Охоты соколиной веселей

Обеденный перерыв неожиданно затянулся – позвонила няня Еын и попросила приехать в садик к Арым, отказавшись при этом рассказать, что случилось. Пришлось оставить все дела и поехать в садик – Фредди даже отменил одну довольно важную встречу, чтобы высвободить больше времени. Поскольку было непонятно, зачем воспитателям понадобился именно Соквон, он решил не оставлять никаких важных дел на вторую половину дня – если проблемы были серьезными и требовали длительного пребывания в садике, нужно было освободить все время. По дороге он позвонил в сам садик и спросил, что там стряслось, на что воспитательница ответила, что с Арым все в порядке, а вот с мальчиком, который тронул ее сумочку с вещами, нет. Голос воспитательницы был сердитым и даже дрожал. После этого разговора Соквон уже не знал, к чему готовиться, но внутри где-то пел противный голосок, подсказывавший уже сейчас начать репетировать извинения перед другими родителями. Он доехал до садика за двадцать минут, ругая каждый светофор и пытаясь все-таки вообразить, что там могла такого вытворить Арым. Из всего, с чем приходилось сталкиваться до этого, Соквон припоминал, что однажды она разлила горячий суп на одну девочку из своей группы. Воспитательница была уверена, что Арым сделала это специально, но сама она вообще никак свой поступок не объяснила. У нее был действительно сложный характер, и дело становилось еще более запутанным из-за ее скрытности – Арым говорила только то, что считала допустимым, а все остальное оставляла при себе. Но если речь зашла уже о вызове родителей, то, наверное, она ткнула мальчика вилкой или сделала еще что-нибудь опасное. Соквон некстати вспомнил их игры с ножницами, и внутренне сжался, молясь, чтобы Арым никого не порезала и не вздумала ткнуть кому-нибудь чем-то острым в глаз. С такими нерадужными мыслями он, наконец, добрался до садика, где его уже ждала помощница главной воспитательницы. И то, что его встретили аж у ворот, тоже не добавляло уверенности в своих силах – его так ждали, что Соквону стало действительно жутко. Пришлось даже вытереть вспотевшие ладони платком, прежде чем они добрались до комплекса, в котором проводила время Арым. Воспитательница поздоровалась и попыталась его успокоить, но едва Соквон вошел в комнату для игр, как ему тут же стало плохо. Арым лежала в углу, между шкафчиками для игрушек, держа у лица то ли платок, то ли кусок бинта, и рука, которой она прижимала ткань ко рту, была красной. Она лежала как-то странно, в неудобной позиции – как будто упала и просто осталась в таком положении. – Арым-а, ты что? Что случилось? Соквон опустился на колени, чтобы приблизиться к ней – доктор Сон сказала ему стараться не разговаривать с детьми сверху вниз, а по возможности опускаться на уровень их роста, чтобы они чувствовали себя комфортнее. Арым посмотрел на него – до этого она лежала и смотрела только вперед, и даже не заметила, что он появился в комнате. Ее взгляд постепенно приобрел осмысленность, и глаза наполнились слезами. Она убрала ткань от лица, чтобы подползти к нему, и Соквон очень быстро преодолел оставшееся пространство, чтобы ей не пришлось долго идти. – Что случилось? Что это за кровь? Он взял ее на руки и прижал к себе, теперь уже не волнуясь о том, что произошло – у ребенка шла кровь, и никто ему не помог. Всего за секунду все изменилось настолько, что он и думать забыл о заготовленных извинениях. Пришлось подняться, держа ее прижатой к себе и подхватывая под попой. Соквон развернулся к столпившимся у двери взрослым – среди них он узнал медсестру, воспитательницу и двух помощниц. – А теперь вы объясните мне, что произошло? И что там с мальчиком? Я только и делаю, что задаю вопросы, но за полчаса никто ничего не ответил. Только сейчас, обращаясь к ним, он заметил позади всех няню Еын – она тоже плакала и поэтому стояла за остальными, чтобы никто не заметил. Соквон кивнул ей, стараясь показать, что не злился. По крайней мере, сейчас винить ее было глупо – очевидно, что все произошло без нее, поскольку пока дети находились в садиках, она