Охоты соколиной веселей

В субботу пошел дождь. Цукаса ненавидел дожди в сезон цветения, потому что они смывали лепестки. В регионе Канто весной дожди не были редкостью, и Цукаса знал, что весна в Токио всегда выглядела иначе. Безупречно красивой она могла быть только в аниме. В шесть часов утра Рёхэй подъехал к «Ликорису», чтобы забрать его и Сынмина. Цукаса понимал, что было бы куда вежливее пригласить его в свой дом, но он все еще не был готов к этому уровню близости. Пусть он не мог отказаться от совместного посещения ванны и четырехчасовой поездки на машине, но он хотя бы мог держать Рёхэя подальше от места, в котором жил. Он решил оставить себе хотя бы это. Поэтому, когда они договаривались о встрече, Цукаса признался, что жил за городом, и просить Рёхэя ехать в такую даль только чтобы забрать его из дома, не мог. Он постарался преподнести эту мысль в такой форме, чтобы Рёхэй понял – Цукаса не хотел никаких контактов на своей личной территории. Однако с виду все выглядело прилично. Рёхэй даже в шутку заверил его, что был не против поработать личным водителем, поскольку сам настоял на этой поездке, но Цукаса все-таки решил отказаться. Когда они встретились, солнце еще не поднялось, и Цукаса чувствовал себя немного странно. У него всегда было какое-то неопределенное ощущение от ранних поездок – вспоминались детские дни, когда они должны были встречаться с дальними родственниками матери, и для этого его поднимали едва ли не в три утра. Он помнил, как отец на руках переносил его в машину – мать успевала одеть и собрать его, но Цукаса засыпал даже в куртке и сапогах. Потом он просыпался уже в дороге, а когда они доезжали до родственников, он был уже бодрым и готовым к новым знакомствам с новорожденными двоюродными братьями и сестрами и к играм с теми, кого хорошо знал. Он редко встречался с другими детьми из круга родственников, но каждый раз, когда это происходило, они успевали хорошенько наиграться. Однако сборы ранним утром всегда нагоняли на него непонятное чувство ожидания. Тогда все это казалось очень мучительным, но именно с тех пор и осталось какое-то необъяснимое предвкушение приключений и перемен – когда Цукаса поднимался рано утром и отправлялся в дорогу, у него возникало подсознательное ожидание чего-то нового. Ему и сейчас захотелось спать, едва он пристегнулся и устроился. Рёхэй сказал, что лучше было сидеть в пуховике, потому что в дальней дороге даже печка почти не помогала. Цукаса кивнул и проверил время, посмотрев на экран телефона. Было ровно шесть часов, когда они отъехали от «Ликориса». – Если тебе хочется спать, то спи, не мучай себя, – по-доброму сказал Рёхэй. – Сегодня я рано поднял тебя с постели. Ты живешь один? – Да. – И твой человек терпит это? – Он вынужден. – Я не должен думать об этом, но не могу сдержаться – все равно гадаю, не связана ли твоя относительная независимость со сменой имени. В тебе ощущаются отношения с кем-то, но вместе с тем ты свободно принимаешь приглашения – на Хоккайдо, в Ямагату. Это очень странно. – Не могу же я взять с собой мужчину. – Так ты считаешь, я бы тебя осудил? Я был бы взбешен, это правда, потому что мне было бы очень неприятно находиться рядом с человеком, которому удалось то, чего хочется мне. Но осуждать бы точно не стал. Впрочем, этого ты знать не мог. Хотя сейчас я думаю не о твоих причинах. Его причины, по которым он отпускает тебя так далеко – что бы это могло быть? Я не жду ответа, просто рассуждаю. Цукаса подтянул рукава, чтобы было удобнее положить руки в карманы. – Мне становится жутко от твоих рассуждений, – прямо сказал он. – С чего такое желание узнать меня? Есть много более примечательных людей. Рёхэй кивнул всего один раз, но довольно медленно, не отводя при этом взгляда от дороги. – Я хотел бы поговорить об этом позже, когда вокруг будет меньше машин, – сказал Рёхэй. – Но если ты заснешь и не сможешь поговорить со мной, это не страшно. Удивительная готовность идти навстречу. В Рёхэе начинала ощущаться покровительственность старшего – Цукаса редко чувствовал ее, даже если общался с сенпаями на работе, но каждый раз, когда кто-то начинал относиться к нему подобным образом, он мог легко это определить. До этого Рёхэй не позволял себе относиться к нему, как к младшему, потому что у них были какие-то конкретные роли, в которых возраст не имел значения – на Хоккайдо Рёхэй был хозяином, а Цукаса гостем, в «Ликорисе» все было наоборот. Однако теперь, когда они перешли на неформальное общение, Рёхэй немного отпустил себя, и нотки покровительственности стали проскальзывать в его голосе и речи в целом. – Мне хочется позаботиться о тебе, – сказал он, когда они выехали на прямую дорогу из Токио. – В тебе есть что-то такое. Детское. Я понимаю, что ты взрослый человек, и ты старше моего Дзиро на несколько лет фактически и на добрый десяток лет душевно, но твой внутренний ребенок не умирает даже при этом. Это не дает мне покоя. Как ты смог сберечь его, когда тебе нанесли те шрамы? – Пожалуйста, не будем говорить о шрамах, – вздохнул Цукаса. – Не