Охоты соколиной веселей

– Говорят, укусы случаются от сильной страсти. Очень естественное для человека желание – съесть, но если это невозможно, то хотя бы укусить. Я поняла это только недавно, хотя еще до всего этого я беседовала с несколькими специалистами, и каждый раз мне говорили, что в укусах нет ничего такого, чего стоило бы бояться. Но мне так не нравилось, когда он кусал меня… я просто ненавидела это. И сейчас ненавижу. А как ты справляешься? Соквон отвечал на звонок, когда Даён неожиданно заговорила об укусе, который, как Цукаса думал, ему удалось неплохо закрыть шейным платком. После ее слов он даже воспользовался фронтальной камерой, чтобы понять, где именно выглядывал след, и оказалось, что верхняя часть укуса уже некоторое время выдавала их с Соквоном утренние преступления. Над вариантом Соквона, согласно которому детей можно было отвоевать через семью, Цукаса думал всю среду и первую половину четверга. Он все-таки пришел к выводу, что это было необходимо, хотя и очень рискованно. Ничего другого предложить все равно никто не мог – спорить с юридическим статусом Чонвона было бесполезно и бессмысленно. Если бы они решили представить его в негативном свете, суд решил бы провести проверку, и здесь Чонвон предстал бы в самом выгодном свете – он не злоупотреблял алкоголем, был здоровым, имел просто огромный доход и располагал всеми средствами для заботы о детях. После такой экспертизы его шансы на успех могли бы даже приумножиться. Поэтому им не стоило доводить дело до суда. Обсуждая свой план по раскрытию тайны смерти Джунхвана, Цукаса и Соквон пришли к выводу, что для начала следовало предупредить об этом Даён. Соквон сразу же сказал, что не собирался просить разрешения или спрашивать ее мнения – он был намерен рассказать правду в любом случае, даже если бы Даён воспротивилась. Просто они должны были дать ей понять, что в не столь далеком будущем ее поступок выйдет на свет и станет известным старшему поколению семьи. Конечно, если Чонвон не сдаст назад. Они встретились с Даён в центре психологической поддержки, поскольку она ходила к доктору Сон на постоянной основе, и ее вполне можно было застать утром в пятницу. В четверг они были у доктора вместе с Арым, и тогда же выяснили, можно ли было встретиться с Даён, и когда она была относительно свободна. Доктор Сон сказала, что хотела бы беседовать с Арым примерно раз в две или три недели, чтобы понимать, что с ней происходит, и нет ли необходимости перевести ее в другой садик. Поэтому в центр они договорились ездить чаще, и Цукаса очень надеялся, что в ближайшее время смог бы завершить все дела в Японии и начать полноценно участвовать в жизни семьи. Его мучило то, что сейчас он мог принимать участие только как сопровождающий, поскольку на него все еще давила перспектива возвращения в Японию. Даже во время разговора с Даён он не проронил ни слова – говорил только Соквон. Речь Соквона была четкой и жесткой, и в какой-то момент Цукаса даже испугался, что Даён могла перенервничать из-за бескомпромиссной формы их беседы, но она отреагировала очень спокойно. До этого доктор Сон предупреждала их, чтобы они не вздумали на нее давить или вытягивать из нее что-то личное. Они заверили ее, что не собирались делать что-либо агрессивное или непочтительное или уж тем более выходить за рамки приличия, но Цукаса уже тогда понимал, что это было не совсем честно. Конечно, они предупредили доктора Сон, что характер беседы мог взволновать Даён, поскольку предмет разговора касался погибшего ребенка, но они также дали понять, что не могли отложить эту встречу или провести ее в присутствии постороннего. Поэтому встретиться там, где в любой момент можно было позвать доктора Сон, было хорошей идеей – по крайней мере, если бы у Даён случился приступ, доктор спустилась бы на первый этаж за пару минут. Решено было побеседовать в зоне для ожидающих и сопровождающих. Это пространство было условно разделено на уголки с мягкой мебелью, чтобы люди не сидели в одной общей группе, а имели некоторое личное пространство. Именно в одном из таких уголков они и поговорили. Точнее, говорил Соквон. Он почти закончил, когда его телефон начал снова и снова звонить, вынуждая оставить Цукасу и Даён наедине на несколько минут. Тогда-то она и заговорила об укусах. К тому, что разговор завернет в это направление, Цукаса готов не был, но все-таки на ее вопрос об отношении к укусам ответил: – Мне нравится в них все, кроме боли. Впрочем, только в редких случаях боль может быть настолько сильной, чтобы перебить все остальное. В основном мне нравится. – А ты кусаешь его? Цукаса улыбнулся. – Прикусываю, наверное, – сказал он, полагая, что не ее вопросы следовало отвечать по мере возможности, а не уклоняться или давать ей понять, что она любопытствовала сверх меры. Все-таки Даён открывалась в общении, а это было хорошо. Она уселась