Охоты соколиной веселей

С самого детства Хаято знал, что его задачей было сопровождать Рюдзи во всех делах. Он никогда не сомневался в правильности выбора своих родителей и жил со спокойствием и уверенностью, всегда поддерживая все решения Рюдзи. С первой встречи и до настоящего времени Рюдзи ни разу не подвел его и не бросил, и даже если их связь приобрела иной вид – не совсем такой, на какой рассчитывали изначально их родители. Они прекрасно ладили и понимали друг друга. Когда Хаято впервые поцеловался с мальчиком, ему было четырнадцать лет. К тому моменту прошел целый год с тех пор, как они провели обряд священной чаши, и он понимал, что был связан с Рюдзи обязательствами, тяжесть которых превосходила брачный обет, но тогда он не собирался делить с ним все аспекты своей жизни. Хаято был влюблен сразу в двоих – мальчика и девочку. Они казались ему разными, но в чем-то напоминали друг друга, и оба учились в его классе. Все знали, что он происходил из семьи с преступным бизнесом за спиной, поэтому он обычно оставался в одиночестве – ни с кем не общался на переменах, клубов не посещал, да и обедал преимущественно на школьной крыше или в углу столовой. В его уединении не было ничего общего с одиночеством, с которым приходилось жить жертвам травли. Однако Хаято был влюблен как раз в такого мальчика. Обата Рэн был небольшого роста, молчаливым, но при этом очень красивым и серьезным. Хаято учился с ним с младшей школы, но именно в средней почему-то Рэн превратился в изгоя. Тогда-то он и привлек особое внимание. До этого момента Хаято и не подозревал, что его одноклассник был настолько сильным. Рэн жил со стандартным набором издевательств – его не избивали и не пытались окунуть в унитаз, но зато обувь из его шкафчика стабильно выбрасывали в мусорное ведро, заменяя ее дежурными тапочками, а во время уборки территории его обливали из шланга. Его портфель постоянно бросали на пол и топтались по нему ногами, а спортивную форму однажды облили чем-то непонятным – какой-то дурно пахнувшей жидкостью. Поскольку физически Рэна почти не изводили, доказать ничего было нельзя. Хаято все ждал, когда Рэн пожалуется родителям, но тот стоически переносил все традиции японской школьной травли. Однажды кто-то написал на доске что-то вроде «Обата Рэн педик», и после этого учитель заставил Рэна стереть надпись с доски, а затем выставил за дверь до конца урока. Кроме того, ему был засчитан пропуск, и назначено наказание – сто пятьдесят раз написать сложный иероглиф. Наказание, в сущности, было детским, но сам факт его назначения просто взбесил Хаято. Он до сих пор не понимал, почему учитель наказал пострадавшего. Как такое могло произойти? Этот случай был воспринят определенным образом – решив, что преподаватель дал отмашку, дети стали травить Рэна с удвоенной силой. Хаято с разочарованием понял, что девочка, которая ему также нравилась, теперь присоединилась к тем, кто делал жизнь и без того несчастного Рэна невыносимой. Он наблюдал за классом и пытался понять, откуда вообще пошла мода на травлю, и кто был зачинщиком, но ему так и не удалось отследить эту нить – она терялась между множеством лиц, и Хаято просто сбивался со следа. Тогда он рассказал об этом Рюдзи, с которым встречался примерно раз в неделю на разных мероприятиях – иногда это были деловые встречи их отцов, иногда просто дружеские вечера. Рюдзи первым заметил, что Хаято был каким-то задумчивым, и спросил, в чем было дело, а когда услышал ответ, очень удивился и даже рассмеялся, что случалось с ним довольно редко. – Так ты живой человек, Хаято-кун? – все еще смеясь, спросил он. – Ты и в школу ходишь, как все? Хаято даже не знал, что ответить. Две его жизни – школьная и внутриклановая – очень различались. Они были совершенно разными, и одна с другой не пересекалась. – Мальчик, который подвергается травле, должен сам дать отпор, – через некоторое время сказал Рюдзи. – В этом случае учителя не будут ничего делать – они будут просто стоять и ждать, пока все закончится. Они не умеют работать с такими ситуациями, и никто не умеет. Родители, преподаватели… взрослые бессильны перед этим. Человек, начинающий убивать и унижать другого, любит только себя. У него как бы атрофирована некоторая часть мозга, и он не ощущает чужую боль или ощущает ее неправильно – если у нормального человека чужая боль отзывается болью, то у него она отзывается удовольствием. Странная вещь, но ты еще много раз встретишь таких людей. – А если он не хочет защищаться? – спросил Хаято. – Точно не хочет? – удивился Рюдзи. – Если он ничего не делает, это еще не значит, что он не хочет этого сделать. Может, он боится. – Если бы боялся, перестал бы ходить в школу. – Он ходит в школу, потому что ему нужно образование, – сказал Рюдзи. – Это мое предположение. Если тебе невыносимо смотреть на страдания этого человека, ты должен сделать что-то. Для начала попробуй с ним поговорить. – Он не захочет говорить со мной, – с непонятной уверенностью сказал Хаято. – Захочет. С тобой кто угодно захочет говорить, – пообещал Рюдзи. И Рэн захотел. Хаято пригласил его пообедать на школьной крыше, и тот первый их совместный обед надолго ему запомнился. Они не говорили о ситуации в классе и просто молчали – Хаято робел перед человеком, который ему нравился, а Рэн просто ничего не говорил. Наверное, тоже не знал, что можно было сказать. На второй и третий раз тоже ничего не получилось, но через неделю они начали общаться. Конечно, Рэна травить перестали, и, оглядываясь назад, Хаято удивлялся собственной наивности. Тогда ему было аж четырнадцать, а он так и не понял, что конец этим издевательствам и бойкотам положил именно Рюдзи, посоветовавший ему пообщаться с Рэном. Только несколько позже, когда они с Рэном уже целовались на крыше и проводили остаток перемены, лежа под солнцем и глядя на небо, до него дошло, что остальные оставили Рэна в покое, потому что все знали, чьим сыном был Хаято. Рэн так никогда и не рассказал о причинах травли, о том, кто первым начал на него нападать, и как долго все это происходило. К концу средней школы они ни разу не поговорили на эту тему и не зашли дальше поцелуев – между ними оставались какие-то границы, но Хаято даже сейчас очень отчетливо помнил первого человека, с которым ему было просто невероятно хорошо. Он все чаще вспоминал свои четырнадцать лет, потому что Мидзуки Цукаса буквально втаскивал его в прошлое, даже если сам Хаято продолжал сопротивляться. В этих воспоминаниях он находил причины, по которым ему хотелось