хочу об этом говорить именно сейчас. – Хорошо, не будем. Но ты ведь понимаешь, что приглашение в общественную баню – это уловка? Я хотел взглянуть на тебя еще раз. – Понимаю, – согласился Цукаса. – Я могу это выдержать. – Спасибо, – поблагодарил Рёхэй. – В этом ты отличаешься от всех. У тебя все такое необычное… ты ведь заиничи? Прости, если тебе неприятно это слово. Это вовсе не ругательство, даже если его и произносят иногда с таким подтекстом. Цукаса вынул согревшиеся руки из карманов и уселся ровнее. – Это почти всегда произносят как ругательство, – сказал он. – Возможно, ты этого не знаешь, потому что ты не заиничи. – Так это правда? Я разглядел в тебе что-то корейское в нашу первую встречу в Сендае. Ты сидел наискось от меня, довольно далеко, и ты был в хакама, как и все. Не думаю, что кто-то еще это почувствовал. Для меня корейцы всегда загадочны. У меня была няня кореянка. Очень хорошая женщина. Моя первая любовь, если можно так сказать. Ты не смеешься? Обычно подобные вещи веселят людей, а ты серьезен, – впервые отводя взгляд от дороги и касаясь его взглядом всего на долю секунды, удивился Рёхэй. – Потому что мне не смешно, – ответил Цукаса. – Первая любовь может появиться в каком угодно возрасте. – Ну, мне было пять лет, – сказал Рёхэй. – Это было очень яркое чувство, как сейчас помню. Удивительная женщина. Что с ней сейчас? Надеюсь, она в порядке и продолжает жить где-то в Японии. Я так к ней привязался, что стал твердить, что женюсь на ней, когда стану старше. Думаю, родители поэтому стали внимательнее к ней относиться, и, в конце концов, выяснили, что она кореянка. Разумеется, уволили. Что еще они могли сделать? – Ты долго страдал? – спросил Цукаса, которому эта история показалась очень грустной. Это и вправду было несправедливо – что ребенок лишился своей первой любви таким жестоким образом. – Долго. Я страдал почти всю младшую школу, а в сумме с дошкольной жизнью это почти семь лет, – сказал Рёхэй. – С тех пор я как-то выделяю корейцев. Они немного другие. Даже если они уже в поколении рождены в Японии, все равно они другие. – В поколении… таких мало. – Их гораздо больше, чем ты можешь подумать, – улыбнулся Рёхэй. – Я постоянно с ними сталкиваюсь. В метро, на улице, в ресторане. Когда мы с тобой были в том традиционном ресторанчике, за твоей спиной не только Цукишима сидел – за следующим столиком была пара корейцев. Разумеется, не в поколении. Те, что родились в Японии, обычно не общаются с корейцами – они предпочитают сливаться с японцами, чтобы не выделяться. Они отказываются от своего этноса. Но я знаю, что ты не такой. Цукишима… прости, но я предполагаю, что по происхождению он тоже кореец. Беседа становилась интереснее. По крайней мере, стало понятнее, с чего Рёхэй вообще обратил на него внимание. Видимо, эта первая детская любовь побудила его искать корейцев повсюду и изучать их во всех подробностях. Скорее всего, это было непросто, потому что образ жизни не позволял Рёхэю бывать в смешанных компаниях – якудза следили за чистотой крови. Даже в первую встречу с Рюдзи Цукасе пришлось ответить на вопрос об эпохах – когда его предки перебрались в Японию. Хотя какая разница? Тайсё, Сёва, Хэйсэй – как разница, когда они перебрались? Нет, разница была. Цукаса не любил думать об этом, но он всегда знал, что корейцы, родившиеся от иммигрантов эпохи Тайсё, имели не самую добрую память и относились к японцам враждебнее, но при этом и своих корейских корней почти не ощущали. Потомки корейцев, пересекших море в эпоху Сёва – к ним относились и они с Наоко – имели больше корейского и иногда даже умели говорить на языке своих предков. И с японцами они дружили. Если бы не черты лица, их было бы очень сложно отличить от японцев, но в семейном кругу они поддерживали и особенности своего происхождения. Корейцы эпохи Хэйсэй переживали кризис идентичности особенно остро, что делало их характер просто невыносимым. Еще в Саппоро, встречаясь с Акирой, Цукаса сталкивался с парочкой таких корейцев. Это были представители первого поколения, чьи родители переехали в Японию в девяностых. С ними было почти невозможно разговаривать. Как будто почувствовав его мысли, Рёхэй спросил: – Твои предки не были жертвами резни после Великого землетрясения Канто? – Нет. Они перебрались сюда в военные годы. – Замечательно. Потому что мои предки принимали участие в резне, – слегка нахмурившись, признался Рёхэй. – Глупо отрицать свои корни. Я происхожу из семьи мечников, мои предки содержали додзё. Но сейчас этому конец. Они опустились до якудза, подумать только. И все из-за резни в Канто. В моем доме еще хранятся старые фотографии, отпечатанные практически на картоне. Людей на снимках почти нет – только залы додзё, хранилища с клинками. В доме моих предков даже было стрельбище для упражнений с юми. – Ты должен гордиться своей историей, – сказал Цукаса. Он действительно так думал – Цукаса считал, что семейная история должна была храниться, чтобы дети могли лучше себя понимать. Рёхэй знал, кто он такой, он был человеком с