только если ему требовалось время на составление плана или избавление от сомнений. В этот раз он не сомневался, поэтому позвонил доктору Сон уже после ужина, когда дети расселись в гостиной вокруг стола со своими играми. Доктор Сон удивилась его звонку, но согласилась принять уже через два дня – у нее был загруженный график работы, и она даже обедала как бы вскользь, между приемами. Зато у Чонвона и Даён не было особых планов – они позвонили ему ближе к вечеру, используя громкую связь, чтобы можно было говорить вдвоем сразу. Соквон попросил у них немного времени и назначил встречу так, чтобы успеть поговорить с доктором Сон. Помимо дел семейных были и другие, связанные с бизнесом, и ими тоже следовало заняться. Осенью, во время подготовки к выполнению этого задания от Мориномия, он начал собирать деньги, формируя отдельный фонд на непредвиденные обстоятельства, но позже приостановил этот процесс, поскольку его отвлекли другие дела. К тому же, до некоторых пор работа Цукасы в Японии проходила без лишних сложностей, но уже сейчас становилось ясно, что дальше все могло резко измениться – буквально в один момент. Поэтому Соквон решил, что должен был собрать максимальную сумму и держать ее в боевой готовности, чтобы воспользоваться в любой момент. Рёхэй казался сильным противником изначально, и не только потому что он родился на той же земле, что и Цукаса и поэтому мог лучше его понимать – просто сейчас у Рёхэя было больше возможностей. Еще в день первой встречи Цукасы с Мориномия и Исидой Соквон подумал о своей уязвимости, о чем и рассказал в откровенном разговоре. Это раньше он был младшим сыном семьи, державшей руку на пульсе туристического бизнеса страны, и любой его косяк не только могли, но и были обязаны прикрыть старшие. Разумеется, за ошибку или неправильное решение ему досталось бы внутри семьи от отца и братьев, но за пределами концерна Соквона защищали бы все представители Ю, потому что он был одним из наследников и держал самую главную часть бизнеса. Отчасти поэтому он и решился присвоить себе Цукасу – по крайней мере, попытаться сделать это. В глубине души он всегда знал, что его преступление не дойдет до общественности, и предпринимательская репутация не пострадает – отец нашел бы способ скрыть любые его дела от полиции, если бы обнаружился факт шантажа и фабрикации видеоматериалов. Он скрывал свой интерес с Цукасе и все связанные с ним дела из личных интересов, поскольку относился к Цукасе особым образом, а не потому что боялся наказания. Сейчас все было совершенно по-другому. Никто не стал бы прикрывать его спину, если бы что-то случилось – между ним и братьями была проведена граница. К тому же, если Чонвон хотел вернуть Бина или даже всех детей, то его не стало бы заботить банкротство младшего брата. Это было жестоко и маловероятно, но, как и прежде, Соквон не решался довериться братьям на личной плоскости. Если бы Чонвон захотел забрать Бина, Кансок бы поддержал это решение – они оба видели в ребенке будущего наследника и руководителя. Девочек при этом могли бы всучить на воспитание нанятым специалистам или даже Пёнхи – она стала старше и формально могла принять такую ответственность. Значит, с возможными будущими трудностями ему предстояло справляться самостоятельно. Если раньше в его распоряжении были связи, деньги и авторитет семьи, то теперь все это уменьшилось в несколько раз. Он сам сделал этот выбор, поскольку между ним и Кансоком были эти несколько часов в «Форзиции», которые он никогда не собирался забывать. У него не было сожалений, но были здравые ожидания. Точнее, отсутствие ожиданий. Поэтому после увиденного в Японии Соквон твердо решил продолжить формирование денежного резерва для непредвиденных обстоятельств. Сейчас он не мог предположить, на что могли понадобиться деньги, но