Охоты соколиной веселей

Если все это еще не было кризисом, то Соквон боялся представить, что вообще в таком случае можно было назвать крутым пике в ходе этого дела. Когда Цукаса рассказал о «случайном выстреле» Соквон только ценой неимоверных усилий сохранил относительное спокойствие. Еще интереснее был тот факт, что Цукаса попросил не говорить об этом с Исидой и вообще сделать вид, что ничего не происходило. – Это ничего не изменит, – пояснил он. – К тому же, я сам ему обо всем сообщу. Не хочется давить на него и ябедничать. – Ябедничать? – удивился Соквон, захлопывая ноутбук и начиная ходить по комнате из угла в угол. – Ябедничать, значит… но это не то слово, которое подходит к данной ситуации. Тебя пытались убить, и если бы не Сынмин, то сейчас… да я даже представлять не хочу, что могло произойти! И эти люди, которых я оставил для наблюдения за подвалом – они абсолютно бесполезны! Какой от них толк, если они не могут узнать, когда подвальные якудза решат тебя убить?! – Можешь их уволить, – предложил Цукаса. – Я об этом подумаю. Сейчас речь о тебе и твоей безопасности. Ты ведь понимаешь, что это нельзя так оставить? – Понимаю. Дзиро и не оставит. Я думаю, Като будет убит, да и вообще всем, кто был в подвале, достанется. Они прокололись по всем пунктам – даже кресло, рядом с которым меня пытались подстрелить, было пустым. Да и вообще вся так часть зала, в которой я находился в тот момент, пустовала. Они так неприкрыто сгрудились в противоположном углу, чтобы никого не задела эта «случайная» пуля, что теперь и сомнений нет. Наверняка думали, что все получится. – Убить, значит, решили, – прошептал Соквон. – Это не связано с Рёхэем, это точно. Рёхэй не хочет твоей смерти, ему нужно что-то большее, и это тоже просто невозможно перенести. – Я вот тоже думаю, зачем Дзиро понадобилось меня убивать. Это похоже на личную инициативу. Ну, знаешь, типа я ему мешаю или он просто видит во мне какую-то опасность. Не самую большую. Соквон сделал несколько глубоких вдохов. С Цукасой так было всегда – или жизнь в полной тишине на грани однообразия или остросюжетная драма с выстрелами, похищениями и заговорами. Причем сам Цукаса вообще никак ко всему не относился – в его голосе даже не было злости, когда он рассказывал о попытке убийства. – Знаешь, что меня в тебе бесит? – спросил Соквон, открывая окно и усаживаясь на подоконник. – Прямо неимоверно бесит, так и врезал бы прямо сейчас. – Не знаю, скажи, интересно же, – явно улыбаясь на том конце провода, попросил Цукаса. – Вот сейчас еще больше бесит. Ты там улыбаешься, да? – Нет. – Улыбаешься, я знаю! – А зачем спрашиваешь, если знаешь? – Вот если бы ты рядом стоял, я бы тебя, либо отпиздил бы, либо трахнул. – Да не стал бы ты меня пиздить, – уверенно заявил Цукаса. – Это исключено. Ты можешь только думать об этом, да и то редко и недолго. – Да чего ты, блять, добиваешься? Меня злит то, что ты такой спокойный! Ты в подвале хотя бы разозлился, хотя бы показал, что не собираешься пускать все на самотек? Человек, с которым якудза будут считаться, своими руками там убил бы пару человек. Взял бы у Сынмина пистолет и выстрелил в парочку. Просто для острастки. – В подвале… ты представляешь, какой там звук от выстрела, когда это делают в подвале? Ни у кого не было с собой глушителя, так что представь, какая музыка звучала. И воняло так, что тошнило, – ответил Цукаса. – Сынмин там и так достаточно пострелял. И потом, зачем я буду убивать людей, если Дзиро и так их накажет за неисполнение его приказа? Ему же еще оправдываться и извиняться пришлось. – Когда Сынмина ранили дротиками, ты там им сцену, наверное, устроил, да? Ну-ка, расскажи, как ты с ними беседовал, чтобы в Сынмина больше не бросали всякой фигней, мне любопытно. – Это была не