получала несколько свободных часов на свои личные дела. Получается, ей позвонили в первую очередь, но ее присутствие ничего не решило. – Почему мой ребенок лежит на полу с кровью? Чем вы тут занимаетесь? Воспитательница, слегка оправившись от удивления, которое было настолько неприкрытым, что Соквон усомнился в ее профессионализме, вышла вперед и слегка поклонилась. Это была женщина лет пятидесяти, и Соквон сразу ощутил слабый укол вины – он даже не поздоровался как следует. – Для начала я прошу вас выслушать, – сказала воспитательница. – Арым всегда носит с собой только свои игрушки, надевает шапочки и шарфы, и все дети знают это. Но на прошлой неделе появился новенький мальчик, которому все это было неизвестно, и сегодня он взял ее сумочку с вещами. Это Соквон уже слышал, и ему хотелось бы узнать подробности, но договорить воспитательнице не удалось – приехали родители мальчика, и медсестра сразу же забрала их с собой. Проследив за тем, как взволновалась воспитательница, Соквон подумал, что всех их ожидал большой скандал. Теперь, когда в садике появились родители мальчика, который, очевидно, тоже пострадал, все стало гораздо сложнее. – Прошу прощения, возможно, нам стоит поговорить уже всем вместе, – предложила воспитательница. – К тому же, Арым должна показаться врачу. Соквон перехватил ее удобнее и кивнул, шагая следом за воспитательницей, засеменившей в медицинский кабинет. В самом кабинете за шторкой лежал мальчик того же возраста, что и Арым – родители уже были с ним, когда Соквон вошел внутрь. Медсестра попросила его усадить Арым на кушетку, но та в ответ крепче вцепилась в него, обхватывая еще и ногами. – А можно с рук? – спросил Соквон, усаживаясь на кушетку. – Я ее подержу, а вы посмотрите. Арым-а, ты же покажешься медсестре? – Будет больно? – спросила Арым, сжимая ткань его пиджака в кулаке. – Очень больно? – Милая, тебе уже больно, – сказал Соквон. – Больнее, чем сейчас, уже не будет. Обещаю. – Ты меня не бросишь? – Нет-нет, я буду держать тебя на коленях. Повернешься? Надо показаться. К его ужасу, когда Арым повернулась, вся нижняя часть ее лица была залита кровью, и кое-где красное было размазано по шее. Наверное, по дороге к кабинету она потеряла ткань, которой закрывалась до этого. Медсестра тут же поднесла к ее рту пластиковый стакан и попросила сплюнуть кровь, и только после этого до Соквона дошло, что рана была во рту, а не на лице. До этого момента он был уверен, что Арым порезала или поранила щеку, либо подбородок, и уже заранее обдумывал, в какой клинике могли бы наложить тонкие швы, чтобы потом с возрастом шрам полостью сгладился. Но на самом деле все было куда проще – у Арым отсутствовал второй нижний резец. Соквон держал ее крепко, и поэтому чувствовал, как она дрожала, когда медсестра работала ватным тампоном, убирая кровь с ее лица. Ситуация все еще оставалась непонятной, но Арым хотя бы показали медсестре, и взрослый человек принимал меры, чтобы остановить кровь, и это уже было хорошо. Немного успокоившись, Соквон почувствовал, что тело Арым было таким горячим, словно у нее был жар. Он прижался губами к ее лбу, и удостоверился в своих подозрениях – у нее действительно поднялась температура. – Все хорошо, – прошептал он, целуя ее в висок. – Все будет хорошо. Медсестра попросила ее закусить сложенный кусочек бинта, а потом смыла остатки крови с ее лица и рук. Арым была послушной и какой-то вялой, создавалось ощущение, будто она могла уснуть в любой момент. Соквон спросил, можно ли было дать ей жаропонижающее, и сестра ответила, что пока что препараты с содержанием кислоты были запрещены, поскольку кровотечение из десны еще не остановилось. Кроме того, пить после выпадения зуба нельзя в принципе. Все это время за шторкой тоже проходили какие-то процедуры, и слышался детский плач. Женщина уговаривала сына показаться другой медсестре, и, насколько можно было понять, поначалу он сопротивлялся, но позже все равно уступил. Соквон держал все-таки уснувшую Арым и ждал, когда выйдут родители мальчика. Через некоторое время медсестра вынула изо рта