это было и не нужно. Будущее оказалось непрогнозируемой массой событий, менявшейся по мере приближения и перехода в состояние «настоящего». Он был не в том состоянии, когда сумел бы выложить нужную сумму сразу же, по первому требованию, и это пугало. Уже после ужина и целого часа, проведенного в гостиной с детьми – Соквон не участвовал в их играх, а просто сидел и занимался своими делами за ноутбуком – наконец, наступило время разговора с Цукасой. Он позвонил сам, не дожидаясь, пока это сделает Цукаса – день показался Соквону бесконечным и наполненным самыми разными мыслями, которыми следовало немедленно поделиться. Цукаса ответил сразу, и Соквон ощутил приятное тепло в груди – его ждали, ему были рады. – Как возвращение? – спросил Цукаса, после чего, судя по звуку, сделал глоток какого-то напитка. Предположительно молока. – Все нормально. Дети… почему-то были рады меня видеть. Я не могу привыкнуть к их доверию, это что-то непонятное для меня – откуда оно взялось, и по каким причинам оно может вырасти и окрепнуть или исчезнуть, как будто и не появлялось. От этого становится страшно. Цукаса засмеялся. – Я тоже этого не понимаю. Просто поступай во имя их блага, и тогда они будут верить тебе. Ну, и держи их в курсе важных событий, если это не вредно для них. Соквон подумал, что стоило как-нибудь рассказать о догадках Фредди насчет планов Чонвона, но этот разговор не хотелось омрачать ничем подобным. – Маэда звонил тебе? – Какой из них? – Любой, – ответил Соквон. – Но Маэда Дзиро интересует меня значительно меньше, если у него есть китаец, на которого он дрочит в свободное время. Смех Цукасы стал громче. – Да, старший звонил сегодня после обеда. Стоит приготовиться к тому, что его звонки станут ежедневными. Он уверенный в себе человек с какой-то целью. Мне кажется, что ты был прав – у него какое-то странное желание влезть в мою жизнь, и я не знаю, с чем оно связано. – А мне вот не кажется, я даже уверен в этом, – укладываясь на постель поверх покрывала, сказал Соквон. – И что он говорил? – Я записал разговор. Хочешь его послушать? Могу отправить файл на почту. Вот и пригодится по-настоящему эта почта в теневом сегменте сети? Соквон перевернулся набок и закрыл глаза. – Конечно. Можешь записывать каждый раз? – Могу. У тебя будет время слушать все это? Сегодня разговор вытянул аж десять минут. Боюсь, дальше будет больше. – Что?! – Соквон мигом открыл глаза и уселся. – О чем можно говорить десять минут с человеком, которого знаешь меньше месяца? Даже наши с тобой беседы столько не длятся! – Я не помню, о чем мы говорили, это было действительно долго, – ответил Цукаса. – Но ты же сможешь все сам услышать, так что только наберись терпения. Соквон слез с кровати и уселся на пол возле тумбочки, чтобы отпереть ее специальным ключом – за дверцей хранился ноутбук, купленный специально для связи. Вынув его и положив на кровать, он сразу же подключился и загрузил почту. – Маньяк этот Рёхэй, – процедил он, со злостью наблюдая за загрузкой файла. – Я хочу слышать и знать все, что он тебе говорит. Жаль, что я в казино не могу с тобой пойти, и вообще… Я бы его своими руками убил. – Я знаю, что ты можешь, – довольно мягко ответил Цукаса. – Но не горячись, пожалуйста. Мне от этого не легче, а только труднее становится. – Прости, – вздохнул Соквон, открывая папку с загруженным файлом и указывая в его названии текущую дату, чтобы позже было проще его найти. – Все в порядке. Просто не нервничай именно сейчас, потому что, кто знает, что будет дальше. Твои нервы тебе еще пригодятся, а впереди могут быть и более неприятные дела. До этого Цукаса не распространялся о своих предположениях – он даже не говорил, были ли у него какие-то предчувствия касательно завершения всей это японской операции. Сейчас Соквон ощутил, что Цукаса подошел к