Охоты соколиной веселей

Мидзуки действительно слишком долго проработал в Японии, не возвращаясь домой и поддерживая связь с семьей только через телефонные звонки. Хотя бы один короткий отпуск следовало организовать еще в начале марта, но тогда Хаято даже не подумал, что это может быть необходимо. Сейчас, когда Мидзуки сам позвонил и сказал, что собирался ненадолго вернуться в Корею, Хаято почти сразу решил, что так было даже лучше. Как человек, совершенно не подготовленный к работе с кланами и вообще к пребыванию в преступном мире, Мидзуки продолжал непрерывно подвергаться риску в течение нескольких месяцев, и если бы он сорвался, то весь его труд мог просто пойти прахом. Кроме того, Мидзуки лучше было находиться где-то вне зоны досягаемости Маэда Рёхэя, поскольку тот проявлял к нему какой-то нездоровый интерес, а впереди простирался почти целый месяц. За оставшиеся двадцать шесть дней Рёхэй мог действительно решиться на какой-нибудь отчаянный и непредсказуемый шаг, и тогда Мидзуки вообще пропал бы из виду. Насколько Хаято знал, у семьи Маэда имелись свои средства для работы с людьми – тайные квартиры и дома с подвалами, специальные исполнители для черной работы. Если Рюдзи было необходимо убить человека быстро, он говорил им об этом, и они убирали нежелательное лицо чисто и без проблем. Если же нужно было пытать, держать в заложниках или доносить определенные мысли, Маэда также легко обеспечивали это. Рюдзи называл срок, в течение которого нужно было провести работу, и иногда для достижения результата выделялось две-три недели. Все это время Маэда могли где-то держать похищенных людей, проводить «воспитательную» работу, снимать видео для избранных получателей и даже обрабатывать отсеченные части тел, если это было необходимо для пересылки все тем же получателям. Хаято не позволял себе думать об этом слишком часто, но порой мысли сами просились в голову, и тогда он приходил в отчаяние. Он знал, что в гневе Маэда Рёхэй мог бы избавиться от Мидзуки Цукасы так, что никто вообще ничего не сумел бы заподозрить. Этого хотелось меньше всего. К счастью, Мидзуки сказал о своем отъезде, и Хаято ответил, что он мог улететь в любое удобное для себя время, но на срок не дольше недели, поскольку если бы его отсутствие затянулось, налаженные с Маэда связи могли бы ослабеть. К тому же, если бы Мидзуки исчез на долгое время, Маэда Рёхэй мог начать искать о нем информацию с удвоенной силой – он явно не относился к людям, способным легко смириться с потерей. Отпуска длиной в неделю должно было быть достаточно. Позже Хаято рассказал об этом Рюдзи, и тот полностью одобрил это решение, предупредив, что Мидзуки лучше оставаться на связи даже в Корее – получать все последние новости, чтобы знать, как складывается ситуация в Японии. Между Рюдзи и Хаято ничего не изменилось, хотя они впервые работали, глядя в разные стороны. Хаято хотелось как можно скорее положить конец всему, что было связано с работой Мидзуки, и он все еще думал, как можно было воспользоваться уже добытой информацией с максимальной пользой, но на ум ничего не приходило. Рюдзи предпочитал ждать и никуда не торопиться, но работать, держа в уме главную цель. Они выяснили все, даже тайные адреса людей, вошедших в клан Маэда. Они даже распределили имевшиеся силы, назначив людей, которые должны были напасть на бордель и казино, а также определив группы для работы в основных домах ветви Маэда. Работы было много, и все ее следовало выполнять тайно, чтобы отец Рюдзи ничего о ней не узнал. Конечно, в итоге он все равно понял бы, что именно произошло – после того, как резня внутри клана подошла бы к концу, скрывать было бы уже нечего. Однако к этому времени статус операции мог смениться, и ошибка, которую Рюдзи допустил, проспав отделение ветви, уже была бы исправлена. Наказание, назначенное задним числом, уже не было бы таким тяжелым, да и внутри клана репутация Рюдзи бы не пострадала. Именно на это следовало