Охоты соколиной веселей

Все-таки они проспали, хотя Цукаса очень хотел проснуться пораньше, чтобы пойти и разбудить детей. В итоге все получилось ровно наоборот – его разбудил довольно-таки увесистый топот, раздавшийся под дверью. Он открыл глаза, чувствуя, как сон почти с болью сходил с головы и тела – если бы его оставили в тишине, он, наверное, проснулся бы только к обеду. – Это они? – спросил он, поймав взгляд Соквона. Тот лежал на животе, но повернув лицо к нему и прижимаясь щекой к подушке. Его рука была рядом с лицом Цукасы, и своим большим пальцем Соквон обводил контур его нижней губы. – Да, они проснулись, черт знает, когда, – ответил Соквон. – Я уверен, что они увидели твою обувь, и с тех пор не спят. Ждут, когда мы отсюда выйдем. Прокрадываются к двери, слушают, а потом убегают, топая при этом так, как будто мы с тобой глухие. Минут через пять придут, можешь даже послушать. Цукаса вздохнул и перевернулся на спину, наблюдая за тем, как Соквон усаживался на кровати, протирая глаза. Он сел на пятки, выглядя при этом как огромный ребенок. Хотелось сказать об этом, и Цукаса даже потянулся рукой к подолу рубашки, в которой он спал этой ночью, но в этот момент к двери действительно стали приближаться осторожные шаги. Кто-то постоял и посопел возле замочной скважины, а потом убежал, барабаня пятками по полу. Кажется, эти мелкие засранцы думали, что тишину и осторожность нужно соблюдать только на подходе к родительской спальне, а когда уходишь, можно уже ни о чем не беспокоиться. Конечно, стало смешно, и Цукаса улыбнулся. – Чего улыбаешься? – тут же отреагировал Соквон. – Я хотел с утра хотя бы один раз потрахаться, но теперь, видимо, нельзя. Они же все слышат. – Значит, подождем, – с трудом усаживаясь в кровати, сказал Цукаса. – Тогда дай укусить тебя, – попросил Соквон, разглядывая его так, словно действительно выбирал место, куда можно было бы вцепиться. – Мне и так страшно, давай подождем с укусами, – глядя на дверь, ответил Цукаса. – А чего это ты боишься? – спросил Соквон. Цукаса потер шею и встал с постели, чтобы подойти к шкафу с одеждой и вынуть что-нибудь подходящее. Его вещи были в полном порядке – они лежали точно так же, как он их и оставил. В целом создавалось ощущение, что он и не уезжал – все, ему пока что удалось увидеть в доме, было таким же, как и до его отъезда. – Я боюсь встретиться с ними, – ответил он, поправляя подол длинной белой футболки. – Боюсь увидеть их. Не знаю, как с ними говорить, и самое главное… как сказать, что я только на какое-то время приехал. – Ну, они-то все равно узнают, – пожал плечами Соквон. – Так что выйди и прямо сейчас испорть им настроение, пусть не отращивают напрасные надежды. Хотя даже я, прекрасно зная, что ты вернулся не навсегда, все равно очень злюсь. А уж что с ними произойдет… представить боюсь, честно. Пришлось бросить в него вынутой из шкафа сложенной рубашкой, чтобы перестал пугать, и в ответ Соквон неосторожно рассмеялся – тот, кто теперь стоял под дверью, явно его услышал, и затаился. Цукаса вздохнул, натянул штаны и подошел к двери. – Кто это там у нас? – тихо спросил он, взявшись за ручку. – И не думай сбегать, я уже тебя поймал. Кто-то тут же пустился наутек, резво шлепая босыми ножками по полу, и Цукаса открыл дверь, вываливаясь в коридор, чтобы поймать беглеца за хвост. В прямом смысле за хвост – на Бине был домашний комбинезончик с пушистым лисьим хвостом. – Все, я тебя арестовал! – сгребая и прижимая к себе хохочущего Бина, который уже начал повизгивать от восторга. Соквон неохотно натянул на себя расправленную рубашку Цукасы и спустился с кровати – хорошо еще, штаны были на нем. Тем временем Цукаса разбирался со своим арестованным, целуя его в макушку и щеки. Сложно было поверить, что еще минуту назад этот самый человек боялся выйти из спальни и встретиться с детьми. – А где остальные? – спросил Цукаса, перехватив Бина так, чтобы тому было легче держаться за его шею. – Там, – указывая пальчиком в сторону соседней комнаты, ответил Бин. Ну, понятно. Никакие секреты ему доверять было нельзя – он все живо выбалтывал. Бин был еще слишком маленьким, чтобы хранить секреты. Соквон успел подумать, что ему достанется от старших сестер, когда услышал возмущенные крики, подтверждавшие его догадки. – Бин предатель! – выскочив из-за двери, обиженно объявила Рин. – Все, тебя я тоже арестовал, – засмеялся Цукаса, наклоняясь к ней прямо вместе с Бином, которого он все еще прижимал к себе. Теперь он играл уже с двумя детьми, и весь этаж наполнился такими криками, что Соквону захотелось выйти на балкон и подождать там, пока они успокоятся. С другой стороны соблазн выйти и посмотреть, чем там они занимались, был слишком велик – он все-таки ждал этого момента, и теперь решил взглянуть на происходившее в коридоре собственными глазами. Цукаса обнимал Рин и Бина, целуя их щеки и носы, и получая почти то же самое в ответ. Они были настолько счастливы, что, казалось, пространства было для них маловато – коридор не мог вместить весь тот свет, которые излучали счастливые дети. Соквон прислонился плечом к стене, наблюдая за тем, как эти трое копошились