поддержать Мидзуки в его стремлении сохранить китайцам жизнь – потому что в детстве сам Хаято тоже не мог оставить человека, терпевшего боль. С тех пор многое изменилось, и, подчиняясь правилам своей жизни в клане, Хаято научился жертвовать людьми и прощаться с ними, закрывать глаза на чужие страдания и говорить «так надо». Ему казалось, что все это было результатом взросления – к своим двадцати пяти он считал себя вполне состоявшимся человеком, которому удалось расстаться с глупыми детскими идеалами. Так продолжалось до встречи с Мидзуки – она многое изменила. Хаято не видел в Мидзуки инфантильности, хотя порой он называл его наивным идиотом, но в целом этот человек был вполне взрослым, рассудительным и спокойным. Мидзуки справлялся со своей работой на удивление хорошо, не жалуясь на трудности и не требуя помощи. Однако он почему-то продолжал подчиняться идеалам, которые Хаято считал детскими – Мидзуки все еще считал, что китайцев следовало спасти. Даже узнав, что их существование не подкреплялось никакими документами, Мидзуки все равно настаивал на том, что им следовало сохранить жизни. Когда они говорили об этом по телефону, Хаято очень жалел, что не мог его видеть – казалось, что Мидзуки был сломлен этими новостями, но, как и обещал, все равно рассказал о том, что узнал. Еще в самом начале сотрудничества они договорились, что он выяснит, как именно китайцы попали в Японию, и каким был их юридический статус, и сейчас, наконец, правда была открыта. Эта правда фактически была еще и приговором, но Мидзуки не сдавался. – Я понимаю, что для вас это лишние проблемы, – сказал он, и его голос звучал глухо, если не сказать подавленно. – Но отсутствие бумажек не делает их мертвыми или ненастоящими. Даже автомобили отмечают и регистрируют перед утилизацией, а это живые люди. В пятнадцать или шестнадцать Хаято и сам бы так подумал. Сейчас он был уверен, что китайцам конец, и ничего изменить было нельзя. Он молчал о том, что мог бы сделать документы для тридцати или сорока человек, потому что эти документы ничего не могли бы изменить. Можно создать новую личность для кого угодно – вписать ее во все реестры. Особенно просто это сделать в каком-нибудь провинциальном городке, где сгорел архив. Можно добавить лишних граждан на места тех, кто пропал без вести в землетрясениях – на места одиноких людей без семьи, которых никто не ждет. Документы – не главное. Самое сложное – найти места для живых людей. Где будут жить эти китайцы, если они безграмотные и не знают японского языка? Что делать с ними, как их интегрировать в общество? Хаято никогда не занимался подобным, потому что клан не дарил новые жизни – он их отнимал. Спасение обездоленных уж точно не входило в их обязанности. Он продолжал вспоминать себя в четырнадцать, думать о своей первой и самой чистой любви, и восстанавливать в памяти разные моменты. Рюдзи помог ему тогда не потому, что хотел спасти какого-то неизвестного для себя Обату Рэна. Рюдзи сделал это для него – для Хаято. Сейчас, когда прошло так много лет, Хаято все еще чувствовал благодарность за проявленную заботу. Рюдзи не вздернул его на смех и не осудил за бесполезные размышления – он серьезно выслушал его и сразу же помог. Конечно, Рюдзи не был плохим человеком, и даже, несмотря на весь их преступный бизнес, Хаято продолжал считать его достойной восхищения личностью и прекрасным будущим лидером. Плохой человек не мог бы так долго и терпеливо воспитывать ребенка, которого ему всучили, когда он сам только стал совершеннолетним – а ведь с ними именно это и произошло. Хаято стал во всем подчиняться Рюдзи и сопровождать его с тринадцати лет, в то время как самому Рюдзи было двадцать. При всей строгости родительского воспитания Хаято все еще был школьником, который едва окончил младшую школу, и Рюдзи заботился о нем – не брал его на неприятные дела, не позволял другим провоцировать его или втягивать в какие-то аморальные вещи. Он оставался таким же до сих пор, но вся щедрость его души доставалась только Хаято – с остальными Рюдзи был жесток и холоден. И все-таки впервые за долгие годы Хаято не был с ним согласен. Дело с семьей Маэда становилось все сложнее, и Хаято даже сам не понимал, было ли это просто его ощущением или дела обстояли так и на самом деле. Поначалу казалось, что ничего не происходило, но с какого-то момента Хаято перестал успевать за ходом событий, потому что к делу подключился Рёхэй. Когда Цукаса позвонил ему и сказал, что Рёхэй начал слежку, стало ясно, что делу следует положить конец как можно раньше. Он и прежде думал об этом, а сейчас у него появилась полная уверенность в том, что Мидзуки следовало вернуть в Корею как можно раньше. Однако, поделившись своими размышлениями с Рюдзи, Хаято столкнулся с твердым отказом. – Мы не можем прекратить прямо сейчас. Если Мидзуки исчезнет, это будет слишком подозрительно. – Мидзуки-сан сделал все, что мог. У нас есть имена из казино и борделя, он указал на важных людей, которых видел еще на встрече в Сендае. Почему мы не можем отозвать его сейчас? – спросил Хаято. Они были в квартире Рюдзи, где обычно их не сопровождала охрана – это было нечто вроде уголка, в котором они могли провести время вдали от посторонних глаз. Пару людей выставляли на улице в машине, а внутри дома никого из охраны не было. Иногда они позволяли себе подобное, даже зная, что сейчас было неспокойное время. Многоквартирный дом был удобным местом – даже если кто-то захотел бы нанести им вред, это было бы слишком сложно сделать, не задев окружающие квартиры. Если бы пострадали обычные жильцы, полиция уже не смогла бы держать глаза закрытыми. В этой квартире они обычно не отходили друг от друга и постоянно разговаривали даже на не вполне приятные темы. Как, например, сейчас. – Ты ведь знаешь, что это далеко не все, – ответил Рюдзи. – Есть еще имена, я в этом уверен. У Маэда Ёдзиро должны быть партнеры и те, кто ведет с ним дела. Кроме казначея у него должен быть юрист, а также человек, который наводит связи с полицией и судом. Чтобы отмывать деньги из казино он должен иметь еще какой-то бизнес – например, антикварный магазин или что-то в этом духе. Примерно треть его деятельности остается в тени, и именно о ней можно будет узнать правду, если Мидзуки попадет на его день рождения. На днях рождения принято обсуждать достижения человека, и Мидзуки должен будет запомнить все, что будут перечислять на церемонии поздравления. Маэда Рёхэй введет его в близкий круг. Если уж он дошел до того, что назначил слежку, то не