сцена, я просто спросил. – А когда стреляли в тебя, ты просто принял извинения, как будто поверил, и ушел потихоньку, да?! Соквон даже расстегнул пару пуговиц домашней рубашки. До чего же Цукаса мог быть беспечным – в это даже верилось с трудом. – Но я не мог закатить истерику, только потому, что в меня выстрелили, – сказал Цукаса. – А какой повод достоин твоей истерики? – спросил Соквон. – В какой ситуации ваше величество может выйти из себя? Ты еще и высокомерная зараза, ты знал об этом? – Конечно, знал, – согласился Цукаса. – Это ты только сейчас делаешь открытие, а я сам всегда знал, что высокомерная сволочь. Но что поделать, я уже стар, чтобы меняться. На самом деле… ну, что я мог сделать? В кино самые крутые гангстеры всегда спокойно встречают опасность, шутят с киллерами и курят на пороге смерти, разве нет? – Хватит меня бесить. Ты действительно вот так просто ушел, даже не потребовав наказания для Като и остальных? – Так и ушел. Не могу я угрожать и строить из себя того, кем не являюсь. У меня и так имя ненастоящее. И потом, я слишком устал, чтобы делать там что-то. Возможно, я слишком полагаюсь на Сынмина, но я даже не боялся. Сынмин так быстро все сделал, что я даже испугаться не успел, а когда до меня дошло, что там происходило, бояться было уже поздно – проблему решили. Соквон был слишком зол, чтобы сразу обдумывать все слова Цукасы, но буквально через несколько секунд в его голове всплыла мысль о крутых гангстерах из кино, сохраняющих спокойствие в любой ситуации. Что-то в этом было. – Ладно, я погорячился, – дослушав Цукасу, сказал он. – Не стал бы я тебя колотить за то, что ты такой спокойный. – А как насчет трахнуть? Конечно, как он упустит повод постебаться. – Для этого не нужен специальный повод, – ответил Соквон, улыбаясь и даже сам удивляясь этому. – Может быть, ты правильно сделал, что сохранил спокойствие и просто ушел. Это в любом случае достойное поведение. Но внутренне ты должен был разозлиться и захотеть их прикончить, понятно? Нельзя плевать на себя. – Я не плюю, – мягко заверил его Цукаса. – Я очень люблю свою жизнь и не хочу умирать. Скажу честно, в тот момент я и сам не понял, почему не разозлился. Наверное, потому что я уже ничему не удивляюсь – в подвале происходят вещи и похуже. Значительно хуже. – Вот как мы поступим, – немного успокоившись, сказал Соквон. – Вот что мы сделаем… я убью тех людей, что покушались на тебя. Сынмин назовет мне имена, и не смей нам мешать. Дзиро может позаботиться о том, чтобы они просто не попадались вам на глаза, но при этом не наказать их. Я этого не допущу. Так будет правильнее – убрать тех, кто хотел тебя убить. – Им наплевать на меня, – уже более серьезным голосом возразил Цукаса. – Като вряд ли питает ко мне ненависть или хотя бы неприязнь. Убить меня хотел именно Дзиро, раз уж он даже вышел из своей комнаты, чтобы удостовериться в том, что его приказ исполнен. Ты не можешь наказать их за то, что они просто исполняли приказ. – Эти же люди не так давно убили Мио, – напомнил ему Соквон. – Так что я не говорю об избиении младенцев, я говорю о необходимых мерах. Когда они нанимались к Дзиро, они предполагали, что умрут. – Мио… да, ты прав. Ты прав, они убили ее. Это плохие люди, и мне все равно, чем закончится их жизнь, но я не хочу, чтобы ты влезал во все это. Пожалуйста, не делай ничего опасного. Соквон прислонился спиной к створке и немного помолчал. – Мы должны показать им, что нельзя посягать на твою жизнь. Дзиро должен знать, что это наказуемо. – Если убить тех, кто стрелял в меня или готовился это сделать, Дзиро может заинтересоваться мной, – сказал Цукаса. – Он точно поймет, что я связан с какими-то сильными и опасными людьми, и начнет искать информацию точно так же, как его брат, хоть и по