корнями. В этом он был противоположностью Соквона. – Я не горжусь, – ответил Рёхэй. – И я рад, что мечи моих предков не касались жизней твоих. – Так ты занимался кюдо? – желая немного отвлечь Рёхэя от этих мрачных мыслей, спросил Цукаса. – Никогда, – ответил Рёхэй. – Я ведь говорил, что мне по душе карута? Это была судьба – с детства иметь дело с картами. И даже сейчас содержать казино. – Тогда ты сейчас на своем месте? – улыбнулся Цукаса. – В целом нет. Но прямо сейчас я чувствую себя именно так. Говорить дальше расхотелось, и Цукаса опасался, что Рёхэй скажет что-нибудь еще в этом же духе, но тот решил сменить тему. Так было куда удобнее. Они периодически возобновляли разговор или замолкали, и за четыре часа поездки Цукаса успел многое узнать. Рёхэй не любил стрелять и предпочитал холодное оружие, и ему приходилось убивать людей, но в последние три года он этим не занимался. Он был женат, но его супруга умерла во время родов, и это случилось несколько лет назад. – Я знаю, что должен рассказать что-нибудь и о себе, но не могу себя заставить говорить, – сказал Цукаса уже на последнем часу дороги. – Если не хочешь, не нужно, – мягко сказал Рёхэй. – Это ничего не изменит. В этом Цукаса сомневался – если бы Рёхэй узнал правду, это изменило бы абсолютно все. Мысли о возможных последствиях постоянно возникали в его голове, но Цукаса боролся с ними, поскольку понимал – он должен был соблюдать осторожность, но подозрительность ему была ни к чему. Рёхэй слишком чутко относился к его поведению и легко замечал любые изменения, и кто знает, о чем он еще умолчал – он мог понять куда больше, чем говорил. – Я забронировал нам номер, – сообщил Рёхэй, когда они подъехали к Ямагате. – В гостинице рядом с общественной баней. – Спасибо, – поблагодарил Цукаса. – Номер общий на троих? – Конечно. Точнее, на двоих, но он больше похож на небольшую квартиру, так что для Цукишимы там тоже есть место. Семейные номера находятся в оживленной части отеля, а я не люблю лишний шум. Отель состоял из нескольких зданий, и Рёхэй отлично в нем ориентировался. Он сразу подъехал к нужной парковке, а с портье говорил как со старым знакомым. Цукасе оставалось только следовать за ним и наблюдать за его действиями. В номере оказалось три комнаты – две спальни и одна просторная гостиная с большим окном от пола до потолка. – Выберешь спальню? – спросил Рёхэй, остановившись возле дивана и сбрасывая пиджак на спинку. – Мне все равно, где спать. – Мне тоже, так что ты как старший выбери первым, – предложил Цукаса. – Мне правда все равно. – Поскольку я без телохранителя, выберу ту, к которой сложнее пройти, – через некоторое время ответил Рёхэй. – А ты спи в этой. Он указал на дверь, выходившую в гостиную. Сынмин, конечно, должен был спать в гостиной. У Цукасы даже возникла интересная идея позлить Рёхэя и уложить Сынмина рядом с собой, но он тут же отмел эту мысль. Ни к чему было накалять обстановку и провоцировать и без того очень любопытного человека. – Реши, чего хочешь больше – спать или есть, – сказал между тем Рёхэй, отпуская мальчика, прикатившего их багаж. – В зависимости от твоего ответа мы распределим дальнейшее время. В купальню пойдем уже вечером. – Я очень хочу спать, – расстегивая, наконец, пуховик, ответил Цукаса. – Но не уверен, что смогу заснуть, будучи таким голодным. – Тогда спустимся вниз или закажем сюда? – останавливая взгляд на старомодном дисковом телефоне, спросил Рёхэй. – Наверное, проще заказать? Отогреешься в номере, и тебе будет легче заснуть. – Можем и заказать, – согласился Цукаса. – Ты не хочешь умыться? Такое ощущение, что ты решил во всем обо мне заботиться. Рёхэй засмеялся, слегка откидывая голову. – Сейчас оформим заказ, а потом можно и умыться. Они привезут столик минут через пятнадцать. Чем будешь завтракать? Цукаса посмотрел на настенные часы и широко улыбнулся. – Мы собираемся завтракать в половине одиннадцатого, а другие люди через час уже задумаются об обеде, – заметил он, прежде чем повернуться к Рёхэю. – Если здесь готовят рисовый омлет, было бы здорово попробовать. Внимательный взгляд Рёхэя почти прибил его к полу, и Цукаса даже задержал дыхание. – Рисовый омлет – это замечательно, – пропустив эту заминку, кивнул Рёхэй. – Впервые вижу тебя улыбающимся. Не смущайся, я просто наблюдаю. – Звучит не очень логично, – стараясь не отвести взгляда, сказал Цукаса. – Когда за человеком наблюдают, он всегда чувствует себя странно. – Тогда иди в спальню, осмотрись там, – предложил Рёхэй. – Пока ты здесь, я смотрю на тебя. Когда мы рядом, я даже не знаю, чего хочу больше – помолодеть до тридцати или стать пятидесятилетним. * Доктор Сон встретила их так, что у Арым действительно сложилось впечатление, что она ждала только одного Соквона. Глядя в ее спокойные глаза, Соквон подумал, что эта женщина никогда не должна была выходить замуж – она была профессиональной лгуньей и могла обмануть кого угодно. Доктор Сон, наверное, почувствовала, что он думал о чем-то таком – она даже засмеялась, когда Соквон усаживал Арым в кресло для