захочет отпустить Мидзуки от себя ни на шаг, и это даст нам отличную возможность узнать, что вообще происходит. После дня рождения можно будет обозначить план действий и положить конец сразу во всех точках. Рюдзи хотел напасть на бордель, казино, место отмывки денег и дома самых важных людей Маэда одновременно. Хаято понимал, что таким образом он не только собирался очистить клан от людей, которым вздумалось предать своего оябуна – Рюдзи все еще очень сильно хотел отомстить за ту ночь, когда они напали на дом Хаято. Тогда сам Хаято едва не умер и спасся только чудом, а теперь ему казалось, что все это произошло не с ним. Может быть, поэтому он не воспринимал покушение настолько серьезно, как Рюдзи – тот до сих пор не мог без дрожи вспоминать о том, как он сам извлекал из плеча Хаято пули. Их было две – они застряли в мышцах, не повредив кости и связки. О той операции Хаято тоже мало что помнил. – Мидзуки-сан находится здесь уже слишком долго, – снова начал он. – Он привлекает ненужное внимание, и то, что он не может ни в чем отказать Маэда, наводит Рёхэй-сана на мысль о его доступности. Кроме того, я уже сказал Мидзуки-сану, что мы не можем сохранить жизни китайцам. У него была единственная просьба, но даже ее мы не можем удовлетворить. Наше с ним сотрудничество заставляет меня чувствовать себя все хуже и хуже. Рюдзи кивнул, показывая, что понял, о чем шла речь. Хаято знал, что сейчас показывал собственную слабость, но он не мог поступить иначе – ему казалось, что Рюдзи должен был знать, что он ощущал. За годы взросления в клане его человеческая сущность должна была успокоиться и подчиниться тому, что происходило – тому, с чем ему приходилось жить и работать. Но сейчас Хаято чувствовал, что происходили события, способные очень сильно повлиять на него самого. – Ты знаешь, что я во всем тебя поддержу, что бы ты ни выбрал, – сидя в постели и прислонившись к спинке кровати, серьезно сказал он, пока Рюдзи стягивал галстук. – Ты знаешь, что перед другими людьми я никогда не предам тебя и пойду до конца, даже если буду с тобой не согласен. Но сейчас, когда мы наедине, я хочу быть честным и сказать, что думаю. – Конечно, – согласился Рюдзи, расстегивая пуговицы на манжетах и усаживаясь на край кровати. – Я не хотел, чтобы с Мидзуки-сан умер или как-то пострадал. Он обычный человек, который никогда не был связан с нашим миром, у него есть семья, и даже не одна. Я видел его не только как человека, смерть которого могла бы уничтожить наши связи в Корее, но и вообще как обычного японца – такого, каких гораздо больше в нашей стране, чем представителей кланов. Мы нуждались в нем и поэтому привлекли к своим делам – он нам подходил во всем и был удобен. Пока для его жизни не было прямой опасности, я был готов мириться с этим и закрывать глаза на его желания – на то, что он хочет, чтобы чертовы китайцы продолжали жить. Разумеется, мне самому все равно, что произойдет с китайцами – они ничем не отличаются от людей, которых нам приходилось убивать и раньше. Я знаю, что это стратегические потери, и считаться с ними нужно, но останавливаться на них нельзя. Но сейчас для меня они выглядят иначе. Мы обязали человека, который не имеет к нам отношения, выполнять опасную работу и поставили его жизнь под удар. Это заставляет меня чувствовать вину, потому что мы ничего не даем ему взамен. – Мы не притрагиваемся к его сестре и матери, – наполнил Рюдзи, который теперь остался в одной майке и брюках. – Изначально мы договаривались именно так. Если он сделает то, о чем мы попросили, мы навсегда забудем о существовании его сестры и матери, и он сможет жить, ни о чем не беспокоясь. Хаято посмотрел на него и протянул к нему руку. На людях или во время деловых разговоров он никогда не делал таких жестов – он мог лишь отвечать на знаки Рюдзи. Если Рюдзи делал к нему шаг, тогда он обязательно тянулся к нему навстречу, но проявить инициативу он мог только в такие моменты, когда они были не только наедине, но и вели откровенный разговор. – Это ничего не значит для меня, – сказал он, когда Рюдзи накрыл его ладонь своей. – Для меня ситуация выглядит именно так – мы наложили пустые обязательства на человека и, мало того, что извлекаем из него одностороннюю выгоду, подвергаем его жизнь опасности, так еще и отказываемся выполнить его просьбу. Нам нужно позаботиться хотя бы о том, чтобы Мидзуки Цукаса-сан живым вернулся в Корею. Ты говорил, что он умрет, если Рёхэй-сан увлечется им, то он, скорее всего, умрет. Сейчас дела выглядят еще хуже – Рёхэй-сан не просто увлекся, он вообще разрушил все границы и тянется все дальше и дальше. Пора прекратить это дело, пока Мидзуки-сан действительно не умер. – Еще слишком рано. – А если Рёхэй-сан убьет его еще до того, как наступит день рождения главы семьи? Месяц – слишком долгий срок. За месяц он может дойти до истины, и тогда он никого не пожалеет. – Если это произойдет, то мы истребим людей в казино и борделе, мы также нападем на дом Маэда и все дома, какие смогли обнаружить в связке с ним. Я признаюсь отцу, что упустил момент, когда семья Маэда решила отделиться, и понесу наказание. – Я все еще считаю, что мы могли бы отпустить Мидзуки до этого момента. Как только мы узнаем, где именно будет проходить празднование дня рождения, мы могли бы убрать его из Японии, а потом разом накрыть все доступные нам точки – и бордель, и казино, и само место празднования, и даже частные адреса, которые смогли выяснить. У нас достаточно людей для этого. Незачем ждать, пока Мидзуки попадет в осиное гнездо. – На дне рождения будут присутствовать и другие люди – партнеры по бизнесу. Ты же понимаешь, что там будет слишком много предпринимателей – возможно, даже главы каких-то небольших компаний. Если мы убьем несколько состоятельных граждан или хотя бы будем замешаны в их смерти, то поднявшийся шум не уляжется еще несколько лет. Мы должны действовать осторожнее. – Я все понимаю. Конечно, я буду подчиняться тебе, но на этот раз ты должен знать, что я с тобой не согласен. Обычно я молчу об этом. Рюдзи взял его руку и поднес к своим губам. Он всегда был нежен с Хаято и никогда не причинял ему боли, никогда не позволял чувствовать себя физически использованным или ненужным. Когда они оказывались в постели, между ними все было так же, как и девять лет назад, когда Хаято было шестнадцать, и они впервые поцеловались. Рюдзи не изменился только для него, но во всем остальном он был совершенно другим человеком. * С самой пятницы Соквон не мог думать ни о чем другом кроме