другим причинам. Зачем так рисковать? Я просто хочу закончить здесь работу и вернуться домой. – Чтобы ты вернулся, мы должны сделать это. Твоя промежуточная личность уже готова. – Промежуточная? Пришлось признаться: – Я подготовил запасную личность – буферную между Мидзуки Цукасой и Кэндзаки Нацумэ. Мы вставим ее между настоящим и фальшивым именем, чтобы Рёхэй и любой человек, которому захочется узнать тебя поближе, нашел ее вместо настоящей, и тогда… – Подожди-ка, – уже совсем серьезно прервал его Цукаса. – И давно ты этим занимаешься? – Чуть больше недели. Все готово, ты не должен переживать. Я отправлю тебе документы и историю, как только мы обсудим все дела с Исидой – он должен решить все формальные вопросы и незаметно связать буферную личность с Кэндзаки Нацумэ. – Так у меня теперь будет два фальшивых имени? У меня начнется диссоциативное расстройство, – засмеялся Цукаса, хотя смешно ему явно не было. – И как еще меня будут звать? – Кэндзаки Цукаса. Это для твоей безопасности, принцесса. Все это для тебя, понимаешь? – Понимаю, – согласился Цукаса. – А почему такое имя? Практически родное. Соквон прижал ладонь к стеклу, совсем не чувствуя холода. Лицо горело, а руки были ледяными. – Это больная тема, и ты сразу по ней бьешь, – прошептал он. – Жестока же моя принцесса. – Так с чего имя похожее на мое родное? – повторил Цукаса. – Ты уже привык к фамилии, потому что они постоянно называют тебя так. Кэндзаки-сан… Кэндзаки-саном ты был и остаешься для них, потому что так принято с самого начала. Но Рёхэй очень скоро захочет называть тебя не по фамилии, а по имени. Он ведь к этому ведет? Я никак не могу на это повлиять, хотя мне неприятно, что он стремится к этому уровню близости. Когда он добьется этого, то начнет звать тебя по имени… я не хочу, чтобы ты привыкал к чему-то незнакомому. То есть, тебе и так непросто откликаться на фамилию Кэндзаки, а уж имя… пусть будет Цукаса. Так будет проще. Я позволю ему это – называть тебя родным именем, но все это только ради твоей безопасности. Пусть это будет для него подарком перед казнью. Цукаса взволнованно дышал в трубку, но ничего не говорил. – Ну, скажи хоть что-нибудь, а то я себя глупо чувствую, – попросил Соквон. – Это вообще само по себе неумно, да? Вот так придавать значение именам… – Нет, что ты, – ответил Цукаса. – Спасибо, что думаешь об этом. Кто еще будет настолько обо мне заботиться? – Тебя все должны любить, – в шутку сказал Соквон, закрывая глаза и ощущая, как от лица постепенно стала отливать кровь. Щеки уже не горели, и это было хорошо. – Мне не нужна любовь других людей, – почти прошептал Цукаса. – И я думал не говорить тебе об этом, но теперь понял, что это было бы просто свинством – что-то от тебя утаить. Это не касается меня напрямую, но возможно, из-за этого я не очень расстроился, когда меня хотели убить. Пришлось открыть глаза. – Что случилось? – Лао был у какого-то очень нездорового клиента. Его вернули в ужасном состоянии, он почти умирал. Дзиро сразу же отвез его к доктору, у которого лечатся важные представители клана, так что сейчас он в клинике. Судя по тому, что рассказал Эбихара, Лао сильно досталось – у него сломана рука, и есть порезы. Предположительно сделанные разбитой бутылкой. И еще… у него теперь только один глаз. Это уже Шу рассказала. Я так сильно разозлился, когда узнал про глаз… не знаю, как будто это со мной произошло. Может быть, потому что… ну, ты знаешь… Потому что Цукаса и сам едва не остался без глаза. Соквон помнил этот момент, когда Им Хиёль держал над его радужкой сигарету, придерживая веко, чтобы он не закрыл глаза. Когда он смотрел видео, ему было отлично известно, что оба глаза Цукасы уцелели, но он все равно испытывал неконтролируемый страх, и его сердце едва не