рассчитывать сейчас и в будущем. * Встреча была назначена на два часа дня, и Цукаса немного нервничал. Ему хотелось поскорее рассчитаться со всеми делами и купить срочный билет на любой рейс, пусть даже самый ранний. Чтобы успеть встретиться с управляющим зданием и принять отчеты от охраны, Цукаса приехал к двенадцати часам, рассчитывая завершить все дела и еще немного поработать в кабинете на верхнем этаже. Некоторые камеры хранили материалы прошедших дней, и ему было любопытно просмотреть записи – он уже привык собирать информацию, даже если на первый взгляд казалось, что она была ненужной. К часу он действительно закончил обходить здание вместе с главой охраны, поздоровался со всеми руководителями компаний, работавших в «Ликорисе» и даже удостоверился, что в ресторане для него и Рёхэя оставили столик. Он немного устал, и поэтому был рад подняться к себе, чтобы посидеть в обществе одного только Сынмина. Просматривая вторую запись с уличной камеры, выходившей на заднюю дверь, он заметил движение на активном мониторе – к его кабинету кто-то приближался. Узнать и рассмотреть человека не удалось, но зато он хотя бы подготовился – повернулся к двери и уселся прямо, остановив запись, которую не успел проверить до конца. В дверях показался Эбихара – он постучался, и, дождавшись ответа, медленно открыл створку, одновременно кланяясь и делая шаг внутрь помещения. – Добрый день, – поздоровался Цукаса. – Рад вас видеть. – Добрый день, – поклонившись еще глубже, ответил Эбихара. – Спасибо, что приняли меня. Цукаса жестом пригласил его занять место напротив и даже улыбнулся, поскольку был действительно рад его видеть. Он не мог спуститься в подвал без предупреждения, так что сказать Эбихаре или Шу, о своем отлете никак не удавалось. Кроме того, с момента убийства Нишикаты они еще не беседовали, а этот момент следовало прояснить окончательно, и как можно скорее. Сейчас можно было обсудить этот эпизоде, заодно сообщив о своем будущем отсутствии. Цукаса жалел, что не мог оставить после себя человека, к которому Эбихара мог бы обратиться в случае необходимости, а обмениваться с ним контактами напрямую было опасно – он все еще думал, что Рёхэй вполне мог прослушивать его телефон. Поэтому своим визитом Эбихара словно исполнил его желание – Цукаса хотел как-нибудь с ним встретиться, и теперь это случилось. – Не стоит благодарить меня, – сказал он. – Я пришел сказать вам спасибо за то, что вы позаботились о моей просьбе, – сразу перешел к делу Эбихара. – Господин Нишиката и вправду доставил мне много неприятных ощущений своим появлением в качестве клиента. Возможно, вы считаете меня лицемерным, раз я работаю в борделе, но вместе с тем плохо отношусь к человеку, который платит деньги, но есть вещи, которые я не могу простить. – Я не пытаюсь вас оценить или осудить, – ответил Цукаса. – И мне также неприятна мысль, что кого-то подвергают мучениям. – Вы старались помочь Лао, когда он просил вас об этом. А еще вы отреагировали на смерть Мио так, как это сделал бы нормальный человек. Поэтому я решил, что мог бы вам довериться, и я рад, что не прогадал. В этом мире не так уж и много людей, с которыми можно иметь дело. – А каких людей вы считаете достойными того, чтобы вести с ними дела? – мысленно подбираясь к нему чуть ближе, спросил Цукаса. Эбихара был открыт и спокоен – на его лице лежал целый пласт усталости, размывавшей черты и затуманивавшей взгляд, но он держался и старался говорить вежливо. Он смотрел прямо на Цукасу и ничего не скрывал, хотя в его словах невозможно было найти что-то лишнее – даже высказавшись насчет Нишикаты, он ни словом не обмолвился о своем хозяине и о том, как относился к решениям Дзиро. – Людей, которые не преступают закон. Свой собственный закон, – подумав, ответил Эбихара. – В клане таких практически нет. Есть лишь несколько человек. В основном меня окружают предатели. Если бы Цукасе не было известно, что ветвь Маэда целиком состояла