слежки, установленной Маэда Рёхэем. Цукаса рассказал об этом как-то нехотя, понимая, что такие новости заставят Соквона волноваться и нервничать, не имея возможности как-то вмешаться. Пора было повесить на стену календарь и начать вычеркивать числа до дня рождения Маэда Ёдзиро – он должен был состояться двадцать восьмого апреля. Казалось, что этот день был бесконечно далеким, и Соквону было сложно определиться, чего в нем было больше – желания, чтобы все закончилось или страха перед этим мероприятием, на котором Цукаса должен был оказаться среди незнакомых и опасных людей. К тому же, атмосфера праздника часто позволяет людям чувствовать себя свободнее, и Соквон боялся, что, поддавшись этому настроению, Рёхэй мог бы решиться на какой-нибудь необдуманный поступок. Отпускать Цукасу одного было страшно, но и как-то вмешаться тоже было нельзя. Жизнь в Корее казалась спокойной и однообразной, и Соквон думал, что мог проводить свои будни в относительной определенности, в то время как Цукаса постоянно сталкивался с чем-то новым и всегда неприятным. Он думал так вплоть до воскресенья, поскольку с утра пораньше ему позвонил Чонвон, заставив думать о чем-то еще кроме опасностей, окружавших Цукасу. – Хён, – ответил Соквон, усаживаясь и сразу опуская ноги на пол. – Я могу сегодня приехать? Мы договаривались, помнишь? – Конечно, я помню, – согласился Соквон. – Дети так и не определились с тем, чего они боятся или не хотят, поэтому постарайся просто быть осторожнее. – Я приеду с Пёнхи, – пропустив его замечание, сказал Чонвон. – В прошлый раз я должен был привезти ее, но не смог, а сегодня мы навестим тебя вместе. В его речи – в том, как он использовал местоимения и вообще строил предложения, было что-то настораживающее. Соквон подумал, что Чонвон уже принял какое-то решение, а значит, следовало готовиться к серьезному разговору. Даже то, что он решил приехать с Пёнхи, следовало понимать определенным образом – Чонвон хотел, чтобы дети были заняты. Он явно рассчитывал на долгую беседу без свидетелей. Он позвонил в десять часов и предупредил, что хотел приехать до полудня, чтобы успеть пообедать вместе с детьми. Соквон согласился, поскольку других вариантов все равно не было. Пришлось потревожить домашнюю работницу, потому что она наготовила много всего на три дня вперед, но для обеда с Чонвоном нужна была нормальная свежеприготовленная еда. Обычно эта очень ответственная женщина приходила два раза в неделю – занималась уборкой, стиркой, готовила завтраки и ужины, которые складывала в контейнеры. В последний раз она приходила как раз в пятницу. Няня Еын теперь практически жила вместе с ними, поэтому Соквон не переживал, успеет ли умыть детей – она справлялась с этим быстро, пресекая все попытки поднять бунт или поиграть с мылом. Он с трудом успел побриться и переодеться сам, когда Чонвон и Пёнхи позвонили от ворот и попросили впустить их через охранный пост. Соквон связался с парнями на воротах и впустил своих родственников, только половину из которых был по-настоящему рад видеть. Пёнхи привезла полный рюкзак каких-то сладостей, пообнималась с ним, а потом побежала к детям. Уже через минуту из гостиной донесся радостный визг, причем Соквон даже не понял, кто визжал громче – она или дети. Впрочем, Пёнхи тоже все еще была ребенком. Чонвон прошел следом, пожал Соквону руку и направился к гостиной, где еще до его появления успел воцариться полный хаос. Соквон задержался у входной двери, прикрыв ее и прислонившись к ней спиной. Идти в дом совсем не хотелось – почему-то от одной мысли, что ему предстояло увидеть Чонвона и детей в одной комнате ему становилось грустно и неприятно. Однако бросить все на самотек было бы еще более неприятным решением, так что Соквон решил пересилить себя и все-таки присоединиться к малышам. Сейчас, когда с ними была Пёнхи, они должны были легче перенести встречу с отцом, которого откровенно боялись и не понимали. Чонвон казался им чужим, хотя, насколько Соквон помнил, у него всегда были нормальные отношения с детьми – когда Арым и Рин были еще совсем маленькими, Чонвон укачивал их на ночь и кормил, если они просыпались голодными. Он уделял и больше внимания, чем сама Даён, и когда-то казалось, что с воспитанием детей он справлялся получше среднестатистических корейских отцов. Время и раздельное проживание сделали свое дело – теперь дети совершенно забыли о том, как они общались с отцом в младенчестве, и он казался им незнакомцем с самыми туманными намерениями. Они вообще не понимали, зачем он приходил. Соквон уже беседовал на эту тему с доктором Сон, и она призналась, что раньше ей тоже казалось, что Чонвон был вполне способен справляться со своими родительскими обязанностями. Позже она сказала, что на самом деле забота Чонвона была настоящей, и он действительно хотел детям всего самого лучшего, но только пока это лучшее не шло вразрез с его собственными целями и желаниями. Доктор Сон объяснила, что Чонвон не был готов считаться с мнением детей, и, вполне возможно, в будущем их ожидала такая же жизнь, какая была у него самого, а также Кансока и Соквона. Он во многом копировал манеру поведения и жизненного уклада своих родителей, и, как и они, не собирался отказываться от каких-то своих привычек, если они наносили вред детям, но при этом радовали его самого. Проще говоря, Чонвон любил детей, но себя он любил еще сильнее. Поразмыслив над словами доктора Сон, Соквон пришел к выводу, что был точно таким же. Если бы его заставили выбирать между детьми и Цукасой, он без сомнений выбрал бы любимого человека. Можно было бы бороться с собой, но Соквон не хотел заниматься самообманом – он действительно не мог поставить детей выше Цукасы. В остальном же он вполне мог себя контролировать. В субботу вечером, как раз накануне приезда Чонвона и Пёнхи, Соквон рассказал о своих выводах Цукасе, и тот просто рассмеялся, хотя веселиться ему было явно неудобно – под слежкой уж точно. Он смеялся довольно долго, переспрашивал и уточнял детали, и Соквон терпеливо отвечал ему, потому что не мог иначе. Цукасы было жутко мало, и даже такие не вполне понятные и приятные моменты ценились на вес золота. – Давай так – ты ставишь выше детей только меня, а Чонвон вообще все, что ему нужно или нравится, – отсмеявшись, сказал Цукаса. – Чувствуешь разницу? Тебе не нравилось, что мы спали в разных постелях из-за детей, но ты терпел. Одного этого уже вполне достаточно. Ты многим жертвуешь ради их комфортной жизни, и мы с тобой научились ругаться шепотом, только чтобы