какому-то рубежу, за которым шли большие перемены. Цукаса был встревожен – что-то в разговоре с Рёхэем его насторожило. Поболтав еще немного, они попрощались, и Соквон тут же запустил запись письма, предварительно воткнув в ноутбук наушники. Он просто сгорал от нетерпения. Запись стартовала уже после приветствия – наверное, Цукаса не сразу решился запустить программу. Ему наверняка было неприятно писать разговор с другим человеком – сохранять что-то личное, чтобы позже показать кому-то другому. Вообще, при обычных обстоятельствах это было бы не очень красиво – вот так демонстрировать личную беседу кому-то со стороны, но здесь речь шла о его жизни и безопасности в целом, так что Соквон был только рад, что Цукаса решил переступить через себя и свой огромный свод внутренних правил. Голос Рёхэя звучал как-то расслабленно – не так, как прошлой ночью. Рёхэй: … обязательно позвоните мне с парковки. Цукаса: Конечно. Спасибо вам. Рёхэй: Я надеюсь, этот визит положит начало нашему общению без учета вашего сотрудничества с Дзиро. Признаюсь, меня немного озадачивает, что мы с вами познакомились только благодаря моему младшему брату. Цукаса: Это не имеет значения, самое главное, теперь мы знакомы. Рёхэй: Все-таки я не люблю зависеть от него. У вас есть младшие братья? Цукаса: Нет. Рёхэй: Но вы все же понимаете гордость старшего брата, верно? Старшему брату не пристало просить помощи, если только ситуация не выходит за пределы его контроля, либо не связана с вопросами жизни и смерти. Вы ведь понимаете это? Цукаса: Да, вполне. Рёхэй: Есть также вопросы, значение которых известно только мне, а остальные оценивают ситуацию иначе. В таком случае я должен поступать так, как считают верным окружающие. Цукаса: Это может быть обременительно. Рёхэй: Так и есть. Но с другой стороны, это позволяет многое скрыть. Цукаса: Я не вполне понимаю предмет разговора, прошу прощения. Рёхэй: Это я должен извиниться за свои слова. Я возлагаю некоторые надежды на нашу встречу, и хочу сказать об этом именно сейчас. Цукаса: Сделаю все возможное, чтобы ваши надежды оправдались. С этого момента Рёхэй повел беседу в стандартном направлении – вежливо и слегка отстраненно. Его голос опять изменился и зазвучал как-то холоднее, хотя когда они говорили о старших и младших братьях и общественных нормах, он говорил мягко и будто вкрадчиво. Соквон переслушал этот фрагмент несколько раз, с каждым следующим прогоном понимая, что Рёхэй клонил к какому-то определенному маячку – к чему-то конкретному. Он даже подвел разговор к желаемому объекту, но в последний момент свернул. Он пытался манипулировать Цукасой – показать ему лишь тень чего-то интригующего, а после скрыться. Именно это желание захватить и удержать внимание, добившись какого-то эмоционального эффекта, и пугало. Хотел ли Рёхэй вызвать нетерпение и предвкушение, чтобы Цукаса ждал встречи в казино так же сильно, как и он сам? Или его целью было запугивание? А может, и все сразу. Создавалось ощущение, что Рёхэй оплетал разговор какими-то нитями, расставляя едва заметные намеки то там, то здесь, и умело выстраивая русло беседы так, чтобы держать Цукасу в напряжении. Он явно хотел подавить Цукасу или подчинить его себе, и если намерение запугать и заинтриговать было вполне себе осознанным, то желание подчинить могло быть и подсознательным – оно было связано с его глубинными побуждениями. Теперь в Маэда Рёхэе начинала ощущаться сила, о которой Соквон поначалу и не подозревал. Что-то темное и опасное, не имевшее отношения к преступному миру, в котором он родился и вырос – что-то врожденное или взращенное не внешней средой, а внутренними семейными процессами или чем-то вроде. Каким-то образом Цукаса коснулся этого слоя его сущности, и теперь Рёхэй не мог успокоиться. Вместе с ним не мог успокоиться и Соквон.