и смеялись, полностью растворяясь в этом моменте. – А где твоя онни? – слегка подбрасывая Рин, спросил Цукаса. – Все равно я вас уже поймал, так что выхода нет – придется выдать ее. Рин потерла пальцем носик и повернулась к комнате, из которой сама выскочила пару минут назад. – Онни там, – шепотом сказала она, надеясь, что Арым не узнает, что она ее сдала. Цукаса поцеловал ее в висок и между делом почти грустно заметил: – Какие вы стали большие… как быстро вы растете, кто бы мог подумать. Соквон постарался понять, как именно изменились дети, но так и не смог этого сделать – он видел их каждый день, и для него они оставались все такими же маленькими, как и раньше. Цукаса, который видел их только во время вечерних звонков, конечно, заметил, что они повзрослели. Он поцеловал младших еще по разу – видимо все никак не мог от них оторваться – а потом толкнул дверь в соседнюю комнату. Она так и не закрылась до конца, а потому Соквон мог наблюдать за тем, что происходило внутри, но почему-то показалось, что этого делать нельзя. Поэтому он взял Бина и Рин за руки и повел умываться. – Ниисан сказал, что мы выросли, – довольно сказала Рин. – Сильно заметно? Соквон честно ответил, что так и не понял, с чего ниисан взял, что они выросли. Его ответ несколько озадачил детей, и они даже немного расстроились, так что пришлось объяснить: – Вообще, вы, конечно, выросли. Бину купили новый костюм на прошлой неделе, потому что из старого он вырос, – сказал Соквон, открывая дверь в ванную комнату, в которой были установлены специальные низкие умывальники. – Но, если честно, даже зная, что вы стали больше, я не могу понять, как это происходит. Наверное, потому что я вижу вас каждый день. Умывальники были детскими, но младшим все равно приходилось взбираться на специальные стульчики, чтобы доставать до нужного уровня. Так они и начинали свой день – стоя на стульях и выдавливая зубную пасту при помощи специальных зажимов со стопорами, чтобы случайно не выжать весь тюбик. – А когда нам уже будут не нужны стульчики, ты поймешь, как мы выросли? – спросила Рин, взявшись за тюбик с зубной пастой. – Нет. Я пойму, что вы выросли, но не так, как ты думаешь, – ответил Соквон, наблюдая за тем, как они прислонялись к специальным деревянным панелям, защищавшим их животы от холодного кафеля. – То есть я буду знать, что вы выросли, но для меня вы все равно будете маленькими. – А когда мы станем как Пёнхи-онни? – спросила Рин, прежде чем приступить к чистке зубов. – Пёнхи и сейчас маленькая. Рин повернулась к нему, не вынимая щетку изо рта и глядя на него как на самого ужасного монстра, какого только можно придумать. Они уже почти закончили умываться, когда в ванную проскользнула Арым. Судя по всему, она уже успела поплакать, но, как обычно, делала вид, что это не так. Она прошла к освободившемуся после Рин месту, вытащила из стакана свою щетку, а потом повернулась к Соквону и серьезно спросила: – Почему самчон не сказал мне, что еще один зуб вырастет? – То есть? – не понял Соквон, державший полотенце, в которое Бин зарылся своей зажмуренной рожицей. – Самчон не сказал, что новый зуб вырастет, – терпеливо повторила свою мысль Арым. – А стоматолог разве тебе не сказал? И Наоко, кажется, тоже говорила, – удивился Соквон. Арым покачала головой и потянулась за зубной пастой. Спорить с ней было бесполезно – стоматолог говорил о коренных зубах, и Соквон сам это слышал, но Арым, наверное, просто не обратила на это внимания. В любом случае, ему тоже было нужно умыться, так что он решил подождать, пока она закончит. Она уже расправляла мокрое полотенце, когда Цукаса присоединился к ним – судя по слегка оттянутому вниз подолу футболки, он еще возился с младшими, которые любили тянуть его за одежду. Соквон даже усмехнулся, наблюдая за тем, как он проверял, не треснула ли футболка на плечах. Няня должна была помочь детям переодеться, а это означало, что у Соквона и Цукасы было еще несколько минут наедине. * Когда Цукаса вошел в комнату, Арым ему удалось найти не сразу – она сидела в самом углу, спрятавшись за креслом. Встречи с ней он боялся сильнее всего, потому что именно ее отчаянное требование и привело его к этому решению – приехать в Корею хотя бы ненадолго. Он не знал, как она отреагирует на его возвращение, будет ли рада его видеть или затаит обиду и начнет отстраняться. – Привет, дружочек, – присаживаясь рядом с ней, улыбнулся он. – Ты обнимешь меня? – глядя на него просто огромными глазами, спросила Арым. – Конечно, – протягивая к ней руки, кивнул Цукаса. Наверное, этот момент был самым волшебным – когда Арым крепко обняла его за шею, прижавшись так, что даже самой стало тяжеловато дышать. Цукаса обнял ее в ответ, чувствуя, как она задрожала, начиная плакать. – Ты приехал, потому что я сказала тогда тебе… что больше не могу? – Я уже очень давно должен был приехать, а твои слова убедили меня в том, что больше нельзя откладывать, – сказал Цукаса, подхватывая ее так, чтобы было удобнее посадить на колени. Все-таки Арым была уже большой, и это чувствовалось – она как будто повзрослела сильнее, чем младшие. Цукаса и сам глотал слезы, пока