они спали спокойнее. Твой старший брат никогда не был таким, его истерики и насилие над женой – это то, что испортило детям все первые годы жизни, но ему абсолютно наплевать на это. Любить детей только до момента, пока они удобны – это значит, не любить их вообще. Твой брат любит их как дорогую машину или красивый дом – как что-то прекрасное и подходящее ему, о чем можно заботиться. Но он не воспринимает их как настоящих людей. Цукаса редко бывал таким категоричным в своих суждениях, но его голос звучал уверенно, и Соквон даже не думал сомневаться. – Что я могу сделать для тебя? – только и спросил он, когда Цукаса закончил. – Зачем что-то для меня делать? Ты просто дождись меня, и больше ничего не нужно. – Нет. Ты сейчас опять занимался моей психотерапией, а я ничего не могу для тебя сделать. В трубке зашуршал вздох, а потом Цукаса ответил: – Сегодня утром ты прислал людей, которые проверили весь дом на наличие прослушивающих и следящих устройств. Так что за сегодня ты превысил все лимиты добрых дел по отношению ко мне. От разговоров с Цукасой никогда не оставалось неприятного осадка или чувства вины. Соквон тянулся к нему через моря и проливы, острова и города – очень поэтично, но зато честно. Соквон хотел быть с этим человеком, и этот человек хотел быть с ним. Но если лимиты добрых дел обнулялись в конце дня и заново рассчитывались с утра нового дня, то сейчас было самое время приступить к своим обязанностям по отношению к детям. Поэтому, аккуратно вернув на место все воспоминания о вчерашнем разговоре, Соквон направился в гостиную, где стало подозрительно тихо. Конечно, ничего не случилось – что вообще могло произойти? Чонвон сидел в кресле, а дети прилипли к Пёнхи, оставив на столе все конфеты, которые она вынула из своего рюкзака. Конфет у них было сколько угодно, и ради сладостей они не собирались рассиживаться за столом в опасной близости от незнакомого для себя человека. Соквон уселся на диван, и Рин перебралась к нему, с любопытством разглядывая его лицо. Она словно пыталась понять по его лицу, зачем пришел отец, и что вообще происходило в доме. Ситуация была до крайности неловкой, и Соквон уже успел подумать, что Чонвону вообще не следовало приходить или как-то давить на детей. Конечно, если бы он отстранился от них полностью, со временем пропасть между ним и его собственными наследниками разрослась бы настолько, что они бы полностью потеряли друг друга из виду. Поэтому Соквону следовало задвинуть свои ощущения и раздражение подальше, чтобы позволить родному отцу хотя бы немного поучаствовать в жизни маленьких детей. Затрачивая неимоверное количество собственной душевной энергии, Пёнхи все-таки разрядила обстановку и развеселила детей, умудрившись при этом никого не обидеть. Наверное, она смогла сделать это из-за Бина – он очень ее любил и всегда с большим восторгом принимал все ее идеи, даже если они заключались в бесконечных атаках щекоткой или в крепких поцелуях в лоб. Бин стал совсем тяжелым, и Соквон запрещал Пёнхи брать его на руки, но вот так, валяясь на диване, они могли играть сколько угодно. Веселье оказалось заразительным, и вскоре Рин и Арым присоединились к ним, а потом их позвали обедать. К обеду няня умыла и переодела детей, и настроение опять вернулось к прежней холодности. За столом Соквон уже вполне серьезно ожидал, что Пёнхи пошлет все к черту и обругает своих братьев, поскольку именно они распространяли этот кислый привкус в атмосфере, но она достойно выдержала этот мучительный прием пищи, а потом просто сбежала на задний двор, прихватив с собой детей. Судя по тому, что ушла она, даже не оглянувшись, она была действительно зла на обоих братьев. В другое время Соквон бы даже расстроился, но не сейчас – сейчас он ждал разговора с Чонвоном, и предпочел бы двадцать раз разругаться с Пёнхи, чем приступить к беседе, которая гарантированно должна была прибавить ему проблем. Поскольку, пользуясь хорошей погодой, Пёнхи забрала детей играть на воздухе, можно было не искать дополнительную комнату, чтобы говорить с Чонвоном – достаточно было вернуться в гостиную. Чонвон сразу же уселся в то же самое кресло, и Соквон подумал, что не он один чувствовал себя неудобно – его старший брат так судорожно цеплялся за уже насиженное место, как будто все остальные предметы мебели могли его убить. – Ты ведь неглупый мальчик, – наблюдая за тем, как Соквон устраивался на диване, начал Чонвон. – Ты понимаешь, зачем я пришел. – Да, хён. Ты хочешь забрать детей, – без особого энтузиазма ответил Соквон. Почему-то казалось, что эту тему не стоило трогать – пока о ней не говорили вслух, она могла оставаться пустыми предположениями. Но сейчас намерения Чонвона были озвучены, причем самим же Соквоном. Увиливать было бесполезно. – Правильно, – кивнул Чонвон. – Я благодарен тебе за то, что ты так долго заботился о них, но теперь настало время им вернуться домой. – Зачем? Юридически ты имеешь все права на их воспитание, этого должно быть достаточно. Твоя репутация не пострадает из-за того, что дети находятся в другом доме – детей отправляют к бабушкам и дедушкам, и никого это не волнует, пока семья остается целой. Зачем тебе забирать их? – Потому что это мои дети, и я хочу вернуть свою семью, – ответил Чонвон. – Я запустил процедуру, по итогам которой Даён утратит дееспособность. Она будет ограничена в возможностях, и ни один ребенок больше не пострадает. Соквон покачал головой. – Ты не можешь этого гарантировать. Нуна все равно будет жить в одном доме с ними, верно? Ты сказал, что хочешь вернуть свою семью – значит, лишив ее дееспособности, ты станешь ее опекуном, а потом вернешь детей и соберешь всех под одной крышей. Ничего хорошего из этого не получится. Все равно, что мертвого человека разрезать и сшить обратно – все равно он не оживет. Сравнение, конечно, было не самым приятным, но ничего другого в голову просто не приходило. – Тогда чем можно назвать твой дом? Живешь здесь с мужчиной, совершенно чужим для моих детей человеком – разве это нормально? Любая проверка выяснит этот момент – что дети, находящиеся в уязвимом возрасте, живут в одном доме с мужчиной, который им не родственник. Это ведь ненормально? Может быть, разговор мог бы сложиться иначе, но Чонвон выбрал тактику нападения, и отвечать следовало так же. Соквон и сам был виноват – ему не стоило злить брата, сравнивая его попытки восстановить семью со сшиванием разрезанного мертвеца. Жалеть о словах было поздно, следовало только принять их и продолжить разговор. – Если ты угрожаешь