лопнуло от перегрузки, когда тлеющий конец сигареты приблизился настолько, что, казалось, действительно коснулся слизистой оболочки. Позже, когда Цукаса спал, Соквон заметил, что ресницы на том веке были слегка опалены. – Ты думал об этом, когда выходил из подвала? – спросил он, стараясь прогнать те воспоминания. Что-то часто эти картинки стали их навещать. – Конечно, думал. И в момент, когда меня могли убить одним выстрелом, в моей голове были слишком живы мысли о более страшных вещах, через которые уже пришлось пройти мне самому, и через которые сейчас проходит Лао. По сравнению с ними выстрел как-то померк. Он даже не вспыхнул. Это не высокомерие, просто в тот момент я думал о чем-то более ужасном, и вероятность быть убитым вот так быстро совсем меня не испугала. К тому же, рядом был Сынмин… а Лао был совсем один. Привязанный к кровати, с заклеенным ртом. Это куда хуже. – Согласен, – признал Соквон. – Но это не повод обесценивать свою жизнь. Ты не имеешь права так легко к ней относиться, от тебя слишком многое зависит. – Я знаю. Думаешь, мне хочется потерять жизнь, в которой столько всего интересного, включая тебя? – Просто скажи, что любишь меня, – попросил Соквон. – Пожалуйста, хватит насмехаться. – Я не насмехаюсь. Я так выражаю свою любовь. Но ты прав, иногда можно сказать и напрямую. Как-нибудь в следующий раз. – Я тебя блять ненавижу сейчас. – Ненавидь с удовольствием, – посоветовал Цукаса. – Что бы ты ни делал, постарайся получать как можно больше радости от процесса. – Эй, – холодея от мысли, что разговор мог закончиться именно так, окликнул его Соквон. – Я пошутил. Ты же знаешь, что это шутка? – Я люблю тебя, – сказал Цукаса. – А теперь иди спать, завтра нам обоим на работу. Пользы от пожеланий доброй ночи было не очень много. Наверное, это и можно было назвать взрослением – раньше Соквон лежал бы в постели и представлял разные эротические картинки с участием Цукасы, а теперь он думал о Дзиро и мотивах, подтолкнувших его к этому глупому шагу. С какой бы стороны он ни пытался подойти к этой ситуации, решение убить Цукасу казалось глупым и недальновидным. Если представить, что все бы получилось, и Цукаса действительно умер, то Дзиро обязательно огреб бы от старшего брата, причем Соквон очень сомневался, что он не знал об интересе Рёхэя к Цукасе. К тому же, в случае смерти владельца здания, бордель повис бы в воздухе – во избежание столкновения с представителями власти пришлось бы срочно искать другое помещение. Плюс, убийство все равно привлекло бы полицию, а связей в этой сфере у Маэда было не очень много, иначе они вели бы себя смелее. Дзиро был или непроходимым идиотом или очень умным человеком. Впрочем, он вполне мог быть и сумасшедшим – этот вариант тоже нельзя было игнорировать. По крайней мере, какой здоровый человек позволил бы изуродовать того, кто ему нравится? Соквон старался представить ситуацию с Лао и приходил к выводу, что Дзиро искал в этом китайце что-то помимо красивой внешности. Если бы дело было только в красивом лице, после садиста клиента Дзиро убил бы его где-нибудь за пределами «Ликориса» и избавился от трупа по-тихому, но вместо этого он отвез Лао в больницу и принялся его лечить. Наверняка без одного глаза мальчик утратил привлекательность – у него, скорее всего, появилась еще куча других шрамов… Соквон уселся на постели и сжал одеяло в кулаках. А что если Дзиро нарочно позаботился о том, чтобы Лао изуродовали? Что если его привлекают увечья и несовершенства, полученные таким вот насильственным образом? Это вполне могло быть и семейным. Ведь Рёхэй тоже обратил внимание на Цукасу только после того, как увидел шрамы. Предположение было очень ярким, оно даже походило на какое-то озарение, но Соквон решил не задерживаться на