держал ее, крепко прижимая к себе и думая, что сейчас следовало сменить ориентиры в жизни. Когда-то такой же маленькой и беззащитной была Наоко, но сейчас она уже выросла – она могла за себя постоять, она пережила такое, о чем другим страшно даже думать, но не сломалась. Теперь следовало позаботиться о том, чтобы эти дети выросли такими же сильными, как Наоко – чтобы могли защитить себя и расти ввысь, несмотря ни на что. – Я так ждала тебя, – прошептала Арым, всхлипывая и утирая слезы кулачком. – Я все еще очень тебя люблю. – Я люблю тебя, – ответил Цукаса, проводя рукой по ее волосам. – Очень сильно. Прости, что раньше не приехал. – Ничего, – еще тише сказала она. – Главное, теперь ты здесь. Дети не должны так говорить. Осознание того, насколько быстро взрослела Арым, стало самым болезненным из всего, что ему довелось испытать за это утро. Даже сам страх перед встречей не был настолько всепроникающим. Она очень выросла, но еще сильнее она изменилась внутренне. Даже сейчас, когда они жили в безопасном доме, где никто ни на кого не кричал, где все были довольны и спокойны, Арым становилась взрослее с каждым днем, потому что ее словно подгонял груз, полученный еще в прошлом. – Дай посмотреть зубки, – попросил он, когда она немного успокоилась. Арым вытерла слезы рукавами и уселась на его коленях, судорожно вздыхая и кивая. – Сейчас, – шепотом согласилась она, а потом пальцем отодвинула нижнюю губу, показывая пробел, образовавшийся на месте выбитого зуба. Десна села правильно, и проблем с выходом следующего зуба возникнуть не должно было – по крайней мере, зрительно так казалось. Цукаса поцеловал ее в обе щеки, а потом в каждый глаз и в лоб. – Ты умница, – сказал он. – Потерять зубик – не самое страшное. На этом месте обязательно вырастет другой. Но так будет всего один раз – тот, который вырастет вместо выпавшего, уже нужно беречь. В третий раз зубы не вырастают. – А Нао-онни сказала, что ты бросал ее зубки на крышу, – сказала Арым, прикладывая пальцы к подбородку, словно стараясь прикоснуться к еще не выросшим зубам, прятавшимся в челюстной кости. – Правда? Было такое дело, – признался Цукаса. – Там, где я родился, это делают довольно часто. Там верят, что если бросить зуб на крышу, новые зубки будут расти ровными, крепкими и здоровыми. – Мой зуб потерялся, – расстроено сказала Арым. – Что теперь делать? – У тебя будут выпадать и другие. И тогда я обязательно буду закидывать их на нашу крышу с балкона, – сказал Цукаса. – Как для Нао-онни? – Да. Они поболтали еще немного, а потом Арым отправилась в ванную комнату, и уже через минуту в комнату ворвались довольные и посвежевшие после чистки зубов и умывания Рин и Бин. Они говорили почти одновременно, так что разобраться в их речи было непросто, но Цукаса понял, что они обещали показать ему много интересного, в том числе и того, что сделали своими руками. Рин сообщила, что она уже умела делать сэндвичи с сыром и джемом сама, но при этом пожаловалась на Соквона, не разрешавшего ей работать ножом. Няня добралась до них только через пару минут, и за это время Цукаса успел услышать кучу новостей – о новых домашних тапочках, каком-то полюбившемся Бину белом супе, о визитах Пёнхи и многом другом. Услышав имя Пёнхи, Цукаса сразу же подумал, что они должны были рассказать и об отце, но почему-то младшие обошли эту тему стороной, словно не помнили, что он вообще приходил. Умываться он пошел к Соквону, как раз в ту ванную комнату, где обычно занимались утренними процедурами дети. Им удалось даже несколько раз поцеловаться, прежде чем в благоразумно закрытую дверь забарабанили маленькие кулачки, и сердитый голос Рин сообщил, что пора идти завтракать. В голове билась только одна мысль: «Я не хочу уезжать». Он не успел проснуться, а уже думал об отъезде. Для него это неизбежное будущее, в котором предстояло вернуться в Японию, было едва ли не хуже смерти. За завтраком он, наконец, встретился с няней Еын, и с удивлением заметил, что она почти заплакала, увидев его с детьми. Обычно она сдерживала свои эмоции, даже если очень сильно злилась или удивлялась, но сейчас Цукаса заметил, что няня Еын стала немного мягче. Наверное, постоянная работа с детьми так повлияла на нее. А еще он заметил, что Арым на что-то дулась, и причина явно крылась в ее отношениях с Соквоном, но понять, что именно произошло, было слишком тяжело. В конце концов, Соквон все-таки развеял все сомнения – уже за чаем, когда дети получили свои долгожданные вкусняшки со сладкой бобовой пастой, которые им давали после обязательной каши, он внимательно посмотрел на Арым, дождался, пока она подняла на него взгляд, и сказал: – Ладно, наверняка ниисан сказал тебе, что те новые зубы, которые у тебя вырастут в будущем, нельзя ломать, поскольку потом других уже не будет. От себя добавлю, что он прав, но еще пообещаю, что если с теми вторыми зубами что-то случится, я позабочусь о том, чтобы у тебя появились искусственные. Так что можешь не напрягаться. Арым явно заинтересовалась и даже отложила ложку. – Искусственные? – Да, – кивнул Соквон. – У меня один такой есть. Цукаса ничего об этом не знал – о том, что