сопровождающих. – Вот материалы, – вынимая из ящика стола объемную папку, сказала она. – Здесь много записей, в том числе и с камер. С сеансов, о которых ты уже знаешь. Я думаю, тебе это будет полезно. Ты не обязан все это смотреть, но если все-таки ознакомишься, это будет неплохо. Еще лучше было бы, если бы ты потом рассказал мне о впечатлениях. – Я постараюсь, – ответил Соквон. Они поговорили еще немного – о дальних родственниках, делах семьи и событиях прошлого. Арым все это время сидела у стены немного позади Соквона, и он даже не знал, чем она занималась. Доктор Сон специально не смотрела на нее, чтобы не смущать и не нервировать, но под конец беседы она вдруг перевела на нее открытый взгляд и остановилась на несколько секунд. Арым, почувствовав это, подняла глаза и довольно-таки дерзко для своего возраста ответила на взгляд, установив долгий зрительный контакт. – Ты красивая, – сказала доктор Сон. Соквон очень боялся, что она скажет нечто вроде «ты похожа на маму», но доктор Сон, разумеется, ничего подобного не сделала. – Я красивая? – смягчаясь на глазах, робко спросила Арым. – Очень, – уверенно ответила доктор Сон. – Вот бы и мне родить такую дочь. – Вы тоже красивая, – ответила Арым. – А твоя няня? – спросила доктор Сон, начиная улыбаться. – Она красивая, но по-другому. – Вот как? Я рада, что ты находишь меня привлекательной. Арым опустила лицо, и Соквон только с некоторым усилием смог заметить, что ее нижняя губа задрожала. Ему была непонятна эта реакция – на его взгляд беседа была совсем простой, и в ней не было ничего неприятного, но на Арым она произвела такой неожиданный эффект. Она была под таким впечатлением, что промолчала всю дорогу до дома, и даже вечером все еще была задумчивой. Соквон следил за ней и не мог понять, расстроили ее слова доктора Сон или она просто сама не понимала, что чувствовала. Хорошо, что вечером доктор Сон позвонила ему и немного объяснила ситуацию, иначе он совсем запутался бы в своих мыслях и догадках. – Соквон-а, ты никогда не говорил им, что они красивые, ведь так? И Мидзуки-сан тоже? – Не припомню, чтобы он говорил такое… возможно, редко. – Говори. Даже если очень стесняешься, говори им это. Арым совсем зажатая, она ничего не знает о себе. Она познает мир через тебя и взрослых, окружающих ее. Если вы сейчас не покажете ей, что она хороша и достойна многого, в будущем она будет постоянно искать людей, которые могли бы ей это показать. И станет легкой добычей для разного рода психопатов. То же самое касается Рин. Их родная мама точно не говорила им, что они хорошие и красивые, но пора восполнить этот пробел. Сегодня, когда она сидела позади тебя, я наблюдала за ней и пришла к выводу, что она не может сблизиться с миром, потому что и себя саму почти не понимает. Голос доктора Сон был очень серьезным, и Соквон подумал, что вообще не слышал, чтобы она так разговаривала. Для него вопросы красоты не были настолько критичными, но она видела в этом что-то другое, и, скорее всего, она была права. – Я постараюсь, – пообещал он. – Для меня их красота всегда была чем-то само собой разумеющимся, и я не думал, что им нужно говорить об этом. Я думал, они знают, что красивы. – Они могут нравиться себе в зеркале, но то, что им говорят другие – взрослые, признания которых они жаждут – это совсем другое. Ты взял на себя ответственность за них, и я вижу в тебе желание сделать все правильно. Так что постарайся. Не сомневаюсь, что тебе будет неловко говорить им такое, но это важно. Отсутствие похвалы делает людей неуравновешенными. – Но ведь бывает так, что человека можно перехвалить? Я сейчас не говорю конкретно о детях, а просто в целом. Доктор Сон вздохнула. – Вот и тебя этим отравили, как и всех. Похвала приятна в любом проявлении и от любых людей, но у каждого человека есть узкий круг людей, похвала которых ему просто необходима. Раз мы с тобой говорим о детях, то в вашей ситуации детям очень важно, чтобы ты и Мидзуки-сан признали их – как красивых, умных, сильных, талантливых. Ваше признание важнее всего. Если их буду хвалить я, это будет приятно – как сегодня – но не настолько созидающе. Если их будет хвалить воспитательница, ее слова будут обесцениваться в некоторой степени присутствием других детей. А ты и Мидзуки-сан – безусловны. Какое-то время дети будут смотреть на себя вашими глазами. Дай им посмотреть на себя твоими глазами, не закрывайся от них. Если ты будешь восхищаться ими, но не позволишь им этого почувствовать, они вырастут, считая себя неполноценными. Я могу их перехвалить, а ты нет. Здесь было о чем поразмышлять, и Соквон постарался разобраться старым понятным методом – сравнивая. Он попытался вспомнить, когда начал осознавать себя как взрослого и полноценного человека, и потратил на это весь вечер, но так и не понял, когда это произошло. Более того, ему даже не удалось вспомнить, когда он понял, что был привлекательным внешне. Кто ему сказал, что он красивый? А был ли он красивым вообще? Умным, сильным, одаренным? Кто-то говорил ему об этом или он сам так решил? Соквон