Арым кусочек бинта и сказала, что теперь можно было выйти и подождать снаружи. Она даже проводила Соквона до ближайшего зала, в котором можно было посидеть в кресле, а перед тем, как уйти, посоветовала поехать к детскому стоматологу, чтобы он проверил, все ли в порядке. Через несколько минут в зал вошли воспитательница с помощницей и родители мальчика. Супруги лет сорока или сорока пяти выглядели усталыми и раздраженными, и к тому же, их ребенок остался в кабинете, а Соквон по-прежнему держал Арым и не мог спустить ее с рук, боясь разбудить. По словам воспитательницы, мальчик схватил сумочку Арым, которой она очень дорожит, из-за чего между ними возник конфликт. Арым укусила мальчика – но это не было разовым коротким действием, она просто вцепилась в его руку. Их попытались как-то разнять, но Арым сжала зубы так, что из раны выступила кровь – она прокусила кожу, и воспитательница стала бояться, что Арым просто откусит целый кусок мышечной массы. Мальчик тоже запаниковал и ударил ее по голове несколько раз, а потом стал бить без разбору, и в результате выбил ее зуб. Арым, конечно, отпустила его, но после этого так разозлилась, что отказалась вставать с пола и вообще разговаривать с воспитательницей. Она не позволила унести себя в медицинский кабинет, а когда ее попробовали взять на руки насильно, она так сильно сопротивлялась и кричала, что взрослые просто перепугались, как бы с ней не случился нервный припадок. Соквон выслушал всю эту речь до конца, попутно уговаривая себя набраться терпения и выслушать еще больше неприятностей от родителей пострадавшего мальчика. Он уже понял, что, несмотря на выбитый зуб, Арым будет сочтена виноватой. Он очень боялся, что мать мальчика станет кричать или закатит истерику, но женщина оказалась уравновешенной и довольно спокойной – в основном говорила она, а ее муж просто был рядом. Она спросила, как долго дети ругались, прежде чем Арым решила укусить ее сына, и воспитательница ответила, что все произошло очень быстро. – Прошу прощения, но могу я взглянуть на записи с камер наблюдения? – спросил Соквон. – Конечно, – сразу согласилась воспитательница, после чего они вместе с отцом пострадавшего мальчика отправились в комнату с мониторами. Охранник отыскал им нужный момент записи, и Соквон, все еще держа Арым на руках, принялся смотреть. Все выглядело именно так, как рассказала воспитательница – мальчик первым появился в кадре и подошел к шкафчику, с полки которого стащил с полку сумку Арым, и в этот же самый момент она сама появилась в объективе. Арым появилась уже в боевом настроении, так что она не попросила и даже не потребовала отдать ей сумку – она просто стала тянуть ее к себе. В процессе они стали переругиваться, но все это дело продлилось не дольше десяти секунд, потому что мальчик что-то сказал, и Арым вцепилась в его руку зубами. Забытая сумочка упала на пол, из нее высыпались игрушки. Не нужны были Арым эти игрушки и вообще все это шмотье, которое она постоянно носила с собой. Она вовсе не была жадной или чрезмерно бережливой. Проблема была в чем-то другом, но Соквон не мог понять, в чем именно. Если бы ей были так нужны эти игрушки, она бросилась бы их собирать, но она продолжала держать мальчика, пока он пытался отнять свою руку. Потом, когда дошло до настоящей драки, в которой он несколько раз действительно сильно ударил ее по голове, Соквон уже не мог смотреть на монитор. Он отвернулся и вышел из комнатки, качая спавшую на его плече Арым. Почему-то хотелось плакать. Отец мальчика вышел из комнатки чуть позже и остановился рядом с ним. Взглянув на него, Соквон каким-то шестым чувством уловил его желание покурить, и молча указал на балкон, к которому можно было выйти через коридор. Мужчина улыбнулся и кивнул, жестом пригласив его пойти вместе. Вообще стоять рядом с курящим мужчиной, держа ребенка на руках, было неразумно, но Соквон решил, что на открытом воздухе можно было и рискнуть. Как отец маленького ребенка, мужчина курил аккуратно, направляя дым в противоположную от них сторону, чтобы Арым не пришлось дышать этим ядом. Он