у Соквона был искусственный зуб. Зато теперь ему было понятно, почему Арым дулась на дядюшку – наверняка, она все это время думала, что так и будет всю жизнь ходить без этого выпавшего зуба. – А где? Соквон отпил немного воды, а потом приподнял верхнюю губу, показывая четвертый зуб справа, сразу за клыком. – Этот. Незаметно, да? Все дети заворожено смотрели на него, даже после того, как он закрыл рот. – Незаметно, – согласилась Арым. – Но это не значит, что зубы не нужно беречь, – предупредил Соквон. – Все равно нельзя их ломать или специально портить. Их надо чистить и делать все, что говорит врач. Понятно? Арым медленно кивнула. – А еще нужно пить молоко и есть всякие полезные штуки, – продолжил Соквон, сделав еще один глоток. Цукаса знал, что он все-таки собирался на работу, хотя изначально хотел остаться в доме и провести этот день с ними. В последний момент, когда они умывались, Соквон решил уехать хотя бы на половину дня, а лучше на целый рабочий день, но оставить детей дома и не отправлять никого в садик. Он очень изменился – теперь чувствовалось, что он был полноправным хозяином этого дома и ответственным за семью. Когда Цукаса уезжал из Кореи, Соквон походил на испуганного ребенка, а теперь он уже знал, как следовало поступать, и многому научился. Наверняка, он и сам не замечал в себе таких перемен – просто принимал все как должное, не думая, что стал каким-то особенным. – Пить молоко полезно, – решив поддержать его, сказал Цукаса, которого немного насторожило то, как скисло лицо Рин при упоминании всяких полезных штук. За этим явлением должна была стоять целая история, не иначе. – Бин, наверное, много молока пьет? Такой тяжелый стал. Бин и вправду потяжелел – когда Цукаса впервые сегодняшним утром поднял его на руки, в полной мере ощутил, что его попка значительно прибавила в весе. Наверное, наступал тот самый момент, когда разница между ним и девочками должна была обозначиться окончательно и начать разрастаться в прогрессии. Бин больше не был младенчиком, каким Цукаса его помнил – это был очень крепкий и здоровый маленький мальчик с сильными руками и уже ощущавшейся в теле энергией. – Бин каждый день ест бульон на косточке, – вдруг сказала няня, которая обычно предпочитала ничего не говорить. – Как и господин Ю. – Правда? – удивился Цукаса. Сам он ни в детстве, ни в подростковом возрасте не любил бульон на косточке, и только уже в возрасте за двадцать пять начал нормально к нему относиться. Мама говорила, что это связано с потребностями организма – с возрастом он начинает нуждаться в питательных веществах даже сильнее, чем в период взросления. Изношенные суставы, слабеющие кости – все это нужно укреплять и подпитывать, а здесь, как верят корейцы, бульону на косточке нет равных. – Да, – кивнул Соквон. – Но я не думал, что он так быстро потяжелеет. Если помогает, то хорошо. – А девочки пьют его? – спросил Цукаса. Соквон вздохнул: – Нет, и лучше не пробовать кормить их этим бульоном. Им становится плохо. – Он воняет, – презрительно наморщив нос, сказала Арым. – И нам от него плохо. Он жирный и вонючий. Цукаса был с ней согласен – в детстве он считал точно так же, но, насколько он помнил, Наоко пила такой бульон вполне нормально, хотя тоже оценила его не с первого раза. Учитывая ее историю, Цукаса сказал, что можно попробовать такой бульон еще раз, только с какими-нибудь добавками или специями, но Соквон опять сказал, что лучше не делать никаких экспериментов. Наблюдая за всеми, кто был за столом, Цукаса понял, что эта странная реакция Соквона была связана с Рин, потому что ее настроение испортилось параллельно с дядюшкиным. Это тоже было любопытно. – Ну, и ладно, – наконец, согласился он. – А Бин молодец, что пьет такой бульон. Это очень полезно. Вырастешь здоровым и сильным мальчиком. Бин радостно улыбнулся, и кивнул. Он научился держать палочки как Соквон, да и в том, как он двигался – поворачивал голову, поправлял одежду или делал что-нибудь еще – прослеживалось явное копирование дяди. Цукасу эти изменения радовали и забавляли одновременно. Сам он был убежден, что ребенку обязательно нужно за кем-то повторять, чтобы потом на основе скопированного создать собственный образ, и если Бин выбрал в качестве примера для подражания именно своего дядю, Соквон должен был собой гордиться. После завтрака Соквон собрался и уехал, а Цукаса остался с детьми и няней. Он заметил, что Рин несколько раз обнимала няню и даже целовала ее в щеку, выражая благодарность за завязанные шнурки и красиво заплетенные волосы. Прошло несколько месяцев с тех пор, как он видел их в последний раз, а они уже столько всего освоили, и прежде всего – некоторые тонкости общения с другими людьми. Они научились верить няне, проводить время со своим дядей, общаться со взрослыми – пусть и не со всеми, но хотя бы с теми, кто о них заботился. Они гуляли на заднем дворе, пока в доме наводила порядок явившаяся по расписанию домашняя работница, и Рин с Бином бесились в гамаке, который еще только чудом не порвался от их возни. Наблюдая за маленькими детьми, Цукаса всегда удивлялся тому, что в них было столько энергии – они могли