пытался поднять воспоминания детства, поскольку, судя по всему, такие события должны были происходить еще в нежном возрасте, но ничего подходящего не вспоминалось. Двигаясь по линии своих воспоминаний, Соквон пытался отыскать моменты, когда он утверждался бы в своей состоятельности и полноценности, но в юношестве ничего подходящего также не отыскалось. Его хвалили учителя и тренеры, ему говорили приятные слова девушки, которые хотели с ним встречаться и парни, с которыми он спал. Но ни разу он не чувствовал просветления – все эти слова были лишь приятными, но не более. Как и говорила сейчас доктор Сон – эта похвала была пустой и обесценивалась тем, что эти же люди могли говорить точно такие же слова другим. И самым удивительным стало то, что он нашел подходящее событие только в последних годах. Когда Цукаса рисовал его портреты. Его и только его. Соквон думал, что переполнившая его гордость была связана с тем, что Цукаса взялся за карандаш и кисти впервые за долгое время или с тем, что он рисовал левой рукой. Нет. Соквону было приятно знать, что Цукаса вернулся к рисованию через него – он рисовал сотни его портретов, и на всех Соквон видел себя прекрасным. Скупой на добрые слова Цукаса мог обсмеять его или дразнить до одурения, но его руки никогда не лгали – он рисовал Соквона так, что сомнений не оставалось. Он ведь даже рисовал его член, причем тоже довольно много. Значит, ему нравилось все, что происходило между ними в постели, иначе зачем ему возвращаться к этому образу в свободное время. Конечно, есть люди, что рисуют то, что им неприятно, стараясь избавиться от своих воспоминаний – вылить все на бумагу, пережить и отгореть. Цукаса не относился к таким – он никогда не рисовал Им Хиёля, хотя иногда Соквон думал, что ему хотелось это сделать. Цукаса не позволял себе рисовать отвратительное. Соквона он рисовал постоянно, даже когда дети поселились в этом доме. Все верно. Соквон видел себя глазами Цукасы и учился любить себя именно таким. Получается, он и сам был ребенком? До встречи с Цукасой он был примерно в возрасте Арым и Рин? Неудивительно, что он крушил и истреблял все живое и стремился задушить того, кто ему так сильно запал в душу. Дети тоже хотят поцеловать, но начинают кусаться. * В общественной бане было слишком много людей, и поначалу Цукаса даже начал нервничать. Раздеваться очень не хотелось. Он не стыдился своего тела в целом, но ему было неприятно выставлять напоказ свои шрамы. Утешало только то, что Рёхэю тоже предстояло обнажить спину. Цукаса вообще не понимал, почему они не могли просто принять душ в отеле, и что это была за необходимость тащиться в общественную баню. В Ямагате было холоднее, и ему совсем не хотелось подставляться под вечерний мартовский ветер после сидения в душной купальне. – Эта баня практически как дом, – когда они раздевались в специальной комнате, сказал Рёхэй. – После принятия ванны можно будет остаться и выпить чаю с хозяином, он меня знает. Если он будет занят, то оставит нас на ужин. Ты ведь не против немного подождать? Только после этого пояснения Цукаса заметил, что баня действительно походила на частный дом, в котором вместо жилых комнат были раздевалки, купальни и помещения с бассейнами. Такие бани теперь встречались все реже, и в основном они были на севере страны – в Токио их было куда меньше. Общественные бани все еще не выходили из моды, но именно такой домашний типаж начинал исчезать. – В Ямагате лучшая вода, – входя в самую маленькую купальню, сказал Рёхэй. – И в этой бане используют дровяную печь для подогрева. К каждой ванне подведен свой очаг. Это здорово. Так вода становится мягче. – Здесь и рис вкуснее, – заметил Цукаса. – Из-за воды, наверное? – Да. Здесь проходят каналы, по которым лосось идет на нерест. Рыба никогда не станет водиться в месте с плохой водой, и тем более не вздумает нереститься, если почувствует опасность. Этот разговор немного отвлек Цукасу от мыслей о собственной наготе, все-таки казавшейся нежелательной. Впрочем, еще через несколько минут, когда они расселись по специальным пластиковым стульям и принялись мыться, неприятные ощущения совсем прошли. Никому ни до кого не было дела – все были заняты исключительно собой. Он уже и забыл, каково это – оказаться среди японцев. Эти люди умели жить практически друг у друга на голове, сохраняя при этом свое личное пространство. Разумеется, это работало не всегда, но в банях и заведениях общественного питания неприкосновенность личного пространства соблюдалась неукоснительно. К концу помывки Цукаса уже начал думать, что так было даже лучше – среди множества занятых собой посторонних людей он чувствовал себя свободнее, и внимание Рёхэя уже не ощущалось настолько тяжело. В купальне было шумно – кто-то постоянно плескался, поскальзывался, ронял мыло, обливался водой или делал что-нибудь еще. Все эти звуки заполняли пространство, и общество Рёхэя казалось самым обычным. Правда, когда они дошли до бассейна с горячей водой атмосфера изменилась. Большинство посетителей приходили только