мне тем, что засудишь Цукасу или начнешь выворачивать дело так, будто он домогается детей, то я найду, чем тебе ответить, – сказал он. Даже произносить такие слова было больно, поскольку Соквон знал, что Цукаса скорее дал бы закопать себя заживо, чем нанес бы детям какой-то осознанный вред. – Ты же знаешь правду так же хорошо, как и я, и тебе известно, что дети привыкли к этому дому, им здесь нормально живется, и они свободны делать, что хотят. Ты знаешь, что пока за них отвечал ты, ничего хорошего с ними не происходило. – А что с ними происходило? Они точно так же жили в хорошем доме и ни в чем не нуждались. В эти слова верилось с трудом, и Соквону понадобилась пара секунд, чтобы понять важную вещь – Чонвон до сих пор не чувствовал своей вины. Точнее, он знал о ней – опровергнуть ее было невозможно, смерть Джунхвана просто не позволяла ему чувствовать себя абсолютно безгрешным, но в отношении младших детей он все еще не считал себя виноватым. – Наши разговоры ничего не изменят, – решив, что убеждать и объяснять бесполезно, сказал Соквон. – Я все равно не отдам тебе их. – Ты не сможешь держать их в этом доме, потому что закон на моей стороне. – Закону лучше бы узнать, что именно случилось с Джунхваном, – ответил Соквон, вполне осознавая, что этот выпад повлечет за собой целую цепь неприятных моментов. Чонвон вздохнул и закинул ногу на ногу, одновременно подаваясь вперед, так, чтобы можно было сцепить пальцы за коленом. – Это правда, я попросил тебя о помощи, когда был в отчаянии. И я так же признал, что в смерти Джунхвана больше моей вины, чем вины Даён. Но я никак не ожидал, что ты обернешь мою слабость против меня. – А ты не тем же самым мне угрожаешь, приплетая к разговору Цукасу? – удивился Соквон. – Ты бьешь по слабым местам, и я отвечаю тем же. Мы ведь никогда особо не ладили, да? Чонвон опустил голову, явно раздумывая над ответом. Он уже понял, что Соквон был готов отвечать на его слова в его же манере, и поэтому теперь должен был перестроиться на другой тон. Ему всегда было сложно вести диалог в доброжелательном ключе, поскольку гибкость не входила в число его достоинств. Этим качеством мог похвастаться Кансок, которому всегда удавалось поймать нужное настроение и постепенно перетянуть инициативу к себе. – В воспитании детей мы оба мало чего понимаем, – наконец, решая пойти на компромисс, сказал Чонвон. – Но пока они маленькие, у нас есть шанс исправить многое. Когда они вырастут, и все их проблемы останутся за спиной, они будут говорить мне: «Где ты был, когда мы страдали и нуждались в тебе?». Поверь мне, это произойдет, даже если сейчас им кажется, что я им не нужен. Я их родитель, и должен быть рядом. – Никто и не запрещает тебе быть рядом, но я не могу отпустить их к тебе насовсем. Как отца, тебя оскорбляют мои слова, я понимаю. Но я действительно не могу пойти на это соглашение. Это было даже обидно – Чонвон подумал, что Соквон и вправду мог бы повестись на такие манипуляции. Однако Соквон слишком многое обсудил с доктором Сон и Цукасой, он потратил много дней на обдумывание всей ситуации и пришел к выводу, что если бы Чонвон мог дать своим детям хорошую жизнь, он бы сделал это с самого начала. Говоря, что его присутствие могло быть важным для детей в подростковом или даже взрослом возрасте, Чонвон совсем не думал, что Соквон мог заговорить и о гарантиях. Кто мог поклясться, что дети получили бы необходимое отцовское внимание, находясь с ним в одном доме? Они поздно заговорили, и этот факт тревожил Чонвона, только потому что окружающие могли заподозрить что-то неладное. Им отстригли ресницы, а он даже не потрудился как-то их защитить. На их глазах произошло убийство, но детей не показали психологу и не попытались помочь им восстановиться после этой травмы. Отец, который не позаботился о них раньше, вряд ли начнет делать это в будущем, когда станет еще сложнее. Даён была права – Чонвон любил детей только через нее. Пытаясь показать ей, что он заслуживал доверия, Чонвон заботился о детях и проводил с ними время. Возможно, это было чем-то неосознанным, заложенным на уровне инстинктов, но на Даён такие маневры не производили никакого впечатления – она сама не любила своих детей, и ей было все равно, как он к ним относился. Она отстранилась от этой семьи настолько, что вообще не переносила на себя ситуации, которые происходили с детьми и мужем. Видя заботу Чонвона о малышах, она даже не думала, что он мог быть таким же с ней. Ничего настоящего в той, теперь уже погибшей семье, не было. На взгляд Соквона лучшим покаянием со стороны Чонвона были бы не попытки самоутвердиться через восстановление утраченного, а посильное присутствие в жизни детей. Если этот человек хотел хотя бы частично помочь своим маленьким детям, он должен был выбрать для них самое лучшее, а не бросать их в новый дом, окружение и обстановку. Сейчас он был уверен, что Чонвон планировал вернуться к этому разговору позже, и к следующему разу он должен был подготовиться. Если старший брат собирался любой ценой настоять на своем, то впереди их ожидали непростые времена. * В субботу, прежде чем вернуться в дом, Цукаса был вынужден заняться проверкой. Соквон, узнавший о слежке, похвалил его за решение переночевать в отеле, а утром прислал к порогу дома людей из компании, занимающейся установкой охранных систем. Он оплатил их услуги из Кореи и заранее объяснил поставленные задачи. Конечно, им пришлось демонтировать большую часть устройств, включая все камеры, установленные Сынмином ранее. Все записи были собраны, и Цукаса проверял их на быстрой перемотке, пока специалисты трудились по всему дому, стараясь найти устройства для прослушивания или съемки. К счастью, ничего такого не обнаружилось, и к обеду они покинули дом, оставив несколько рекомендаций по контролю и защите приватной территории. Вечером Сынмин купил новые камеры и установил их на внешних стенах и под крышей, а также внутри дома над оконными и дверными проемами. Суббота была потрачена на восстановление личных границ, но зато все эти труды того стоили – Цукаса был готов отдать даже больше времени и сил за возможность нормально беседовать с Сынмином в пределах дома. Пока он не знал, прослушивал ли Рёхэй их домашнюю жизнь, он не мог вывести Сынмина из режима молчания, но зато вечером, когда они уселись за сёги, можно было поболтать. На понедельник была запланирована встреча с Шу, поскольку он не виделся с ней с тех самых пор, как в него стреляли. Все-таки в чем-то Дзиро был прав – Цукаса давно не спускался