из предателей, решивших оставить родной клан и переметнуться под крышу другого дома, то он мог бы понять слова Эбихары как-нибудь иначе. Даже сейчас у него мелькнула мысль, что Эбихара столкнулся с личным предательством – подумалось, что его разочаровали друзья или расстроили каким-то иным образом. Он постарался отмести все мысли о предстоящей встрече с Рюдзи, поскольку сейчас они могли помешать. Возникло чувство, что именно сейчас можно было рискнуть и перейти к чему-то более весомому – как-то показать Эбихаре, что в скором будущем могло произойти нечто очень важное, и, возможно, последнее в его жизни. Сейчас Цукаса хотел понять, как ему следовало поступить – рискнуть ли своей жизнью, чтобы спасти жизнь Эбихары, предупредив его, но раскрыв суть собственной работы? Эти мысли не давали ему покоя уже давно. Ему было жаль парней из подвала, но только пока они не убили Мио. Возможно, даже после ее смерти Цукаса продолжал бы ощущать жуткие угрызения совести из-за того, что собирался содействовать их смерти, но он видел собственными глазами, через что Мио прошла, прежде чем умереть. От мысли, что последним, что она видела в своей жизни, были эти омерзительные и довольные лица людей, которым доставляло удовольствие причинять кому-то боль и унижения, Цукаса терял все свое сострадание и думал, что эти парни заслужили смерть. Они сами приняли решение быть такими, они присоединились к преступному миру, чтобы реализовывать свои идиотские амбиции, истязая при этом других людей и оставаясь безнаказанными. Нет, конечно, Цукаса не считал себя или клан Мориномия дланью господней, наделенной властью судить и карать, но сейчас ему было куда проще, чем если бы он участвовал в истреблении безобидных и наивных людей. С Эбихарой было сложнее. Он не принимал участия в убийстве Мио, он испытывал сострадание к Лао, он даже пытался помочь несчастным людям какими-то своими средствами. Думая, что в скором времени Эбихара должен был умереть, Цукаса чувствовал грусть и боль – ему было стыдно, что он видел этого человека регулярно, знал все о грядущей опасности, но ни разу не попытался предупредить его. Он все еще не знал, кому был предан Эбихара, и по какой причине он оставался преданным работе, суть которой ему, очевидно, была не по душе. И сейчас пришло время выяснить хоть что-то. – Ты родился в клане? – прямо спросил Цукаса, не сомневаясь, что ответ будет честным. Эбихара кивнул. – Я принадлежу семье Маэда. Это было еще интереснее – если Эбихара считал своим прямым хозяином именно одного из членов семьи Маэда, то он вполне мог счесть своим долгом сопровождать их даже после отделения от большой семьи Мориномия. Впрочем, об этом тоже еще предстояло подумать. – Ты хотел бы уйти? Этот вопрос был еще опаснее, но Цукаса просто не мог удержаться. Эбихара надолго задержал взгляд на его лице, не раздумывая над ответом, а словно сомневаясь, стоило ли вообще сейчас говорить то, что было в его уме. Он совершенно точно знал, что собирался сказать, но не был уверен, следовало ли ему начинать. – Вы ведь хорошо помните с Лао? Это необычный парень, – со вздохом сказал Эбихара. – Он второй ребенок в китайской семье. Все они вторые дети. Вы понимаете, что это означает? – Конечно, – кивнул Цукаса. – Господин Маэда Дзиро уже рассказал мне об этом. Эбихара кивнул, не сводя с него глаз. – Во всех вторых детях есть что-то особенное – не могу назвать это хорошим, но оно выделяет их. Это как печать отверженности, которую они несут через всю жизнь. Осознав себя детьми, рожденными по ошибке, они как бы всю жизнь расплачиваются за то, что появились на свет, принеся с собой только проблемы. Они считают, что этот мир ничего им не должен, а они должны делать все для этого мира, потому что он позволил им дышать воздухом. Я не могу сказать красивее, но уверен, что моя мысль вам понятна. Видеть таких людей… честно, это убивает. Поначалу Эбихара держался очень официально, но по мере продвижения разговора