оставался спокойным и ничего не говорил, но Соквон уже понимал, что никакого скандала не будет. – Ваша дочь? Или вы ее старший брат? – докурив, спросил мужчина. – Это моя племянница, – ответил Соквон. – Очень вы ее любите, – улыбаясь, сказал мужчина. – Впечатляет. Хорошо, что у нас с женой ребенок поздний. Был бы я лет хотя бы на пять помоложе, обязательно принялся бы выяснять отношения, но теперь как-то… Поговорите с ней. Или мать пусть поговорит. Объясните, что иногда такое бывает – люди берут чужое, но не навсегда, а чтобы потом вернуть. Я тоже объясню ему, что нельзя брать без спроса. – На тех полках обычно лежат общие игрушки, – сказал Соквон. – Он, наверное, думал, что эта сумочка тоже общая. – Хорошо, – кивнул мужчина. – Хорошо, что садик дорогой, да? Записи сразу показали. Мы ведь важные клиенты. Если бы я не посмотрел запись, то все могло бы сложиться иначе. Пусть это и не очень заметно, но жена сейчас в ярости, так что вам лучше не выходить. Я ее успокою, мы заберем ребенка и уедем, а вы, пожалуйста, постарайтесь уйти только после нас. Иначе она может сказать вам что-нибудь неприятное. Не вините ее – родить с пятой попытки в сорок лет не так уж и просто. – Конечно. Спасибо вам. – А запись очень интересная. Я бы посоветовал вам забрать ее себе. Покажите детскому психологу. Вы ведь ходите к специалисту? Если еще нет, то найдите и покажите ему запись. Вы вообще, где работаете? – Я содержу гостиницу и торговый центр, – в общих чертах ответил Соквон. – Понятно, – как будто с облегчением кивнул мужчина. – А то я подумал – как вы догадались сразу камеры попросить? Ну, я пойду. Удачи вам. Соквон перехватил Арым еще раз и поклонился ему, провожая. Мужчина поклонился в ответ и легонько дернул подол джинсового сарафана Арым, прощаясь окончательно. * Шу была очень рада его видеть – она призналась, что ей стало казаться, будто она надоела ему, и поэтому он решил больше не приходить. Цукаса немного поговорил с ней, отмечая, что ее японский стал еще лучше, а потом принялся рисовать. Как ни странно, время для рисования у него появлялось только в этой комнате – во все остальные дни он был слишком занят другими делами, и к карандашам не притрагивался совсем. Шу сообщила ему, что у нее была богатая клиентка, которая помимо того, что был добра с ней во время секса, еще и много разговаривала, посмотрела с ней фильм и даже сыграла на рояле красивую музыку. Цукаса был даже рад, что у Шу появились хоть какие-то позитивные впечатления. Ближе к концу Шу сообщила, что Лао вернулся в бордель в воскресенье вечером, но он все еще не может работать и теперь вообще вряд ли сможет когда-нибудь. Без глаза, да еще и со шрамами – кому он будет нужен? К тому же, с него еще не сняли гипс. Однако Дзиро вернул его в подвал, правда, выделив отдельную комнату для проживания и запретив кому-либо его обижать. Шу сказала, что она была рада увидеть Лао живым, поскольку все это время ей казалось, что Дзиро убил его и выбросил где-то на улице. Они провели вместе два часа, и после этого Цукаса зашел к Дзиро, который все-таки ждал его – кресло было свободно, и на столе были приготовлены большие стаканы с кофе. Цукаса поблагодарил его за кофе и уселся в знакомое и привычное для себя кресло. Дзиро отвечал ему вежливо и спокойно, но после первого же глотка спросил: – Почему вы не захотели, чтобы брат меня наказал? Цукаса провел подушечкой большого пальца по влажной стенке пластикового стакана и немного подумал, прежде чем сказать: – Потому что ваша боль ничего не изменит. Зачем этому миру лишняя боль? Здесь ее больше, чем достаточно. – Но вы же поняли, что выстрел был не случайным? – продолжил Дзиро. – В тот момент я действительно думал, что вам лучше умереть. Когда-то давно Кансок пришел в их дом и так же прямо рассказал, что выдал Цукасу Им Хиёлю, специально сливая информацию, а потом открыл все ходы в определенное время, чтобы состоялось похищение, после которого жизнь Цукасы изменилась навсегда. Тогда Цукаса ожидал подобного и не слишком удивился. Он вообще не понял, зачем Кансок пришел к нему со своими