удобнее, прислоняясь к мягкой спинке дивана и глядя на него с непривычной для себя лукавостью. В ней проступило что-то детское, и, глядя на нее сейчас, Цукаса мог понять, почему Чонвон вцепился в нее и не хотел отпускать даже сейчас, после всего, что произошло. Если сейчас, когда она успела немного оправиться, она выглядела настолько привлекательно, то какой она была в момент своего знакомства с будущим мужем? Наверное, от нее невозможно было отвести взгляд. Понять Чонвона было можно, но принять или простить его отношение к собственной жене – нет, ни при каких обстоятельствах. – Все-таки они родные братья, и очень похожи друг на друга, – сказала она, расслабляясь, укладывая локоть на подлокотник и подпирая щеку. – Когда-то я думала иначе, но теперь вижу, что это было глупо. Я была еще очень молода, и не видела того, что вижу сейчас. Хотя, если бы ты не появился в нашей жизни, возможно, я и сейчас бы ничего не замечала. Я ведь была почти влюблена в него, знаешь? Цукаса покачал головой. Конечно, он удивился, но, не чувствуя никакой опасности, воспринял эти слова спокойно, хотя это признание и сбило его с толку. – Ты даже не удивляешься? – улыбнулась она. – Что ты за человек, и как ты можешь жить с такой страстной натурой? – Я удивился, – честно сказал Цукаса. – Но я жду, что ты добавишь что-нибудь еще. – Мог бы хоть как-то отреагировать. – Мог бы, – согласился он, тоже улыбаясь. – Но с реакциями у меня в последнее время непросто складываются отношения. Я привык все скрывать, прости. Со мной, наверное, не очень интересно говорить. – С тобой никогда особо интересно не было, но ты нравишься людям не за веселье, – пожала плечами она. – Ты нравишься людям, потому что ты основательный, и тебе можно верить. Соквон тоже по этой причине мне понравился. Что-то особенное было в том, как он относится к младшей сестре, как он любил… он ведь действительно любил Джунхвана, понимаешь? Цукаса все прекрасно понимал – он знал, что у Соквона не было возможности горевать и оплакивать старшего племянника, поскольку на плечи сразу навалилось слишком много всего, но ему также было известно, что даже сейчас Соквон часто вспоминал Джунхвана и думал о нем всякий раз, когда смотрел на детей. – Когда все еще было относительно хорошо, еще задолго до твоего появления, я думала, что Соквон единственный в этой семье, кому можно доверять. И я так разозлилась, когда увидела тебя и поняла, что ты такая же жертва, как и я. Я разозлилась не из-за ревности, а потому что разочаровалась, и мне стало горько. Столько лет я видела его, наблюдала за его взрослением, и никогда не думала, что он скрывал в себе это – что он мог также выбрать и удерживать рядом с собой человека. – В нашей с ним жизни все не очень однозначно, – сказал Цукаса. – Я даже сам сейчас не могу сказать, что было хорошо, а что плохо. – Ты никогда не пытался разобраться, – сказала она. – Ты принимал жизнь такой, какой она была – жил с ним и радовался тому, что было. Помню наш с тобой первый разговор в приемной зоне дома, в котором он поселил тебя… у тебя там была квартира, помнишь? – Помню, – кивнул Цукаса. – Как такое забыть? – Ты отказался помогать мне, потому что рассуждал по-своему – смотрел на вещи как другой человек, и не старался изменить то, что было за пределами твоей власти. – Тогда в моей власти вообще ничего не было, – ответил Цукаса. Вместе с этими словами пришло и осознание того, что сейчас он в своей жизни тоже ничего не контролировал. Сейчас его положение было даже хуже, поскольку он находился во власти людей, которым не было до него совсем никакого дела – с Соквоном все было иначе, даже если на первый взгляд казалось, что их прошлые отношения были пропитаны подавлением и насилием. Соквон всегда стремился заботиться о Цукасе, даже если это и выражалось в странных поступках. А сейчас их жизнями распоряжался клан Мориномия, который заботился только о себе. – Я подумала, что ты сдался. Помню, как приехала домой с мыслями, что ты совсем не мужчина, раз опустил руки и решил ничего не менять, делая все то, что тебе говорил Соквон и не делая того, что он тебе запрещал. Я думала так очень долгое время – что Соквон взял тебя, потому что ты слабый и безвольный. Но потом… потом ты вырвался – сделал то, о чем я сама мечтала всю жизнь. – У меня были другие обстоятельства, и просто повезло, что появилась возможность. – Цукаса чувствовал, что должен был объяснить ей, как так получилось, что он сбежал и сделал то, что ей никогда не удавалось. – Мы с ним и жить вместе стали только на особых условиях, совсем не так, как вы с мужем. Даён покачала головой и снова уселась прямо, как бы собираясь с мыслями. – Это понятно, что ты приобрел какой-то козырь, которым воспользовался для побега. То есть… ты не опускал руки, ты ждал и думал все время, чтобы потом обрести свободу. И тебе это удалось. Я ведь тоже могла бы так поступить? Могла