нем. Все-таки подобная страсть к шрамам и боли сразу у двух братьев казалась просто невероятной. * Они просто не успевали обсудить некоторые моменты, потому что события совсем не позволяли им отдыхать. Уже на следующее утро Соквон связался с Исидой и отправил ему все данные о промежуточной личности. Исида даже не удивился – он поблагодарил его за участие и сказал, что имя Кэндзаки Цукаса встанет сразу же за именем Кэндзаки Нацумэ, закрыв настоящего Мидзуки Цукасу от любопытных глаз. Очень хотелось сказать, что о таком уровне безопасности Исида и Мориномия должны были подумать и сами, но Соквон хорошо понимал, что сейчас в нем просто бушевали эмоции. Речь шла о жизни его любимого человека, и именно поэтому он так остро на все реагировал. Для них операция шла как надо, хотя и немного затягивалась. Возможно, они вообще не видели в Рёхэе никакой угрозы, раз уж он не нашел за именем Кэндзаки Нацумэ вообще ничего. Но ведь он все еще мог продолжить искать? Лучше было успокоить его, бросив ему еще одну фальшивку, чем подстегивать этой загадочной пустотой. Этим же утром он отправил документы специальной почтой, а уже после обеда принялся собираться на встречу с Чонвоном и Даён. Они успели два раза перенести эту встречу из-за ее самочувствия, и Соквон до последнего ожидал звонка с отменой и в этот раз, но в половине третьего Чонвон прислал ему сообщение, в котором уточнял, оставались ли условия встречи в силе. Только набирая ответ в поле для ввода, Соквон вспомнил, что не рассказал об этом Цукасе – о том, что встреча должна была состояться именно сегодня. Впрочем, в этом не было ничего особенно страшного, потому что фактически это событие и встречей нельзя было назвать – Даён должна была посмотреть на детей издалека. Для этого Соквон оставил для них столик в одном из кафе, работавших в его торговом центре. Окна кафе как раз выходили на детскую площадку, на секцию с поролоновыми кубиками, в которых обычно играли дети. По плану Даён и Чонвон должны были наблюдать за детьми через окно – с их позиции просматривалась большая часть площадки, и они могли потерять детей из виду, только если бы те решили влезть в надувной замок. Но внутри замка их вообще никто не мог бы увидеть. В три часа Соквон позвонил телохранителю Юн и попросил забрать Бина, а сам поехал за Рин. Арым должна была привезти няня Еын. Рин и Бин не видели в этой прогулке ничего подозрительного, поскольку очень любили играть в торговом центре и скакать на батутах, но Арым в отличие от них умела заглядывать глубже. Поэтому еще прошлым вечером Соквону пришлось сказать ей, что у него были важные дела в торговом центре, и это был удобный случай взять их с собой. Пока что ее удовлетворил этот ответ, но Соквон думал, что через пару месяцев она уже вряд ли могла бы поверить. Первые полчаса он действительно провел в делах, встречаясь с управляющим и менеджерами, проверяя систему безопасности и слежения, заглядывая во все залы и крупные магазины. В его распоряжении оставался только один торговый центр, и это было довольно-таки удобно – он мог наведываться сюда дважды в месяц и лично проверять сигнализацию, работу датчиков и средства пожарной безопасности. Поскольку он был здесь относительно частым гостем, персонал не расслаблялся, и менеджеры поддерживали все дела на должном уровне. В результате и проверки не затягивались – Соквон занимался рутинными осмотрами и запусками, проверял документы и уезжал. Теперь он не собирался покидать центр, потому что следовало позаботиться о детях. Он опасался, как бы Даён не решила выйти из кафе, чтобы посмотреть на них не через окно, а напрямую, и поэтому сказал няне, чтобы при любой подозрительной активности она обязательно связалась с ним. Закончив со всеми проверками, Соквон спустился в зал