признаниями, если сам даже не раскаивался в своем поступке – только лишь, чтобы решить, кремировать тела убитого Им Хиёля и его отца или показать их обществу? Сейчас все было точно так же – Дзиро, очевидно, не сожалел о своем поступке, но зачем-то признавался в том, что хотел его убить. – А сейчас вы тоже так считаете? – спросил Цукаса. – Со мной Цукишима, но его навыков, конечно, не хватит, чтобы вывести нас отсюда живыми. Скорее всего, если вы попытаетесь убить меня сейчас, то умрете следом за мной, и на это дело закончится. – Я это уже понял. Цукишима тогда ясно дал понять, что не станет спасать вашу жизнь, ведь если бы он решил закрыть вас собой как обычный телохранитель, то вы были бы уже мертвы. Но он решил, что лучше убьет меня, чем защитит вас полноценно. Цукишима действовал как убийца. Он меня удивил, честно. – Горжусь им, – улыбнулся Цукаса. – Сейчас я тоже не очень рад, что вы живы. Вам лучше исчезнуть из нашей жизни, но, боюсь, сейчас слишком поздно. Мой старший брат – я его безмерно уважаю – перешел границу. Я не видел его таким, и вряд ли с ним подобное случалось, но он слишком много потерял, чтобы упустить что-то еще. Он не тот человек, который смирится с потерей, и поэтому теперь, даже если вы убежите, он вас найдет. Обязательно найдет. А я мог бы вас убить и спасти от него. Мог бы, но не сумел. – Вы ведь не думаете, что я поверю, будто вы решили убить меня ради моего же блага? К тому же, вы все еще находились в моем здании. Мы до сих пор здесь, – напомнил Цукаса. – Это была бы двойная выгода, – согласился Дзиро. – Если бы вы умерли, рассудок моего брата восстановился бы через некоторое время, а я бы узнал, что за вами есть. Ведь если бы вас не стало, кто-то должен был бы прийти вам на замену. После смерти человека открывается вся его предыдущая жизнь – по завещанию или по его отсутствию. Находятся ближайшие родственники и любовники, внебрачные дети, кредиторы и все остальное. Я бы с удовольствием понаблюдал за событиями после вашей смерти, но, видимо, не в этот раз. Цукаса засмеялся. Наглость Дзиро качественно отличалась от наглости Рёхэя, но все-таки это свойство характера как-то их роднило. Впрочем, Дзиро был сейчас честен с ним, и это радовало. – Я не самый интересный человек, – сказал Цукаса, отпив немного кофе. – Ошибаетесь, – сказал Дзиро. – Мой брат не станет сходить с ума из-за кого-то неинтересного. Все люди в его жизни были действительно особенными. Наверное, вам будет сложно в это поверить, но я на самом деле многого боюсь. Действительно многого. И когда происходит что-то, чего я не понимаю, этот страх просто не дает мне покоя. И он решил убить Цукасу, потому что не понимал, что происходило с Рёхэем? С одной стороны в его поступке, конечно, была какая-то логика, но с другой стороны умирать только ради того, чтобы человек перестал бояться, Цукасе не хотелось. Ему вообще не хотелось умирать. – Вот даже этот мальчик, который вам уже знаком – Лао. Вы видели его несколько раз, когда я его наказывал. Не сомневаюсь, что вы его запомнили, – поставив кофе на стол, не спеша, начал рассказывать Дзиро. – Когда он появился здесь, и я понял, что он как-то странно на меня действует, мне стало страшно. Я ненавижу терять контроль, а Лао заставлял меня чувствовать себя так, словно никакого контроля не было изначально. Мне хотелось как-то укротить это чувство, но ничего не помогало. В итоге я решил, что можно было бы убить его и положить всему конец. Становилось все интереснее. Значит, Дзиро наказывал Лао, чтобы доказать самому себе, что у него есть какая-то власть над самим собой? Цукаса думал, в чем же заключались причины этого его нездорового желания издеваться над тем, кто ему нравился, но он никак не мог предположить, что ответ окажется именно таким. – Но Лао ведь не умер? Или вы решили убить его своими руками? – спросил он, сжимая тонкие пластиковые стенки стакана. – Нет. Страх бывает разным. Когда я подумал, что Лао может умереть, мне стало еще страшнее. Я подумал, что могу и вовсе сойти с ума. Я как будто заглянул немного вперед и попытался представить мир, в