чтобы помыться, и до бассейна доходили немногие. Как и везде, в этой бане бассейн имел прямоугольную форму и был поделен надвое, чтобы в одном отсеке могли свободно сидеть два человека. Конечно, они с Рёхэем уселись в один на двоих, а соседний занял Сынмин. Других людей в комнате не было. Места было достаточно, и Цукаса проследил, чтобы между ними оставалось приличное расстояние. Он думал о Соквоне, и о том, как тот мог бы отреагировать на все происходящее. В дороге, в отеле и даже здесь он постоянно думал о Соквоне – как он проводил этот вечер, сумел ли он уговорить Арым поехать к доктору Сон, и не случилось ли чего-нибудь неприятного. Зная доктора Сон, он мог сказать, что она ни за что не сделала бы чего-то раздражающего, но Арым была знакома с этой женщиной и к тому же, обладала непредсказуемым характером. С виду Арым была очень послушной и спокойной девочкой, но ее скрытность была опасной. – О чем ты думаешь? – спросил Рёхэй, пересаживаясь так, чтобы оказаться к нему лицом. – Вода достаточно теплая для тебя? – Все замечательно, – ответил Цукаса. – От жара твое тело покраснело, и теперь я вижу линии более четко. Я не знаю, кто оставил их, но надеюсь, что этого человека нет в живых. – Эти шрамы могут быть получены и случайно. Например, в аварии, – сказал Цукаса, опуская взгляд и рассматривая свое тело. От сидения в горячей воде тело действительно нагрелось, и теперь на груди и плечах проступили светлые рисунки шрамов. Возникла не очень приятная мысль, что Рёхэй за тем и пригласил его в общественную баню – чтобы рассмотреть эти шрамы именно в таком виде. – Нет, – покачал головой Рёхэй. – Кто-то нанес их специально. Это рисунок. Неужели ты не знал? Под ключицами и на груди – крона дерева. На животе я вижу всего четыре пореза, но даже этого достаточно, чтобы понять, что это незавершенный ствол. Кажется, кто-то решил вырезать на тебе дерево, но либо не успел, либо передумал. Судя по тому, как художественно нанесены порезы на груди и рядом с сосками, передумать этот человек вряд ли мог. – Откуда ты знаешь о дереве? – спросил Цукаса, закрывая глаза и откидывая голову на бортик бассейна. – Это редкий рисунок, но его вырезают. Люди с опытом. Жестокая практика шрамирования, но остаются эти линии ненадолго – лет на десять. Со временем такие ровные шрамы сглаживаются, а некоторые исчезают. Шрам возле соска вряд ли исчезнет, а остальные померкнут через несколько лет. Тот порез сделали первым, да? Цукаса поднял голову и кивнул, глядя прямо Рёхэю в глаза. – Да. – На другой груди, почти симметрично тоже довольно глубокий порез. Тот шрам тоже останется с тобой на долгие годы. Человек резал тебя, думая, что ты больше ему не пригодишься. Ему нравился вид крови, и он хотел, чтобы ее было больше. Но другие порезы, в том числе и те, что на животе – они мелкие. Неглубокие. Он стал жалеть тебя. Передумал резать вглубь, либо просто рука не поднималась. А потом он и вовсе остановился. Что-то случилось. – Его отвлекли, – подсказал Цукаса. – Понятно. Во всяком случае, я сразу понял, что эти шрамы не случайны. Ты мог бы сказать, что получил их, вылетев через лобовое стекло при столкновении, но я бы все равно не поверил. Что случилось с тем человеком – он жив? – Нет. – Я вот даже не знаю, радоваться или горевать. Не знаю, надлежащим ли образом его убили. Если бы он был все еще жив, я бы очень разозлился. В то же время я мог бы и сам его наказать, выбрав для этого достойный метод. – Мне это не нужно, – сказал Цукаса. – Все уже сделано. Соквон обо всем позаботился, причем Цукаса никогда его об этом не просил. Цукаса помнил день, когда Соквон признался, что кастрировал Им Хиёля – он был таким очаровательным в тот момент, когда боялся, что Цукаса мог счесть это слишком жестоким поступком и из-за этого отказаться спать с ним. – Я знал, что ты скажешь именно так, – улыбнулся Рёхэй, и впервые с начала дня на его лице проступила усталость. – Ты человек с прошлым. Такой сложный человек, которого почти невозможно разгадать. Знаешь, когда я перешел в среднюю школу, образ моей няни начал таять, потому что я встретил одного мальчика. Сейчас уже понимаю, что не стоило так его выделять, но на третьем году средней школы мы с ним даже встречались. Разумеется, втайне от моих родителей. Из всего, что помню о нем – а помню немало – больше всего до сих пор удивляюсь его способности писать и есть левой рукой. Он не делал этого при всех, но когда мы оставались наедине, он открывался. Когда я впервые увидел, как он держал хаши в левой руке, я был очень удивлен. Красиво у него получалось. Я полюбил его, не зная, что он левша, но этот факт сделал его только прекраснее в моих глазах. – Что случилось после средней школы? – спросил Цукаса, стараясь подавить страх от осознания, что в нем соединились черты двух людей, которых Рёхэй полюбил еще ребенком. – Родители выбрали мне другую старшую школу, – ответил Рёхэй. – Там не было ни моей любви, ни каруты. Кстати, по вечерам здесь играют в каруту. Хочешь посмотреть? – Конечно, – кивнул Цукаса. – Прямо в этом