возиться и играть целый день, не вспоминая о еде или отдыхе. Арым сидела на лавочке рядом с ним – на ней была легкая курточка по сезону, и ее голова была накрыта капюшоном, из-под которого выбивались длинные волосы. Она держалась за его локоть и сидела, привалившись к нему, так что ее голова лежала на его плече. – Самчон тебе уже все рассказал? – спросила она через некоторое время. – Как у меня зуб выпал. Он видел. – Да, рассказал. Я его спросил, как так получилось – я же видел тебя через телефон. Поэтому он рассказал. Ты ведь не сердишься на него? – Нет, – покачала головой она, прижимаясь к нему теснее. – Я боюсь… как я пойду теперь в садик? – Все будет хорошо. Этот мальчик наверняка уже выздоровел. Но если ты чувствуешь себя некомфортно, то нужно обязательно извиниться, и тогда станет легче. – Я не виновата, – довольно жестко ответила Арым. – Почему я должна извиняться, если я не виновата? Цукаса повернулся и подхватил ее, пересаживая на свои колени, чтобы прижать к себе и заглянуть в ее лицо. Арым охотно пересела и даже взялась за его куртку, сжав ее в кулаке. Она делала так еще в первые дни, когда они только переехали в этот дом. – Извиниться можно, и не чувствуя вины. Иногда это помогает уладить такие дела. Это вежливость – так ты покажешь, что хорошо знаешь приличия и больше не хочешь ссориться. – Он назвал меня истеричкой, – прошептала Арым, и на последнем слове ее голос сорвался. Она спрятала лицо на его груди и заплакала, сотрясаясь всем телом, так что Цукаса даже подумал, как бы у нее не началась икота. Арым держалась за него очень крепко и продолжала плакать, больше ничего не объясняя. Впрочем, в этом не было необходимости – не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять, что именно так Чонвон назвал Даён во время их бесконечных скандалов и сцен. – Он неправ, ты не такая, – заверил ее Цукаса, поглаживая по спине. – Это точно неправда. – А вдруг правда? Не хочу быть как мама, – хлюпая носом и переводя дыхание, сказала Арым. – Нет. Твоя мама, вообще-то, тоже не истеричка. Она просто очень несчастна. – Все равно не хочу быть как она. – Ты и не будешь. Ты уже не такая. Ты совсем другая – ты ведь отдельный человек. Твоя мама похожа сама на себя, и ты похожа сама на себя. – Правда? – Конечно. – А Нао-онни похожа на тебя. Она разговаривает как ты и смеется как ты. – Это потому, что мы с ней выросли вместе. Но на самом деле Наоко тоже на меня не очень похожа. Это просто то, что можно сразу заметить – то, как она говорит и смеется. В самом важном она другая – у нее свои мысли, она любит другие вещи, боится других вещей. И ищет в жизни не того же, что и я. Она совсем другая. Арым вздохнула, немного успокаиваясь. – А кто такие истерички? – спросила она через некоторое время. – Это… это люди, которые плачут, кричат или смеются, чтобы на них смотрели другие. Допустим, ты стала ссориться с ним не потому, что тебе хотелось, чтобы все на тебя смотрели, правильно? Ты хотела вернуть свою сумочку. – Да. – А есть люди, которые делают все только затем, чтобы другие обращали на них внимание. Они слишком сильно любят, когда все смотрят на них, слушают их. Такие люди могут притворяться, что им плохо, чтобы другие их пожалели. Они могут начинать плакать, чтобы другие их защищали. Не потому, что им действительно плохо, а ради внимания. Это люди, у которых есть истеричность. После этого объяснения пришлось выдохнуть. Хорошо, что еще в прошлом году по рекомендации доктора Сон Цукаса прочитал несколько книг по психологии, иначе сейчас этот вопрос сбил бы его с толку. – В садике есть две истерички, – немного подумав, сказала Арым. – И одна из них даже не девочка. – Мальчик? – уточнил Цукаса. – Да, – кивнула Арым. – Но я не должна их так называть, правильно? – Нет, не должна, – согласился Цукаса. – Иначе они тоже могут меня укусить или побить, – вздохнула Арым, спрятав носик в ладошках и улыбаясь. Видимо, ей очень хотелось все-таки сказать этим предполагаемым истеричкам что-нибудь нехорошее. У нее был тот еще характер – она росла своенравной и категоричной, но Цукаса думал, что так было даже лучше. Пока эти чувства и проявления характера можно было держать под контролем и направлять ей во благо, в них не было ничего криминального. Наслушавшись разговоров о китайцах, которые, будучи вторыми детьми, привыкли всех слушаться и никому не возражать, он думал, что должен был приложить максимум усилий, чтобы эти дети выросли без подобного слома – чтобы они могли защищаться и отстаивать свое мнение, даже если придется иметь дело со старшими или более сильными людьми. – Да, это совсем не тот случай, когда ты можешь говорить такие вещи, – сказал Цукаса, целуя ее в лоб. Он зацеловал детей с тех пор, как встретился с ними, но они, вроде, не возражали. – То, что я тебе сказал – это только для тебя. Я сказал это, чтобы ты не верила другим, если они начнут обзывать тебя этим словом. Но это не значит, что ты можешь обзывать других – им ведь будет неприятно. – Но я же скажу правду, – просто ответила Арым. – Не всякую правду можно говорить вот так в лоб, – сказал он. – Правду тоже нужно уметь сказать. Истеричные люди, в