в подвал, и теперь ему следовало навестить Шу и вообще удостовериться в том, что она была жива и хотя бы относительно здорова. Он все еще надеялся, что людей из подвала можно было спасти, и только эти мысли как-то держали его, иначе думать о Шу было бы просто невыносимо. В воскресенье он даже созвонился с Дзиро и назначил встречу на понедельник, после чего решил провести день, анализируя собранную информацию и размышляя над дальнейшим планом действий. Последние две недели были наполнены самыми разными событиями, и Цукаса даже боялся предположить, к чему все эти неожиданные происшествия могли бы привести его под конец месяца. Вообще ему жутко хотелось позвонить Соквону, но он не делал этого, поскольку не хотел нарушать сложившийся порядок – они выходили на связь по вечерам, и воскресенье не должно было стать исключением. По выходным Соквон мог ездить куда-нибудь с детьми или даже принимать гостей вроде своего брата. Цукаса помнил, что Чонвон изъявил желание увидеться с детьми или даже забрать их к себе, но когда они говорили с Соквоном в последний раз, эта тема не поднималась, так что он не знал, что происходило в доме, и как решил поступить Чонвон. Они оба постоянно решали какие-то проблемы, и создавалось ощущение, что все это было подготовкой к чему-то очень масштабному, способному перевернуть их жизни. Цукаса понимал, что родной отец вполне мог предъявить свои права и забрать детей – фактически Арым, Рин и Бин жили в доме своего дядюшки без каких-либо оснований. Если бы Чонвон решил забрать детей, закон был бы полностью на его стороне. Соквон, который очень сблизился с детьми и теперь осознавал свои обязательства перед ними, находился в самом неудобном и опасном положении. Цукаса смотрел на часы и думал, когда можно было бы позвонить Соквону, но от этого занятия пришлось оторваться из-за звонка – на экране появился номер Рёхэя, и настроение сразу как-то испортилось. Игнорировать звонок было нельзя, и не потому, что Цукасу сдерживали правила приличия – как он успел понять, Рёхэй умел добиваться своего, даже если перед ним выстраивали каменные стены. – Мы можем поговорить? – поинтересовался Рёхэй. – Я в машине рядом с твоим домом. Меня устроит любой вариант – можешь выйти ко мне или впустить меня в дом. Сынмин сразу же насторожился и даже положил руку на пояс, за которым у него был пистолет. Цукаса поднялся с пола и подошел к окну, слегка отодвигая штору и выглядывая на улицу. За забором действительно красовалась машина Рёхэя – ее можно было узнать издали, но понять, был ли он один или с водителем, не получалось. – Зачем ты приехал? – не скрывая досады, спросил Цукаса. – Мы ведь всегда можем поговорить по телефону. – Я не хочу говорить по телефону, я хочу видеть тебя, – ответил Рёхэй. – Реши, как ты хочешь встретиться – в моей машине или в своем доме. – Оба варианта выглядят одинаково непривлекательно. – И все-таки я прошу тебя решить. Даю тебе пять минут. – Пять минут? Так много, какая щедрость, – вздохнул Цукаса, глядя за стекло и хмуря брови. – А ты не можешь просто уехать так же, как и приехал? – Я уже здесь, не заставляй меня решать за тебя. – Если выйдешь из машины и пройдешь к воротам, я открою тебе, – сказал Цукаса, делая выбор. Ему жутко не хотелось впускать Рёхэя в дом, где он жил и находился каждый день, но садиться в машину было бы еще глупее. – Мудро и предусмотрительно, – открывая дверь и выходя из машины, одобрил его решение Рёхэй. Поскольку Цукаса все еще наблюдал за ним, ему удалось увидеть, что Рёхэй вышел с водительского места, а значит, приехал один, либо в компании телохранителя. Впрочем, чаще всего телохранителя сажали за руль, так что была велика вероятность, что Рёхэй явился все-таки в одиночестве. Цукаса разблокировал ворота, а сам встретил его у порога, чтобы провести в дом, как гостеприимный хозяин. Сынмин успел собрать столик для сёги, и когда Рёхэй вошел в гостиную, в ней было пусто и чисто. – У меня нет алкоголя, но могу предложить чай, – сказал Цукаса. – Не нужно, – поворачиваясь к нему, улыбнулся Рёхэй. – К тебе можно попасть только с боем, набравшись наглости. – Я же не пытаюсь попасть в твой дом, вот и к себе тоже не приглашаю, – пожал плечами Цукаса, которого присутствие Рёхэя заставило напрячься настолько, что теперь он с большим трудом сохранял спокойствие. – В мой дом я бы сам тебя отвез, – сказал Рёхэй. – Только намекни, что хочешь посмотреть, где я живу, и я все устрою. – Спасибо, но я не хочу. У тебя какой-то конкретный разговор? Рёхэй кивнул, и Цукаса, наконец, жестом пригласил его занять любое удобное место. В итоге они оба уселись на пол, хотя в комнате была обычная мягкая мебель. В домашней гостиной Рёхэй не выглядел нелепо – он был одет в обычный костюм, но вместо рубашки на нем была белая футболка, из-за чего создавался вполне приземленный повседневный вид. Он прислонился спиной к креслу и положил запястье на согнутое колено, принимая удобную и расслабленную позу. – Почему ты не рассказал мне, что парни Дзиро стреляли в тебя? – спросил он, внимательно глядя на Цукасу. – Я узнал об этом случайно, когда пришел к нему вчера. Като был одним из немногих, с кем еще можно было работать, и его отсутствие заинтересовало меня. Когда я спросил у его парней, куда делся Като, они ответили, что он умер, и мне пришлось вытрясти из них все остальное. – Надеюсь, ты никого не наказывал? – спросил Цукаса, которого этот разговор все-таки удивил, хотя после неожиданного появления Рёхэя его уже было сложно чем-то поразить. Рёхэй приподнял подбородок, глядя на него все так же внимательно и с большим интересом. – А почему нельзя кого-то за это наказать? Его люди стреляли в тебя, и это явно не случайность. Если Дзиро по глупости решил убить тебя, то он должен ответить. – Мы сами с этим разобрались, – ответил Цукаса, которого неприятно щекотала мысль, что этот инцидент не был исчерпан, и теперь норовил развиться во что-то другое. – Наказать Като – это не значит разобраться. Като сделал то, что ему приказали. Наказать нужно того, кто отдал приказ, а это был Дзиро. Поскольку у меня вполне серьезные намерения, я не могу оставить этот случай без внимания – мой собственный младший брат покусился на жизнь того, кто мне интересен. – Может, он поэтому и решил меня убить? Не было бы твоего интереса, и я был бы ему не нужен. Если, конечно, это все-таки его инициатива. Рёхэй улыбнулся, и в его глазах зажглись крохотные огоньки. – Пусть учится жить с новыми обстоятельствами. Ему пора привыкнуть, что я могу быть и другим – не