для детей и зашел в кафе, где за столом действительно сидели его старший брат со своей женой. Он не видел Даён больше года, и теперь чувствовал себя неловко – он даже не знал, как с ней разговаривать после всего, что ему удалось узнать. – Добрый вечер, – поклонился он, отодвигая стул и усаживаясь напротив Чонвона. Даён сидела у окна и смотрела за стекло как зачарованная, а Чонвон был рядом с ней. Так что даже если бы она захотела выбраться, для начала ей пришлось бы пройти через него. – Добрый вечер, – отвлекаясь от окна, улыбнулась она. Она выглядела почти здоровой, ее выдавала только восковая бледность, которую они не потрудились скрыть косметикой. Все-таки Даён была удивительно красивой. Ее редкие для азиатки длинные ресницы, красивые тонкие пальцы, изящный изгиб губ и острый подбородок могли очаровать кого угодно. Даже после рождения четырех детей и смерти одного из них она оставалась тонкой и хрупкой, и, глядя на нее, Соквон немного понимал старшего брата. – Нунним, – не вставая с места, слегка поклонился он. – Как ты себя чувствуешь? – Лучше, спасибо, – ответила она, а потом слегка склонила голову набок, словно оценивая его. – Ты такой потерянный… его здесь нет? Господин Мидзуки не с тобой и не с детьми. Вы расстались? – Нет, нунним, мы не расстались, – спокойно ответил Соквон. – Он в другой стране, у него дела. Даён кивнула, словно поняла, о чем шла речь. – Спасибо, что разрешил посмотреть на них, – сказала она. – Я думала, ты не позволишь. – Ты их родила, – сказал Соквон. – Разве я могу запретить тебе их видеть? – Родила… только и всего. Я могу любить их на расстоянии, но рядом… нет, не могу. Когда они рядом, я их ненавижу, и сейчас ничего не изменилось. Я смотрю на них, и понимаю, как они счастливы быть с тобой и с господином Мидзуки – они счастливы быть с там, где они желанны. Они улыбаются и смеются. Разговаривают. Много разговаривают. – Это просто такой возраст, – вежливо ответил Соквон. – Нет, – покачала головой Даён. – Нет, они такие, потому что их любят. Я не могу дать им этого, но иногда… иногда я хотела бы смотреть на них, чтобы знать, какими они растут. Когда они так далеко, я чувствую, что я их мать. Но… а знаешь, я ведь хотела сделать это. Я нарочно убила Джунхвана. Она настолько резко перешла к Джунхвану, что Соквон почувствовал себя так, словно его развернули на сто восемьдесят градусов. Чонвон, скорее всего, тоже не ожидал такого – он не изменился в лице, но его взгляд на мгновение выдал растерянность. – Не думаю, – сказал Соквон. – Ты не должна брать на себя лишнюю вину, ты и так достаточно страдаешь. – Нет, нет, – потрясла головой Даён. – Ты не понимаешь. Когда он родился, я хотела покончить с собой, потому что он был мальчиком. Мальчик родился первым – здоровый и красивый, такой, каким другая мать гордилась бы… а я не могла гордиться, я его уже тогда возненавидела. Мало того, что он был зачат в боли и унижении, так еще и родился мальчиком, лишив меня надежды на то, что когда-нибудь этому можно будет положить конец. Мне показалось, что он родился, а я умерла. И я… я всегда хотела, чтобы его не было. Никогда не признавалась себе в этом, но это правда! Я хотела, чтобы его не было. Соквон украдкой посмотрел в сторону зала и с облегчением отметил, что соседние столики пустовали, да и за стойкой никого не было. Вероятно, персонал тактично позаботился о том, чтобы хозяин со своей семьей могли провести время в уединении. – Даён-и, пожалуйста, хватит, – попросил Чонвон. Но она как будто не услышала его. Впрочем, она действительно могла не услышать. – И так же, как я ненавидела его, я ненавидела каждого следующего ребенка. Наверное, я убила бы его даже раньше, если бы мы просто не отправили его учиться в школу с проживанием. Наверное, я убила бы