он словно становился свободнее и даже начинал использовать обычные, а не почтительные слова. Очень хотелось сказать что-то вроде «я вас понимаю», но сейчас эти слова звучали бы слишком фальшиво, и Цукаса просто молчал и ждал, когда Эбихара продолжит свою мысль. – Но Лао… Лао другой, – через некоторое время продолжил Эбихара. – В нем есть уверенность в своей значимости. Наверное, это врожденное чувство собственного достоинства. Он вынужден жить в условиях, в которых не содержат даже животных, и постоянно терпит унизительные вещи, но его уверенность в собственной ценности нельзя поколебать ничем. Не знаю, откуда в нем это взялось, но Лао верит, что живет не просто так. Я думаю, с возрастом он обязательно сломается, если продолжит жить в борделе или вообще у господина Маэды. Его сломают не побои, изнасилования и увечья, а время – оно просто разотрет его в пыль. Когда годами ждешь и надеешься, постепенно тебя убивают разбитые надежды и обманутое ожидание. Возможно, было бы разумнее дать ему умереть, но пока что это невозможно. Однако я бы хотел, чтобы он умер до того, как сломается. Мне бы не хотелось видеть, как исчезает человек, в котором столько прекрасного. В Лао действительно ощущалась сила, которую Цукаса никак не мог объяснить – он видел этого парня всего несколько раз, и эти встречи были настолько короткими, что их просто не хватало, чтобы разобрать хоть что-нибудь. Эбихара видел Лао чаще, и, возможно, даже взаимодействовал с ним, так что ему удалось понять гораздо больше. Наверное, он видел сходство между собой и Лао. Они и вправду были в чем-то похожи. Оба родились не там, где хотели бы, и были лишены выбора – Лао продали в секс-индустрию, а Эбихара работал на убийц и преступников. Он не случайно заговорил о Лао – стоило только примерить жизнь Лао на него, как многое становилось яснее. Эбихара не хотел ничего из того, что с ним происходило, и ненавидел то, чем занимался. Он просто не мог от этого отстраниться и положить всему конец, хотя все еще внутренне сопротивлялся, как и Лао. И возможно, со временем он мог бы продеформироваться настолько, что ему стало бы все равно, где жить и кем работать. Он хотел уйти из клана или умереть, прежде чем это произойдет. То, как изящно и тонко он сформулировал свою мысль, просто восхищало. Он не сказал ничего конкретного и никого не предал, но дал понять, что жизнь в подчинении у Маэда была для него, по меньшей мере, неприятной. Цукаса не мог представить, насколько сильно это могло ранить – постоянно жить и находиться рядом с теми, кто тебе непонятен, чьи решения вызывают у тебя отвращение. Показав имя Нишикаты Коске, Эбихара пытался хотя бы так сделать то, чего ему хотелось – как-то защитить людей, которые страдали без меры. Интересно, знал ли Рёхэй о том, что один из самых сильных мужчин в их окружении подчинялся его семье только потому, что не имел другого выбора? Цукаса смотрел на Рёхэя и понимал, что сейчас того уж точно не заботил Эбихара со своими внутренними метаниями. Хотелось узнать, волновали ли Рёхэя вообще чьи-то дела и страдания. Что он чувствовал, работая во благо семьи, но уродуя и уничтожая чужие жизни? Как ни странно, практически об этом и зашла речь в их разговоре во время назначенной встречи. – Скажи, Цукаса, чем тебе так интересны эти люди в подвале? – спросил Рёхэй. – Ты действительно хочешь, чтобы они остались живы? Почему-то Цукаса даже не удивился этим вопросам. Возможно, потому что при последней их встрече Рёхэй уже говорил о китайцах и о том, что Цукаса не вступал в войну с Дзиро только ради их безопасности. – А чем они могут быть неинтересны? – спросил Цукаса. – Они живые люди. – Это верно, они живые, – согласился Рёхэй. – Но я все еще бьюсь над этой загадкой – все еще не могу понять, как так получилось, что ты впустил в подвал целый бордель, а теперь страдаешь от одного его вида. Неужели ты не имел представления о том, как работают публичные дома и что там происходит? Так