котором его нет. И этот мир показался мне местом, в котором не хочется находиться. Так что я решил, что Лао должен жить. Я пока что не знаю, что делать с утратой контроля… может, даже сходить к мозгоправу? Нет, серьезно, я задумываюсь об этом в последние дни. – А мне вы зачем об этом рассказываете? – спросил Цукаса. – Потому что от вас мне тоже уже не избавиться. Рёхэй приведет вас в нашу жизнь, и вы должны знать, с кем придется иметь дело. Со мной, в первую очередь. Мы ведь станем практически братьями. – Я не собираюсь с вами родниться, – сказал Цукаса. – А это уже не имеет значения. Вам было бы лучше задуматься об этом раньше. Но вы не знали, что Рёхэй может вот так пристраститься. Я тоже не знал. Никто не виноват. Такое бывает, верно? Случаются очень плохие вещи, в которых никто не виноват. Не хотелось это признавать, что Дзиро был прав. Он вовсе не был глупым, каким представлялся до этого момента – у него было четкое понимание происходившего, даже если сам он думал, что ничего не контролировал. По крайней мере, после разговора с ним у Цукасы осталось впечатление, что Дзиро понимал куда больше, чем сам Рёхэй. К тому же, сейчас Дзиро хотя бы пытался что-то делать, а не полностью поддавался своим импульсам. После подвала хотелось отдохнуть, но Цукасу все еще ожидали дела, и он немного задержался в городе, а домой приехал только поздним вечером. Сынмин опять просветил все комнаты и осмотрел углы на наличие прослушивающих устройств, и только после этого они смогли умыться и поужинать. После ужина Цукаса ушел в свою комнату, чтобы позвонить детям. Эти звонки были единственным временем, когда он не думал о своем положении, о братьях Маэда и людях, живших и умиравших в подвале. Голоса детей обычно вытесняли из его головы все мысли, и Цукаса старался не возвращаться к негативным размышлениям, чтобы отдавать малышам все самое лучшее. В последнее время ему казалось, что ничего хорошего в нем самом уже не оставалось, и отдавать детям было нечего, но обманывать их и пропускать звонки было стыдно. Разговор вышел каким-то коротким, никто не смеялся, да и дети почему-то не спешили что-то рассказать или даже показать, хотя обычно они с удовольствием демонстрировали свои поделки и причудливые формы, которые собирали из конструктора. Цукаса несколько раз спросил, все ли в порядке, и ему ответили, что все было нормально, но потом Арым забрала телефон и пошла вместе с ним в другую комнату. Даже по видеосвязи было сложно определить, куда именно она направилась, но когда она остановилась, по рисунку на потолке Цукаса понял, что она была в детской спальне. Он даже подумал, что пришло время спросить, что случилось с зубом, отсутствие которого он заметил с самого начала разговора, но задать вопрос ему не удалось. – Я хочу поговорить с тобой сама, – усевшись на кровать, сказала Арым. – Можно? Вообще-то, она уже унесла телефон, так что спрашивать разрешения было поздновато. Цукаса кивнул, показывая, что был готов поговорить только с ней. – Ниисан вернется домой когда-нибудь? – спросила Арым. Вот так прямо и без вступления – сразу в лоб. – Конечно, – кивнул Цукаса. – А если ниисан вернется, а нас здесь уже не будет? – продолжила она. – Как это не будет? – удивился Цукаса. – Ну, я просто представила, что будет, если ты приедешь, а мы будем в другом месте. Ты расстроишься? Она перестала говорить о нем в третьем лице, когда почувствовала, что он полностью настроился на разговор с ней. С Арым всегда нужно было оставаться максимально внимательным и осторожным, любое неловкое движение сразу же замечалось и каким-то образом истолковывалось. – Я даже не хочу представлять, что случится, если я вернусь, а вас не будет. – А если ты не вернешься? Скажи честно, ты вообще хочешь нас видеть? Ты все еще любишь меня? Цукаса почувствовал, что больше не мог разговаривать стоя, пришлось тоже усесться на кровать. – Люблю. Очень люблю. И очень скучаю. Я очень хочу вернуться. – Тогда почему ты не возвращаешься? Прошло уже много времени, слишком много. Тебя нет, и папа стал приходить чаще. Это все потому, что ты не приходишь