общем, не плохие – они просто любят внимание чуть больше, чем другие. Арым наморщила нос и отвернулась, рассматривая отдыхавших от своей возни младших. Наверное, разговор ее утомил. * Время пролетело довольно быстро, и вечером Соквон сообщил, что в четверг он должен был поехать к доктору Сон вместе с Арым. Цукаса понимал, что это было неизбежно, и, кроме того, очень хотел встретиться с доктором лично, поэтому он решил, что они могли бы поехать и втроем. Они обсуждали эту возможность перед сном, когда Соквон неожиданно замолчал и уставился на него так, словно пытался загипнотизировать. – Что? – спросил Цукаса, улыбаясь и понимая, куда сейчас должен был завернуть разговор. – Ничего, – ответил Соквон. – Сам, наверное, должен понимать? Ты уже почти сутки дома, и пора бы приступить к исполнению супружеских обязанностей. – Супружеских? – не упуская случая как-нибудь его подразнить, переспросил Цукаса. Соквон уселся на постели и включил светильник. Цукаса не спешил подниматься и наблюдал за ним, лежа на подушке и положив одну руку под голову. – Я слышал о супружеском сексе, – поворачиваясь к нему, сказал Соквон. – Говорят, он такой весь приличный и милый. – Это правда. В браке секс должен становиться другим. Я знаю, что у многих он довольно скучный. – Я хочу, чтобы ты даже не начинал рассчитывать на такое, – засмеялся Соквон, сдирая с него одеяло. – Хотя сейчас, когда ты лежишь в растянутой футболке и шортах, у меня возникает ощущение, что ты действительно надеялся поспать. Цукаса приподнял голову, осматривая себя, а потом тоже засмеялся. – Просто я соскучился по своим футболкам, и удобной одежде в целом. Но могу и раздеться, если это нужно. – Сам как думаешь? – недовольно спросил Соквон. Поддаваясь желанию поиграть, Цукаса поднялся и уселся напротив Соквона, одновременно стягивая футболку через голову и отбрасывая ее на пол рядом с кроватью. В глазах Соквона сразу же зажегся опасный огонек, который только раззадоривал и побуждал сделать что-нибудь еще, поэтому Цукаса, не дожидаясь, пока тот что-нибудь сделает или скажет, передвинулся еще ближе и, подавшись вперед, поцеловал его плечо. Он делал это и раньше – целовал шею и плечи Соквона, потому что тому это нравилось. Поначалу у Цукасы было не очень много свободы, поскольку Соквон предпочитал руководить процессом и делать все сам, но со временем появились какие-то просветы, и Цукаса получил больше возможностей для собственных решений. – Так… так сразу? – удивился Соквон, подтягивая его ближе и стараясь совсем втащить на свои колени. – Это неожиданно… на тебя не очень похоже. – А что на меня похоже? – послушно подбираясь вплотную и помогая Соквону усесться удобнее, полюбопытствовал Цукаса. – Просто приоткрывать губы и раздвигать ноги, чтобы не мешать процессу? Ну… я на самом деле не такой. – Я знаю, что ты не такой, – оставляя поцелуй под его ключицей, ответил Соквон. – Но обычно ты… как будто боишься шевелить во мне лишнее. – Просто за сегодняшний день я нашел много всего такого, что считаю в тебе сексуальным. То, что ты стал таким независимым, что ты сумел преодолеть расстояние между собой и детьми – это пиздец сексуально. Просто пиз-дец, – признался Цукаса. – Это настолько охуенно, я даже не могу описать. – Где и кем бы я сейчас был, если бы не украл тебя тогда? – прошептал Соквон. – Нигде и никем. – Не говори так, – попросил Цукаса. – Ты уже тогда был состоявшимся молодым человеком. Соквон прижал его покрепче и перевернул на кровать, сразу же начиная стягивать шорты вместе с боксерами. – Ты сейчас издеваешься? Опять издеваешься, да? – спросил он с самой искренней обидой. От этой честной обиды стало смешно, и Цукаса помог ему избавиться от остатков одежды, посмеиваясь и стараясь поймать его взгляд. – Нет, не издеваюсь, – сказал он, когда можно было обнять его ногами и расслабиться. – Лучше нам не думать о том, что могло бы быть. Наверное, тонуть, глядя в лицо, которое вот так незаметно стало родным, было самым лучшим. С Цукасой произошло очень уж много прекрасного всего за один день, но он не считал, что это было слишком. Соквон придерживал его ногу на своем плече и смотрел на него так, словно он был центром вселенной. Он держал его под коленом и медленно двигался, рассматривая с интересом и восхищением. Цукаса так и не смог понять, что прекрасного в нем видел Соквон. Он не был жертвой излишней скромности, и прекрасно знал, что хорошо выглядел, но собственная внешность никогда не казалась ему ослепительной. А Соквон смотрел на него именно так, словно он сверкал как самый драгоценный камень. Поддерживая контакт глаза в глаза, они постепенно двигались навстречу друг другу, и казалось, что до физического завершения их близости было еще очень далеко. Протягивая руку и вычерчивая плавные линии на плечах и груди Соквона, Цукаса горячо желал, чтобы этот момент не заканчивался вообще никогда. * Уже гораздо позже, когда они лежали без сна и смотрели друг на друга, Соквон спросил, когда ушел Сынмин, и Цукаса ответил, что тот решил улизнуть еще до завтрака. Они обсудили еще несколько бытовых моментов, включая изрезанный в бахрому клеенчатый край скатерти, который