зачем сейчас ужасаться? Вопросы были вполне обоснованными и логичными, но Цукаса подготовился заранее, так что мог ответить вполне связно. – Когда я согласился на открытие борделя в подвале, я думал, что он будет работать, как и остальные в Кабукичо, – сказал он. – Здесь полно борделей, в которых предлагаются услуги под видом массажа, встреч с хостесс и всего остального. Есть и заведения с выездом, когда девушки просто встречаются в заведении с клиентами, и если сделка считается заключенной, уезжают вместе с ними. Борделей с постоянным проживанием очень мало, но даже те не работают на таких условиях как тот, что находится в моем подвале. Нигде не убивают людей и не держат их взаперти круглыми сутками. Рёхэй удовлетворенно кивнул. – Звучит очень убедительно и грамотно, но я все-таки думаю, что даже если бы наш бордель был самым обычным, ты все равно вмешивался бы в его работу. Впрочем, у меня нет оснований придираться к твоему ответу, и я понял, что тебя напрягает именно бесчеловечное отношение к китайцам, а также их будущее – Дзиро сказал тебе, что все они рано или поздно умрут не своей смертью, и ты явно против подобного развития событий. Откуда он мог знать, как бы вел себя Цукаса, если бы бордель и вправду работал более или менее нормально? Если бы они нанимали японских студенток, решивших подработать в свободное от учебы время, тогда все могло бы выглядеть иначе. Изучая структуру Кабукичо, Цукаса понял, что почти везде работали обычные японки – они были либо очень красивыми, либо молодо выглядели и могли носить школьную форму матросского стандарта. Если бы в борделе были совершеннолетние девушки, получавшие оплату и решившиеся на эту работу добровольно, Цукаса вряд ли стал бы вмешиваться в дела Дзиро. – От того, веришь ты мне или нет, ничего не изменится, – сказал Цукаса. – Но я могу кое-что сделать для тебя, – сказал Рёхэй. – Я могу оставить всех этих китайцев в живых. – Каким образом? – не особо веря его словам, спросил Цукаса. – Есть хороший вариант – вполне безопасный и рабочий. – И ты собираешься сделать это для меня? – уточнил Цукаса. – Именно для меня, а не для своей совести? – Нет у меня совести. Китайцы мне безразличны, и даже если бы Дзиро действительно решил их убить, я не стал бы ему мешать. Однако именно тебе не нравятся такие решения, так что если я и сделаю что-то для их пользы, то это только ради тебя. Больше никому они здесь не нужны. – Спасешь этих, а потом Дзиро наберет других? – спросил Цукаса. – Думаешь, на других мне будет плевать, потому что я не буду с ними знаком? Я и с этими не знаком, я видел только троих из них, и одна уже умерла. Рёхэй положил руку на стол, коснувшись кончиками пальцев его ладони. Потребовалось некоторое самообладание, чтобы не убрать свою ладонь со стола, но Цукаса был уверен, что сейчас не стоило делать подобных жестов, и поэтому удержался. – Когда все закончится, Дзиро начнет работать иначе – не с китайскими нелегалами, а с японцами. Работать с детьми из Китая довольно сложно, поскольку они совсем не могут о себе заботиться, да и держать их в подвале опасно. Любая проверка очень быстро их найдет, и сейчас мы сильно рискуем. Они выгодны, потому что им не платят за труд, а продают их за бесценок, поэтому сейчас, пока мы ограничены в средствах, было принято решение в пользу именно этого варианта. В будущем мы не собираемся пользоваться таким трудом, поскольку ситуация должна измениться. – То есть повторный набор людей из Китая не запланирован? – спросил Цукаса, вспоминая, что не так давно Дзиро хотел полностью сменить людей в борделе. – Да, по крайней мере, сейчас. – Но Дзиро говорил, что хотел… – Цукаса остановился, подбирая нужное слово, но ничего нормального придумать так и не удалось. – В общем, Дзиро дал понять, что собирался избавиться от всех, кто сейчас работает в подвале, и набрать новых людей. Рёхэй согласно кивнул. – Это была его личная инициатива, поскольку он начал терять заказы. В