доме? – Нет, в отеле. Там есть специальный зал. По понедельникам и средам играют в сёги, по четвергам и субботам в каруту. Присутствует комментатор. По пятницам выступает рассказчик, а по воскресеньям играют на кото. – Я хотел бы посмотреть, – сказал Цукаса. – Мы не опоздаем на матч, если останемся на чай с хозяином бани? – Нет. Проходит по несколько матчей, на каждый отводится по полтора часа. Присоединиться к зрителям можно в любое время. – Ты еще помнишь названия карт? – спросил Цукаса. – Да. Все сто. Я и стихотворения помню наизусть. Это ведь то, что я когда-то так сильно любил, как я могу забыть? Когда они одевались в специально подготовленные владельцем бани хлопковые нижние рубашки, которые свободно запахивались и закреплялись узкими поясами, Рёхэй вдруг подошел ближе и протянул к Цукасе руку, положив ладонь поверх белой ткани. Прямо на грудь, на место самого глубокого пореза. – Жаль, что так недолго удалось посмотреть, – сказал он. Цукаса посмотрел на Сынмина, остановившегося в своем углу – он уже успел одеться и теперь был наготове. – Скажи ему, что все в порядке. Я не причиню вреда, – с улыбкой попросил Рёхэй. – Я ведь даже дождался, пока ты наденешь рубашку и не стал тянуться к голой коже. Ты слышал о белых татуировках? – Конечно, – ответил Цукаса, а затем перевел взгляд на Сынмина и едва заметно кивнул, чтобы он расслабился. – Шрамы похожи на них. Когда кожа краснеет, они выступают рисунком. – Белые татуировки наносили женщинам, – напомнил Цукаса, ожидая, когда Рёхэй снимет с него руку. – И они были красивыми. – Особым женщинам, – согласился Рёхэй. – Тем, что были вольны выбирать себе любовников. И мужчина мог гордиться собой, если во время соития на коже женщины проступали рисунки – значит, он подарил ей достаточно огня. А если кожа не краснела, и рисунки под ней оставались спящими, значит, любовник не заслужил этого – не удостоен чести любоваться татуировкой. Плохо постарался, не взволновал, не согрел. У некоторых мужчин тоже были такие татуировки, но о них знали только любовницы. Их делали под поясом – там, где кожа оставалась закрытой, даже если во время боя мечом срезали платье. – Татуировки делались рисовой мукой – ее загоняли иглами под кожу, – сказал Цукаса. – И со временем мука расходилась. Если честно, я бы никогда не сделал подобное со своим телом. – Верно, – медленно убирая ладонь с его груди, вздохнул Рёхэй. – Не такой ты человек. С одеванием как раз было закончено, когда к ним заглянул хозяин и пригласил на ужин. Рёхэй поблагодарил и согласился, заверив пожилого мужчину, что они будут рады провести с ним вечер. Хозяин явно обрадовался и проводил их в другую часть дома, где были жилые комнаты. Даже запах в этом доме был особенным – в нем было много сухого бамбука, отголоски водяного пара и пряностей. В углу помещения стояла бензиновая плитка – у Цукасы в доме тоже была такая. На круглой печи стоял чайник, из носика которого поднималась тонкая струйка пара. Рёхэй подошел к столику возле печи и принялся хозяйничать. В белой сорочке и с мокрыми волосами он выглядел совсем по-домашнему – так, как не выглядел даже на Хоккайдо. Цукаса смотрел, как Рёхэй выгребал рис из чугунного котелка и думал, стоило ли ему присоединиться и помочь. – Старик ненавидит заниматься рисом, хоть никогда в этом и не признается, – улыбаясь, сказал Рёхэй. – Но он человек старой закалки. Считает, что заставлять работать гостя – плохая примета. Поэтому я сделаю только это, а с остальным он сам разберется. – Вы с ним близки? – Можно и так сказать. Я приходил сюда ребенком, и они с женой заботились обо мне. Я тогда часто плакал. – Сколько тебе было? – Десять, одиннадцать и двенадцать. Мы прожили здесь три года. Это было давно, когда клан был больше, и в Ямагате оставались наши люди. Теперь мы почти полностью ушли отсюда, сосредоточились в Токио. Жаль. Мне нравилось жить в Ямагате. – А что стало с его женой? – спросил Цукаса. – Она умерла два года назад от сердечного приступа. Женщине тяжело присматривать за баней – нужно носить тяжести, дышать паром. Не спать до глубокой ночи, следить за дровами для ванны. Конечно, они справлялись вместе, но она всегда делала немного больше. Наверное, хотела, чтобы он прожил дольше нее. Цукаса подумал о матери. О ее желании содержать кафе, не покидая дом, в котором они с мужем воспитали детей. Сейчас это место немного оживилось, поскольку в десяти километрах открылся лыжный курорт, но были годы, когда Цукасе казалось, что кафе уже не могло возобновить работу. Мать продолжала твердить, что даже если у нее не останется клиентов, она все равно будет заботиться о кафе, чего бы ей это ни стоило. В ее упрямстве было что-то похожее на то, что Цукаса видел здесь – в этом пожилом мужчине, продолжавшем поддерживать работу общественной бани теперь уже в одиночестве. С этими мыслями он просидел весь ужин, слушая рассказы хозяина о забавных клиентах и обычной жизни в маленьком городе. Старик оказался веселым и общительным. Он называл Рёхэя детским прозвищем – Цукаса впервые услышал «Рё-кун», которое