домой. – Но с вами сейчас самчон, он может вас защитить, – сказал Цукаса. – А если нет? Ты знаешь, какой папа сильный? А вдруг самчон не сможет нас защитить? Если папа захочет забрать нас домой, а тебя все еще не будет, то… Арым опустила руку с телефоном, и ее лицо исчезло из поля зрения, а через секунду до Цукасы донесся всхлип. Теперь она плакала, а Цукаса почувствовал что-то похожее на смесь страха и раздражения. Происходило что-то непонятное, и это пугало. Цукаса помнил, что его собственный отец чувствовал только раздражение, если не понимал происходящее или думал, что ему пытались навязать лишние проблемы. Он даже помнил, как в ответ на отцовское раздражение начинал злиться уже он сам, и после таких столкновений ему не хотелось разговаривать с отцом по несколько дней. Поэтому сейчас он постарался успокоиться, подышал и подождал, пока уляжется сердцебиение. Арым продолжала всхлипывать, и успокоиться было тяжело, но именно в этот момент ему было просто необходимо прийти в равновесие. Нужно было понять, откуда взялось неприятное чувство, которое он все еще не мог описать. Оно родилось из вполне определенного страха – Цукаса уже знал, что Чонвон изъявил желание забрать детей, и он сам не знал, что с этим можно было сделать. Арым требовала от него заверения в том, что он и Соквон никому их не отдадут, но Цукаса не мог ей такого обещать, потому что по закону правда была на стороне Чонвона. Раздражение, которое он чувствовал, вообще относилось к нему самому – он злился на собственное бессилие. Просто именно сейчас, когда ребенок решил заговорить на эту тему, это чувство приобрело особенную яркость, хотя на самом деле на Арым он точно не злился. – Арым-а… – Приезжай, – всхлипывая, прошептала она. – Я больше не могу. Приезжай сейчас же! Я никогда не жаловалась и не просила, я всегда была хорошей, но сейчас ты уже должен приехать. – Арым-а, я очень постараюсь. Цукаса не просил ее поверить ему, но уже сейчас решил, что в ближайшее время должен был вылететь в Корею и провести там хотя бы несколько дней. Арым была права – он слишком долго не возвращался. Нужно было хотя бы иногда приезжать, а не просто звонить раз в два дня. * Соквон не участвовал в разговорах Цукасы с детьми, предпочитая уходить из комнаты и оставлять их вместе, чтобы они могли поболтать о своем. Конечно, ему было интересно, жаловались ли они на него, но давить на детей своим присутствием не хотелось, так что он обычно шел в кухню или куда-нибудь еще. Иногда он поднимался на второй этаж и обходил комнаты, проверял камеры или выходил на балкон и просто сидел там с книгой. Дети могли разговаривать с Цукасой по полчаса или даже больше, причем даже так не успевали рассказать всего, что им хотелось. Однако этим вечером Арым, которая ждала звонка Цукасы, подошла к Соквону и спросила, можно ли было ей поговорить по телефону самой, без Бина и Рин. Они еще не обсуждали то, что произошло днем, и Соквон подумал, что она решила обо всем поговорить с Цукасой, поскольку, несмотря на долгое отсутствие, он все-таки был ей ближе и понятнее. У них с Цукасой всегда были теплые и нежные отношения, и сейчас, после такого сложного дня, ей, наверное, действительно хотелось с ним пообщаться. Стоя на балконе, Соквон думал о разговоре с директором садика – она позвонила ему, когда Арым была у стоматолога. После того разговора остался какой-то неприятный привкус – ему сказали, что если такое повторится, то Арым придется перевести в другой садик, причем не в обычный, а для детей с особыми потребностями. Директор пояснила, что они ни в коем случае не пытаются избавиться от ребенка, но если у Арым действительно проблемы с самоконтролем, ей, возможно, нужна помощь других воспитателей – тех, которые специально обучались общаться с детьми, имеющими проблемы. Она также настаивала, чтобы Соквон показал Арым психологу, и он заверил ее, что сделает это, поскольку у них уже есть психолог, с которым все дети знакомы почти с пеленок. Соквон думал, когда можно было назначить встречу с доктором Сон и стоило ли показать ей видеозапись, которую он