таким, каким он меня видел в последние годы. – Я все еще надеюсь, что ты ничего ему не сделал и вообще никак не показал, что тебе известно о том выстреле, – сказал Цукаса. – Потому что я хочу и дальше спускаться в подвал собственного здания, и мне было бы неприятно взаимодействовать при этом с человеком, которого наказали из-за меня. – Нет, я пока что ничего ему не сделал, – покачал головой Рёхэй. – Я все еще раздумывал, как было бы лучше его наказать, а потом решил спросить у тебя, но ты, как я вижу, ничего не хочешь. Ты хочешь мира с Дзиро, чтобы он не вздумал в отместку тебе сделать что-нибудь с теми китайскими рабочими из борделя? Вопрос был задан настолько точно, что Цукаса даже не нашелся с ответом. Он уставился на Рёхэя, даже не пытаясь скрыть свое замешательство, и затянувшаяся пауза сказала все за него – ему оставалось только медленно кивнуть. Улыбнувшись его честности, Рёхэй принялся объяснять: – Дзиро жаловался на тебя. Сказал, что ты запретил ему менять людей. Я просто ради интереса посоветовал ему оставить только Шу и заменить всех остальных, но Дзиро сказал, что ты и этого не разрешаешь. Я так хочу понять тебя, но ничего не получается. Вот даже Шу… я специально купил ее на день, чтобы понять, чем она тебя привлекла. Если увидеть то, что нравится человеку, можно многое о нем узнать, но тут выяснилось, что ты не спишь с ней, а просто рисуешь ее портреты. Это твое дело – как проводить с ней время, но мне все равно все это кажется подозрительным. В твоих действиях и решениях нет совсем никакой логики. – Пусть так, – устав от этого разговора, согласился Цукаса. – Я не могу тебе с этим помочь. Выживаю, как умею, какая тут может быть логика. Рёхэй снял руку с колена и подался немного вперед, сокращая расстояние между ними. Он делал так постоянно, но Цукаса все еще не мог привыкнуть к этой его манере приближаться и красть чужое пространство. – Я изучил убийство Нишикаты Коске, о котором рассказал Дзиро, и обстоятельства смерти Като. Почему-то я уверен, что нити этих убийств тянутся к тебе, но я не могу это доказать и даже в моей голове все эти факты никак не увязываются. Нишикату убил профессионал на два уровня выше, чем тот, что занимался Като. Оба убийства совершены со спины – Като задушили шнурком, а Нишиката получил глубокий укол под ребро. Второй вариант намного безопаснее – он быстрый, аккуратный и может остаться незамеченным, пока убитый не упадет. Душить человека… – Рёхэй как-то укоризненно качнул головой, словно осуждая того, кто убил Като. – Душить человека – долгая работа. К тому же, жертва сопротивляется, хрипит, может задеть что-нибудь руками, сорвать с тебя очки, волосы или пуговицу, зажать эту мелочь в руке и умереть с ней, оставив улику. Укол убивает очень быстро, да и сделать с ним ничего нельзя. То есть это было что-то вроде шила или я даже не знаю… что-то острое и достаточно толстое, но без лезвия. После укола человек еще какое-то время шевелится и дышит, но даже так он уже труп, потому что его нельзя спасти. Все это выглядит так по-разному, но у меня такое чувство, – Рёхэй приложил ладонь к груди и наморщил лоб – что все эти дела ведут к тебе. – Как угодно, – ответил Цукаса. – Я не могу заставить тебя думать по-другому. – А еще я хочу наказать Дзиро. Я бы раздел его и высек собственным ремнем или заставил бы убить Лао – того китайского мальчика, которым он так дорожит. Раз уж он поднял руку на человека, которым дорожу я, почему бы не ответить тем же? Я бы сделал это с большим удовольствием, но ты запрещаешь. Цукаса даже закрыл лицо ладонями, уже не пытаясь вести себя достойно и держаться. Хотя Рёхэй и был жестоким человеком, но он открывался перед ним, и это было самым болезненным, потому что Цукаса ничего не мог дать ему в ответ. Более того – ему приходилось причинять этому человеку боль своими отказами. Рёхэй сам вынуждал его делать это – он не отступал, хотя ему уже несколько раз дали понять, что его стремления не имели будущего. – Не наказывай Дзиро и уж тем более не трогай Лао, – устало сказал Цукаса, отнимая руки от лица. – Когда я утрачу контроль над ситуацией, обязательно дам тебе знать. Наверное, последние слова если и не убедили окончательно, то хотя бы немного успокоили Рёхэя. Через некоторое время он даже засобирался уходить, и Цукаса поднялся с пола, чтобы проводить его до ворот. Ему очень хотелось, чтобы Рёхэй, наконец, покинул этот дом и вообще оставил его в покое хотя бы сейчас, но когда он надевал обувь, чтобы выйти во двор, в кармане его домашних штанов зазвонил телефон. Это мог быть только Соквон. Рёхэй остановился на пороге, держась за ручку двери и с любопытством глядя на него – он явно ждал, что Цукаса ответит, но говорить с Соквоном при нем было бы верхом глупости. Так что Цукаса аккуратно вынул телефон и сбросил звонок. Рёхэй отпустил дверь и развернулся к нему, взяв за плечо и подтягивая к себе. Цукаса ощутил, как Сынмин за его спиной подошел чуть ближе, и Рёхэй, который видел это сам, бросил мимолетный взгляд на телохранителя, сказав: – Не переживай, я ничего ему не сделаю. – Отпусти, – потребовал Цукаса, взяв его за запястье и стараясь стянуть его руку с себя. – Ответил ты или нет – неважно. Я все равно понял, что это он, – сжимая его крепче, сказал Рёхэй. – Как ты можешь так поступать? – тихо спросил Цукаса. – Зная прекрасно, что я люблю кого-то другого, ты позволяешь себе приходить в мой дом и еще следить за звонками. – Могу и поступаю, – сказал в ответ Рёхэй. Он был совсем немного ниже Цукасы, но когда они стояли настолько близко, эта разница в росте ощущалась сильнее. Впрочем, самого Рёхэя это не смущало. – Я все-таки хочу, чтобы ты перестал, – сказал Цукаса, с некоторым усилием все-таки снимая со своего плеча его руку. – Ты похож на жизнь, – сказал Рёхэй. – Ты такой живой – я не встречал никого, в ком было бы больше жизни, чем в тебе. Но зато за тобой тянется смерть, и я, как человек, которому доводилось убивать, знаю свое место. Цукаса не стал спорить или задавать вопросы, потому что с каждой секундой его желание выпроводить Рёхэя становилось все сильнее, и если бы тот задержался еще на пять минут, он бы просто вытолкал незваного гостя сам. К счастью, ему не пришлось этого делать, и Рёхэй ушел без лишней помощи, но вздохнуть с облегчением не удалось – Цукаса еще наблюдал через окно за отъезжавшей машиной, когда Соквон позвонил во второй раз. Нужно было объяснить, почему он не ответил сразу, но Цукасе просто до смерти не хотелось говорить, что Маэда Рёхэй дошел уже и до его дома.