Цукаса увидел в кухне – оказалось, что это сделали дети в период своего повышенного интереса к ножницам. Соквон рассказал ему, что когда девочки попробовали поесть бульон на косточке, Рин стошнило прямо за столом, и поэтому теперь он очень боялся давать им что-то, от чего могла бы возникнуть такая же реакция. – Стошнило? – удивился Цукаса. – Это странно. Она много выпила? – Нет, всего пару ложек, но ей хватило. – От пары ложек такого точно не должно быть, – уверенно сказал Цукаса, переворачиваясь на спину. – Может быть, дело в том, что она съела до бульона. Ты ведь не кричал на нее? Ее ведь не могло стошнить от страха? – Нет, никто на нее не кричал, но я, вообще-то, не верил, что ей вот настолько не подходил этот бульон, и сказал, чтобы она не выдумывала. Я даже не настаивал, чтобы она выпила все до конца, просто сказал, чтобы перестала делать вид, будто ей дурно, а потом это действительно произошло… черт возьми, ты даже представить не можешь, как это страшно. Соквон лежал лицом к нему, и Цукаса повернул голову в его сторону, улыбаясь и касаясь его подбородка кончиками пальцев. Удивительно красивое лицо с глазами, которые стали просто огромными из-за бесконечного стресса и недостатка сна, выглядело беззащитным и открытым, и Цукаса впервые за все время знакомства с Соквоном испытал желание защитить его. – Из тебя получился хороший родитель, – сказал он. – Ты должен гордиться собой. – Из меня еще ничего не получилось, все права на детей по-прежнему у Чонвон-хёна, – сказал Соквон. Его очень тревожила эта тема, и когда он не думал о Маэда Рёхэе, тогда его мысли занимали планы старшего брата. Соквон почти никогда не отдыхал, и, возможно, действительно, единственным временем, когда он мог ни о чем не думать, были моменты физического соития с Цукасой. Если все было действительно так, то прошедшие два часа должны были пойти ему на пользу. Впрочем, не только ему. – Это мы тоже решим, – сказал Цукаса. – Правда, я еще не знаю, как. – А я, кажется, знаю, – неожиданно сказал Соквон, взяв его за запястье и целуя внутреннюю сторону, прямо у основания ладони. – Хотел еще вчера с тобой об этом поговорить. – Ты что-то придумал? – спросил Цукаса, ощущая сразу же пробудившийся интерес и даже волнение. Соквон отпустил его руку и потянулся к его шее, чтобы потрогать синяки, оставшиеся после их обычных игр. – Как красиво на тебе смотрятся следы моего рта, – задумчиво сказал он, трогая пальцем каждую отметину. – Как будто твое тело для этого создано – чтобы я его кусал и засасывал. Для нежных поцелуев, конечно, тоже. Для всего этого. – Эй, не увиливай, – напомнил ему Цукаса, вновь поворачиваясь к нему. – Что ты придумал? – Я подумал… подумал, что мы должны рассказать третьему лицу о том, что Джунхвана убила его мать. Теперь, когда прошло так много времени, а единственный свидетель убийства еще слишком маленький, ничего нельзя доказать. В суде все это будет выглядеть просто глупо. Даже если мы решимся на эксгумацию – а это просто немыслимо, я бы на такое не пошел – то тело уже в таком состоянии, когда ничего нельзя выяснить. Все скрыто. В суде мы проиграем дело об опеке, мы станем преступниками, если захотим оставить детей у себя. По светскому закону нам детей не сохранить. – Я знаю, – согласился Цукаса. – Но должны быть и другие средства. Соквон кивнул и положил руку на его плечо, где тоже был укус – не слишком болезненный, но зато с довольно четким следом зубов. – Семья, – сказал он, наконец, обводя пальцем контур укуса. – Наша семья – самое старшее ее поколение. Мы должны пригрозить Чонвон-хёну, что расскажем не в суде, а в семье. Никто ведь не знает? Все были удивлены, что мы поклонились на похоронах Джунхвана, хотя он относится к младшему поколению. Удивились, но решили, что это было сделано на эмоциях. А на самом деле это было сделано в качестве извинений – за то, что они убили его. Еще бы они не поклонились… если бы они даже этого не сделали, я бы подумал, что они не заслуживают жить. Тогда они провели даже меня – я ведь тоже думал, что все было сделано на эмоциях, и только позднее узнал, что Джунхвана убили, и это было актом личного характера. А все остальные – тетушки, дядюшки, даже старшее поколение… все они думают, что Джунхван утонул. Если они узнают, что нуна убила его сама, то изменят отношение к Чонвон-хёну и его браку. Старшее поколение просто не допустит, чтобы брат смог забрать детей, жизнь которых может оказаться в опасности. Цукаса уселся, чтобы переварить полученную информацию. Он знал, что в дальнем кругу семьи у Соквона были дедушки и бабушки – тети и дяди его отца. Это были почтенные старцы лет восьмидесяти. Самой главной из того поколения была бабушка Ю, старшая тетя Ю Чунмина. Ей было восемьдесят шесть. Конечно, эти люди были уважаемы и имели некоторую власть, но, насколько Цукаса успел понять, они никогда не могли вмешиваться в дела семьи Чунмина – в семьи его сыновей, и даже в личную жизнь Соквона они также не влезали. Они не приезжали в гости, и не настаивали на том, чтобы Соквон с братьями посещал семейные торжества по большим праздникам. Неужели сейчас члены этой семьи могли что-то