все-таки забрал из садика. Он был настолько погружен в эти мысли, что даже не заметил, как пришла Арым. Она принесла ему теплый после долгого разговора телефон, и Соквон с тревогой отметил ее покрасневшие глаза и нос. Значит, она плакала. Очень захотелось позвонить Цукасе и спросить, о чем они говорили, но Соквон решил подождать еще немного, чтобы побеседовать уже вечером, когда дети лягут спать. Поэтому он вернулся в гостиную вместе с Арым и принялся работать, пока дети рисовали и играли со слаймами, к которым пристрастились в последнее время. Наверное, стоило поговорить с Арым о том, что было днем, но Соквон не знал, с чего начать, и как вообще подойти к разговору. Арым и сама делала вид, что ничего не случилось. Им обоим было гораздо легче прятаться за видимостью спокойствия, и Соквон понимал, что это было неправильно, но не мог заставить себя открыть рот и хоть что-нибудь сказать. Единственное, на что его хватило – умыть ее перед сном и обнять, прежде чем отпустить в спальню. Оставалось надеяться, что Арым поняла смысл этого немого сообщения – он на нее не злился и ни в чем не винил. Хотя, возможно, и стоило бы немного ее пожурить за то, что она сразу начала кусаться, не предупредив мальчика и не позвав на помощь воспитательницу. Однако на сегодня ему было достаточно – он слишком сильно устал от всего, что произошло за день, и теперь нуждался в поддержке. Наверное, за все время этих международных переговоров он ни разу не ждал звонка Цукасы с такой вот эгоистичной жадностью, но сегодня Соквон вполне серьезно ожидал, что ему скажут, как дальше быть, и вообще правильно ли он поступал целый день. Отсутствие помощи казалось просто катастрофой, потому что все ждали от него каких-то действий, а сам он всего на свете боялся. Когда вечером Цукаса позвонил ему, Соквон сразу же спросил, рассказала ли Арым о дневном инциденте, и тут его ожидал самый первый сюрприз – о произошедшем в садике она и словом не обмолвилась. Цукаса даже сам спросил, где она потеряла зуб, и ходили ли они к стоматологу. Пришлось рассказать ему о недавних приключениях, стараясь не упускать детали. Хотя Соквон вряд ли мог что-то забыть – каждый момент, проведенный в садике, врезался в его память навсегда. – Она не жаловалась на меня? – спросил Соквон, закончив с рассказом. – Я не уверен, что сделал все как надо. Мог и обидеть ее чем-то. – Нет, она решила оставить это между вами, – немного подумав, сказал Цукаса. – Значит, она чувствует, что может доверить тебе эту, несомненно, неприятную для себя историю и делить ее только с тобой. Это добрый знак, Соквон-а. Ты ее не предал, а был на ее стороне до конца, это очень важно. А мне она просто сказала, что я должен приехать. И знаешь, я приеду. Обязательно приеду не позднее четверга, обещаю. Я уже позвонил Исиде и сообщил ему об этом. Пора увидеться с детьми и побыть с ними хотя бы несколько дней. – Приезжай хоть завтра, – попросил Соквон, поднимаясь с постели и начиная мерить шагами комнату. От одной мысли, что Цукаса мог приехать домой хотя бы ненадолго, сердце забилось чаще. – Как только сможешь. Я могу прислать за тобой частный самолет – заказать его в Гимпо. – Завтра не получится, – со вздохом сказал Цукаса. – Мне придется зайти завтра в «Ликорис», чтобы встретиться с Рёхэем. – Что ему нужно? – Он не сказал. Просто назначил встречу в ресторане. Голос Цукасы звучал несчастно, и Соквон даже чувствовал, как ему не хотелось куда-то идти и с кем-то встречаться. – Как бы я хотел быть сейчас с тобой, – сказал Соквон. – Мы совсем скоро встретимся, – пообещал Цукаса. – Я сказал Исиде, что проведу в Корее не меньше недели. Наверное, от наплыва таких эмоций вполне можно было лопнуть или просто сойти с ума. Соквон чувствовал радость и предвкушение, но в это же время ему было больно от мысли, что Цукаса должен был видеться с человеком, от которого исходила опасность. А над всеми этими чувствами было ощущение собственной беспомощности, которое становилось острее с каждым днем. И поскольку сейчас он не мог вмешаться, оставалось только говорить: – Я люблю тебя. Снова и снова.