всех их, если бы меня не остановили. Их никто не любил, когда они жили в доме, – продолжила она, комкая салфетку. – Ты думаешь, что муж любит детей? Он, как и любой мужчина, любит их через меня. Если я умру или стану ему не нужна, он просто забудет о них. Пока они связывают нас, пока они между нами, он будет тянуться к ним, но все это ни черта не стоит – это все ненастоящее. Мы привели их сюда в таких мучениях и не смогли их полюбить. В глубине души Соквон знал эту правду уже давно. В их семье ее попытка самоубийства сразу после рождения Джунхвана не была секретом – об этом знала даже Пёнхи. Это всегда списывали на послеродовую депрессию и описывали так, чтобы другие не видели в этой попытке суицида ничего страшного. Но Соквон знал, что на самом деле это было осознанное стремление к смерти, которое имело вполне понятное объяснение. Он понял, что девочки были в опасности в тот день, когда узнал об остриженных ресницах и увидел их наполненные страхом глаза – они еще несколько дней не могли оправиться от этой стрижки. Эта правда всегда была в его голове, но именно сейчас Даён сама облекла ее в слова. Для этого тоже требовалась смелость. Все еще осмысливая сказанное Даён, Соквон попрощался с ней, когда Чонвон отвел ее в машину. Он попросил Соквона немного задержаться и вернулся через несколько минут, оставив ее на парковке. Наверняка он запер машину на все замки и задраил боковые стекла. Вернувшись, Чонвон вновь уселся напротив него и посмотрел в окно – пробежался взглядом по площадке и едва задержался на детях. – Вот теперь ты должен понять, почему я хочу сменить ее юридический статус, – сказал Чонвон, посмотрев на него. – Что ты хочешь сказать? – насторожился Соквон. – Я хочу, чтобы юрист признал Даён недееспособной, – сказал Чонвон. – Это будет несложно сделать, учитывая, что ее поведение невозможно назвать адекватным. – Мне показалось, что она говорила правду, – честно сказал Соквон. – И о тебе тоже. Чонвон, до этого смотревший на циферблат наручных часов, поднял взгляд и перевел его на Соквона. – Не знаю, кем ты считаешь себя, – проговорил он, опуская рукав и закрывая часы. – Но ты не вправе судить меня, потому что и сам такой. Или скажешь, что больше нет? – Посмотри, во что ты ее превратил, – сквозь сжатые зубы процедил Соквон. – На ней места живого нет, а ты еще хочешь лишить ее юридической дееспособности. Так поступают любящие мужья? – Она все равно больше ничего и никогда не будет решать. Это была сделка в обмен на свободу. – На какую свободу? – удивился Соквон. – А она знает, что заключила эту сделку? Просто я сомневаюсь, что нуна согласилась остаться в твоей тюрьме, только чтобы не попасть в государственную. – Не трогай мою семью, – посоветовал Чонвон. – Ты сделал достаточно, и я тебе благодарен, но не переходи черту. Оставайся там, где ты сейчас. Я знал, что она начнет какой-то такой разговор, это было очевидно. Она готовилась к этой встрече так тщательно, настраивалась… не потому, что ей так сильно хотелось увидеть их, потому что она считает, что должна была сказать тебе это. Признаться. Я не знаю, зачем ей это. Иногда она поступает таким образом. Как тогда, помнишь? Она пришла в дом к Мидзуки, просила его помочь ей сбежать. Она и сейчас делает это, только уже с тобой. Тогда Мидзуки поступил правильно, и я надеюсь, ты примешь такое же решение. Не стоит вмешиваться. В чем-то Чонвон был прав. Даён не просто так завела разговор о своей ненависти к детям, прибавив к этому еще и безразличие мужа. Хотелось поразмыслить над этим серьезнее, но у Соквона было слишком много проблем. В первую очередь нужно было выяснить, успел ли Исида вставить буферную личность Цукасы куда нужно, а потом заняться сбором информации на людей, имевших отношение к выстрелам в подвале.