сделать? – Послушай… если предположить, что бабушка Ю все узнает и поверит, – спокойно начал он, глядя в стену перед кроватью. – Если только предположить, что это произойдет. Допустим, она поверит, что Даён-ши убила своего сына. Она может принять решение, которое нам с тобой точно не понравится. Если мы откроем эту правду, Чонвон-ши нас точно не пожалеет – он вывалит все о нашей мужской любви, и тогда детей заберут и отдадут в какую-нибудь совершенно левую семью. Третью. – Такое, разумеется, может случиться, – согласился Соквон, усаживаясь рядом с ним. – Но я надеюсь, что до этого не дойдет. Я надеюсь, что брат отступит еще до этого момента. Если бабушка Ю узнает, что он допустил насильственную смерть наследника, она запретит ему видеться с детьми. Внутри семьи действует свой особый суд. Когда-то давно, когда я еще был маленьким, один из моих троюродных братьев застрелил своего брата близнеца. Насмерть. Это дело не сдали в полицию, но его наказали в пределах семьи. То есть… собрали все старшее поколение, оставили его с ними в одной комнате, а потом он вышел и сообщил, что его изгнали. Его отправили в Австралию без денег, выделив ему однокомнатную квартиру в бедном районе. Он уехал, не зная языка и не имея никаких связей. Через два года он умер. Его родители не могли помочь ему даже втайне, потому что был установлен контроль. Он умер бы и в тюрьме, но при этом его имя извалялось бы в грязи, а так он ушел из этой жизни формально хорошим гражданином. Так решаются дела в этой семье. – Ты никогда не говорил, что твои дедушки и бабушки имеют такую власть, – сказал Цукаса. – Потому что они не имеют над нами власти, пока мы не обратимся за помощью или не ошибемся настолько, что об этом узнают посторонние. Почему тот случай, когда нуна сделала аборт вешалкой для одежды, так быстро замяли? Чтобы не поднимать лишнего шума. Отец никогда не доводил дело до старшего круга семьи. Пока был жив отец, мы сохраняли видимость идеальной семьи, а когда он умер, этим стал заниматься Кансок. Мы настолько закрыты, потому что не хотим, чтобы нами распоряжалось старшее поколение. Но если Чонвон-хён решит играть грязно и пойти в суд, чтобы забрать детей, то я лучше открою всю уродливую правду перед старшими, чем отдам детей без боя. Что еще я могу? – Но ведь… тот случай с абортом решил один доктор из опять же… семьи? – уточнил Цукаса. Соквон засмеялся: – Так все живут. Услуга за услугу. Не только мы скрываем дела от бабушек и дедушек. Но когда дела заходят в тупик, другие семьи тоже обращаются к старшим. Это важный момент. При тяжелых случаях развода, когда не могут поделить совместно нажитое состояние или вот… в случае оглашенного убийства, например. Это дела, которые тяжело решить без чужого авторитета. Когда нельзя обратиться в полицию, обращаются к старшим. – А что будет, если, например, Чонвон-ши просто захочет украсть детей и уехать в другую страну? Соквон даже засмеялся. – Пусть попробует. Это я могу увезти детей в другую страну, потому что умею жить в других странах, а он никогда этого не делал. Он не бросит свой бизнес, дом, положение – он не сможет стать никем только ради детей. Он этого не сделает. Я рассчитываю именно на его беззащитность и уязвимость – он слаб. Нужно предложить ему выбор – или обо всем узнают старшие, и тогда он потеряет детей навсегда, или он оставляет детей с нами и может и дальше с ними изредка видеться. – Но ему не нужны дети, ему нужна видимость семьи, – возразил Цукаса. – Да он сам еще не знает, чего ему нужно, – ухмыльнулся Соквон. – Я много думал о нем. Зачем ему дети? Ради него же самого. Чтобы все – и нуна, и дети – радовали его своим присутствием и наличием в его жизни. Он все делает ради себя. – А если он, допустим… – Цукаса пожевал нижнюю губу, раздумывая – Если предположить, что он пойдет ва-банк и решит послать все к черту – ты расскажешь старшим о смерти Джунхвана, он расскажет о твоей гомосексуальности, и вы оба останетесь без детей. Если он поступит вот так только тебе назло. Он ведь не любит детей, ему плевать, что с ними будет в третьей семье. – Ну, допустим, он знает, что я от тебя не откажусь – он знает, где меня держал отец, чтобы я отказался от тебя. Я уже проходил через отлучение от семьи и все равно поставил тебя выше всего. А вот он… он еще никогда ничего не терял. Пусть примерит эту шкуру на себя – вряд ли ему понравится. Я не говорю, что уверен в успехе, но этот вариант тоже рабочий. Понимаешь? Припугнуть его хотя бы… для начала. – И какому третьему лицу можно рассказать правду о смерти Джунхвана? – спросил Цукаса, до которого стала доходить обоснованность надежд Соквона. – Доктору Сон, – ответил Соквон. – Она – младшая внучка бабушки Ю. И она никому ничего не расскажет, если попросить ее об этом. Но я все еще размышляю над этим вариантом. Цукаса вздохнул и потер лоб ладонью, ощущая странную усталость и вялость. Хотелось спать. После крепкого исцеляющего сна все то, что они здесь обсуждали, возможно, могло бы восприниматься иначе. – Теперь и я буду размышлять, – пообещал он. – А теперь давай попробуем уснуть. Соквон спал, прижавшись к его спине и держа руку на его груди.