целом отец не давал никаких распоряжений, да и за снижение доходности Дзиро никаких замечаний не получал. Отец ждет определенных событий, и только после них примется за дела всерьез. – Значит, если дела вашего отца пойдут по плану, ты сможешь сохранить жизни людям из борделя, и после этого вы будете работать только с японцами, которых не станете держать взаперти постоянно и пытать разными способами? Звучит настолько хорошо, что слабо верится. – Это понятно, – улыбнулся Рёхэй. – Однако ты все-таки должен мне поверить. Я могу удержать Дзиро, и он не убьет никого в подвале до определенного момента, а позднее я переправлю всех китайцев в безопасное место, где с ними все будет в порядке. Если они, разумеется, захотят освоить иное ремесло помимо того, которым вынуждены заниматься сейчас. Цукаса внимательно посмотрел на него, и Рёхэй не стал прятаться – он наоборот, вроде, даже уселся поровнее, как будто подставляя лицо под прямой взгляд. – У такого заманчивого предложения должна быть и вторая часть, – предположил Цукаса. – Верно, – согласился Рёхэй. – Слишком многого попросить у тебя не могу, но я хотел бы, чтобы ты присутствовал на праздновании дня рождения моего отца. Двадцать восьмого апреля. Как видишь, у тебя достаточно времени, чтобы привести свои дела в порядок. Ближе к самой дате я могу сообщить подробности, а накануне забрать тебя и отвезти в место, где состоится празднование. – Это так важно? – спросил Цукаса. – Я и без того почту за честь присутствовать. Рёхэй покачал головой, и в его взгляде появились недоверчивые искры. – Нет, я так не думаю. Тебе вообще не нравится то, чем занимается моя семья. Так было еще в Сендае, а с тех пор, как ты познакомился с нами ближе, все стало еще хуже. Гораздо хуже. Так что мне нужны гарантии. – Они у тебя есть, – сказал Цукаса. – Я рад. Взамен я сделаю, что обещал – сохраню жизни китайцам и дам им свободу распоряжаться своими жизнями. – Надеюсь, ты меня не обманешь. – Если тебе также нужны гарантии, то есть еще одно предложение. Это займет некоторое время, но все-таки будет возможно. Дай мне пару недель, и я изготовлю документы на всех китайцев, а потом отпущу их с миром еще до дня рождения моего отца. Ты сможешь даже увидеть место, где они будут жить. Но если я сделаю это, ты должен будешь переехать ко мне и находиться в моем доме до двадцать восьмого апреля, понимаешь? Ты должен будешь постоянно находиться рядом со мной, причем без Цукишимы, потому что я ему не доверяю. – Это точно невозможно, – сразу ответил Цукаса. – В ближайшее время я улетаю из Японии и вернусь только через неделю. Я бы сказал тебе, что собираюсь улететь в любом случае, даже если бы мы не завели этот разговор. – Ты летишь в Корею? Или твой человек живет в другой стране? Ты улетаешь к нему? Цукаса убрал со стола руку и вздохнул, прежде чем ответить: – Тебе это знать не нужно. Я просто должен улететь. – У меня нет связей в Корее, – сжимая ладонь в кулак, сказал Рёхэй. – Я никак не смогу за тобой проследить, поэтому мне остается только ждать. И насколько же вовремя я рассказал тебе о том, что могу исполнить твое желание касательно несчастных людей из борделя, правда? Я буду ждать и верить, что ты вернешься. Совсем не хотелось думать о том, что должно было последовать после целой недели отсутствия. Что еще мог приготовить Рёхэй, чтобы ухватиться крепче? Цукаса не понимал, как должен был поступить с ним – стоило ли ему вообще принимать это предложение касательно людей из борделя, зная прекрасно, что Рёхэй должен был умереть в самом скором времени? Это выглядело как чистая эксплуатация Рёхэя, но даже если бы Цукаса отказался, то ему самому все равно пришлось бы отправиться на этот чертов день рождения. Срочно требовался перерыв. Он, как и Арым вчера, мог сказать «я больше не могу». Потому что он действительно больше не мог. * В девять часов вечера дети зачем-то попросили йогурт, который Соквон им все-таки разрешил. Няня тоже не стала