показалось ему очень милым. Он даже рассказал историю о том, как Рёхэй поскользнулся и расколотил пару банных стульев, когда ему было десять. Цукаса сказал, что теперь Рёхэй настолько собранный, что кажется, будто всегда таким был, и старик закатился таким смехом, будто это было хорошей шуткой. Может быть, для человека его возраста в этом и было что-то смешное. Они спросили, не хотел ли он пойти с ними и посмотреть каруту, но он отказался, сославшись на необходимость встать рано утром. – Молодые люди в наше время не очень увлекаются карутой, но Рё-кун себе не изменяет. Тебе уже сорок, а ты все смотришь подобное. – Разве так не разумнее? Если карута не для молодых людей, тогда чем старше я буду становиться, тем больше она будет мне подходить, – сказал Рёхэй. – Я смотрю матчи по телевидению, но это все не то. Хозяин пожелал им веселого вечера, и они попрощались. Он даже подарил им те самые сорочки, в которых они ужинали с ним – чтобы они сохранили память об этом вечере. Наверное, для него это было очень важно. Цукаса не был уверен, что смог бы оценить все прелести матча, потому что уже в машине почувствовал тяжелую усталость и непреодолимое желание уснуть. Рёхэй посмотрел на него и даже позволил себе задержаться взглядом – в Ямагате были полупустые и спокойные дороги, так что можно было не осторожничать – а потом засмеялся. – Потерпи немного. Я должен тебя отпустить в номер, чтобы ты поспал, но не могу. Очень хочу продлить этот вечер. Ты ведь простишь меня? – Все в порядке. Это я заранее прошу прощения, потому что могу заснуть прямо посреди игры. Надеюсь, нас не выселят из отеля, если это все-таки произойдет. Рёхэй засмеялся еще громче. Он казался даже счастливым, и его взгляд лучился изнутри, словно его распирало какое-то светлое чувство. – Нет, никто нас не выселит. Обещаю. Впрочем, Цукаса напрасно переживал. Явившись на середине второго матча, они тихонько пробрались на свободные места и принялись наблюдать. Рёхэй сразу же погрузился в игровой процесс, и Цукаса заметил, что он шевелил губами, проговаривая названия карт вместе с чтецом. Этот человек действительно сильно любил каруту и японскую литературу. Цукаса несколько раз отвлекался от игры и смотрел на него, но позже процесс захватил его с головой. Монотонный голос чтеца успокаивал, но не усыплял – ритм, которого придерживался чтец, напоминал об уроках классической литературы, и Цукаса даже почувствовал нечто вроде ностальгии. Поскольку он никогда не пробовал играть в каруту всерьез, это не могло быть тоской по прошедшим годам, но в сейчас он ощущал какую-то щемящую грусть. Все-таки он был человеком японской культуры. Он родился и вырос в этой стране, и сейчас, когда Рёхэй позволил ему погрузиться в этот мир и коснуться самой основы, Цукаса отчетливо понял, что нигде не мог бы испытать ничего подобного. Все происходившее здесь было родным, даже если он плохо разбирался в правилах и не знал деталей. Интонации, звуки и взгляды – все было понятным. Сидя среди людей, наблюдавших за матчем, Цукаса понимал каждого из них и чувствовал их восхищение, когда игроки правильно выбивали карты. Он смотрел каруту только в стандартном объеме программы, когда учился в младшей школе – тогда их приучали к этой игре чтобы развить хорошую реакцию и пробудить интерес к чтению. Поэтому он не знал всех стихов, и большинство из них звучали незнакомо, однако иногда встречались те, которые отзывались вспышками узнавания в его памяти – он слышал их в детстве, когда наблюдал за одноклассниками, которым хотелось испытать свои силы в игре. Это были приятные и милые моменты. Всего за один день он испытал столько всего, и каждое его впечатление было связано с этой землей, с людьми, жившими на этой земле. И каждый момент затрагивал его душу, потому что все было знакомым, понятным и постижимым. Цукаса слишком отвык от Японии, слишком погрузился в свой личный мир, забывая о месте, в котором он смог вырасти. В этой культуре он родился и стал самим собой – тем человеком, которым был сейчас. Даже покинув эту страну, чтобы жить с любимым человеком, он не мог отказаться от самого себя – все его существо откликалось на японскую жизнь. Было бы прекрасно, если бы Соквон и дети тоже приобрели такую же почву. Мог ли он помочь им обрести нечто настолько родное? Наверное, он продолжил бы думать об этом и дальше, если бы не почувствовал чужой взгляд, лежавший на его лице. Он повернулся к Рёхэю и увидел, что тот смотрел прямо на него. Рёхэй всегда был внимательным, но сейчас его взгляд был даже жадным – он словно вбирал в себя что-то, исходившее от Цукасы в этот момент. Сколько он просидел под таким взглядом, будучи совершенно открытым и погруженным в свои мысли? Цукаса смотрел в ответ, и видел, как в глазах Рёхэя постепенно появилось удовлетворение. Казалось, что этот человек достиг какой-то цели. Уже в номере Цукасу преследовало чувство, что он упустил какую-то важную деталь, но даже вспомнив каждый момент прожитого дня, он не смог отыскать ничего подозрительного. От этого становилось еще тревожнее.