возражать, так что до половины десятого все были довольными и чумазыми, а Арым даже немного посмеялась с младшими. Она не ходила в садик днем, и провела это время с няней, гуляя по магазинам и учась управлять роботом-пылесосом. После вчерашнего она была серьезной и, кажется, очень стеснялась разговаривать с Соквоном. Наверное, она осознала, что именно он вчера увидел, и теперь думала, что показала себя с самой ужасной стороны. Как старший ребенок она привыкла поступать почти как взрослая, и вчерашний срыв ударил по ее самолюбию. Соквон договорился с доктором Сон, и теперь ждал четверга – они назначили встречу, на которую он должен был приехать вместе с Арым. К половине одиннадцатого всех детей умыли и переодели, так что в доме воцарилась тишина. Соквон зашел в спальню, улегся поверх покрывала и стал ждать звонка. Цукаса должен был позвонить примерно в одиннадцать. Так и случилось. – Ты нанял новых людей? Никто меня не узнает. Или это я так изменился? Соквон поднялся, усаживаясь прямо на кровати. – Ты меня разыгрываешь, да? – спросил он. Даже пришлось прочистить горло, потому что голос звучал как-то хрипло. – Нет, я жду тебя у ворот, – ответил Цукаса. – Я вижу наш дом впервые за последние три с половиной месяца, а меня не хотят впускать. – Я их всех уволю, – пообещал Соквон, выбегая из комнаты. – Уволю и закопаю где-нибудь в Кёнгидо. – Даже не шути так, они же все слышат, – засмеялся Цукаса, и на заднем фоне параллельно с его смехом прозвучал сигнал открывающихся ворот. Видимо охрана действительно решила впустить его. – Вот, меня уже впускают. Соквон выскочил из дома и столкнулся с Цукасой уже во дворе. Тот был без чемодана и вообще налегке, с одним портфелем. Рядом с ним стоял Сынмин, которого Соквон заметил сразу же. – Ты без вещей? – удивился он, хватая его за плечи и разворачивая так, чтобы можно было рассмотреть его в свете дворового фонаря. – Да, решил все оставить там, – сказал Цукаса, улыбаясь и глядя на него счастливыми, но очень усталыми глазами. – Кажется, ты хочешь спать, – сжимая его плечи крепче, сказал Соквон. – Пойдем в дом. Сынмин, ты тоже. Он решил оставить Сынмина на ночь и отпустить его только днем, потому что сейчас тому было бы слишком сложно вести машину, а отправлять его с телохранителем было как-то невежливо, учитывая, что Сынмин работал не как все. Это было последним сложным решением на сегодня – после него Соквон уже не мог ни о чем думать. Цукаса снял плащ и повесил его рядом с вещами Соквона, разулся и поставил свою обувь на место, которое пустовало три с половиной месяца. Соквон следил за ним, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди. Казалось, что все происходило не по-настоящему, а во сне. Он даже не мог ничего толком сказать – просто стоял и смотрел. Удивительно, но Соквон не разбудил своим топотом детей – он так вылетал из дома во двор, что даже не подумал, что мог их потревожить. Эта мысль посетила его только, когда Цукаса проходил мимо их дверей и задерживался возле каждой, не решаясь войти, просто прислушиваясь. – Завтра никто не пойдет в садик, – первым делом сказал Соквон, когда они дошли до спальни. – Если мы решим отправить их по садикам, они будут припоминать нам этот грех до самой старости. Цукаса расстегнул браслет часов и оставил его на столике рядом с кроватью. Немного постоял спиной к Соквону, а потом медленно развернулся, улыбаясь так, словно тоже не мог поверить, что все было по-настоящему. – Не видел тебя меньше недели, если подумать… сейчас вторник? Мы встречались в море в прошедший четверг, – тихо сказал он. – Но ощущение, будто не видел тебя целую вечность. Соквон подошел и обнял его, утыкаясь носом в его ухо, так что Цукаса слегка поджал плечо – ему всегда было щекотно от таких прикосновений. Ощущение нереальности происходившего было стойким – оно не уходило, даже когда Соквон держал его настолько крепко, насколько это было возможно, чтобы не причинить боли и не затруднить дыхание.