бы… но не стала. Я никогда не интересовалась делами мужа, никогда не старалась стать сильнее – только и думала, что о своей несчастной жизни. А нужно было думать иначе, искать силы для борьбы… как-то отстаивать себя. Впрочем, даже теперь не поздно об этом говорить, хотя после… после того, что я сделала, не думаю, что имею право на счастье. Но даже если у меня нет этого права, все равно я буду к нему стремиться. – Только не делай ничего опасного, – попросил Цукаса. – Все, что я могу сделать опасного… это будет связано с вами, – сказала Даён. – Вы хотите открыть правду перед старшим поколением, и я вас поддержу. И когда наступит момент твоего знакомства с бабушкой, я скажу, что хочу, чтобы мои дети жили в твоем доме. – Наверное, на его лице отразился немой вопрос, и Даён засмеялась, прикрывая губы ладонью: – Ты такой смешной, когда удивляешься! Бабушка захочет на тебя взглянуть. Ты вообще можешь остаться наедине со всем старшим поколением – они будут вертеть тебя во все стороны, чтобы понять, что ты за человек. – Того, что я мужчина, будет достаточно, чтобы настроить их против меня. Даён отняла руку от лица и посмотрела на него почти снисходительно, сохраняя свое веселое настроение. – Ты так думаешь? Думаешь, вы с Соквоном – совершенно новый, ранее не существовавший вид? Старшее поколение тоже не без греха. Они будут смотреть на тебя с осуждением, это правда, поскольку так они воспитаны. Но внутри каждый из них вспомнит свои собственные грехи и соблазны, которым хотелось поддаться, но момент был упущен. Не думаю, что они жили в мире, где мужчины спали только с женщинами – в их мире однополые связи были под запретом, это правда, но это не значит, что таких романов не было вовсе. – Старшее поколение считает гомосексуальность отвратительной, – заметил Цукаса. – Так происходит практически везде. В моем университете был профессор, который и сам предпочитал мужчин, но он ненавидел это как в себе, так и в остальных. Именно такое встречается чаще всего. Мягкий взгляд скользнул по его лицу, и Даён медленно кивнула. – Ты прав, старшие считают это стыдным и достойным презрения. Но еще они умеют идти на компромиссы, потому что знают об этой жизни чуть больше. Они теряли многое – они пережили гораздо больше смертей, чем мы, и научились понимать, что иногда можно поступиться своими интересами, чтобы предотвратить необратимое. Когда все произойдет, вам потребуются голоса в защиту. Мой голос и голос Сольхи – они уже ваши. Она называла доктора Сон просто по имени, и это указывало на их дружескую связь. Очевидно, что, нанося визиты в этот центр без присутствия мужа, Даён сумела сблизиться хотя бы с Сон Сольхи, и это уже было хорошо. Подумалось о том, что Даён мыслила особым образом – она рассчитывала сохранить за собой право голоса даже при раскрытии правды о смерти ее старшего сына. А еще ее уверенность в том, что Цукаса обязательно познакомится со старшим поколением, говорила еще и о неизбежном столкновении с Чонвоном. Даён будто заранее была убеждена, что ее муж не отступит, и Соквону придется открыть всю правду перед старшими – правду не только о смерти Джунхвана, но еще и о себе. – Ты уверена, что это понадобится? – спросил Цукаса, только после своего вопроса подумав, что для начала стоило поблагодарить ее хотя бы за желание поддержать их. – Уверена, – кивнула Даён – Муж очень хочет вернуть наследника в наш дом. Он понимает, что Соквон не воспитает лидера и будущего руководителя концерна. Кансок говорит, что Бин может унаследовать интерес к бизнесу, как это произошло с ним самим, но муж считает, что полагаться на наследственность – все равно, что слепо довериться удаче. Кроме того, с детьми он потерял все свое влияние внутри семьи. Это, конечно, тоже влияет на его решимость. Вам придется биться с ним до последнего. – В таком случае, благодарю тебя за готовность встать на нашу сторону, – сказал Цукаса. Даён покачала головой. – Я сделаю это и для себя тоже. Если я хочу спокойно жить с ним и искать выход… мне нужна свобода. От детей в том числе. Я родила их без любви, у меня вообще нет ощущения, что я их мать. Я даже о беременностях ничего не помню – Сольхи говорит, что это мое внутреннее нежелание настолько повлияло на отношение. Подсознательно я вытеснила их из своей жизни еще до их рождения – я настолько их не хотела, что как будто попыталась сделать вид, что их вовсе не было. Если они вернутся, я опять сойду с ума… – Даён закрыла лицо обеими ладонями и потрясла головой, словно отгоняя страшные для себя мысли. – Если они вернутся, я не смогу мыслить трезво и чувствовать себя свободной. Они должны быть там, где они будут в безопасности. Хотя бы это я должна для них сделать. Раз уж нашлись люди, что готовы бороться за них, я сделаю, что могу. Большего я из себя все равно не сумею выдавить. Ответить было нечего, а собственные вопросы закончились, так что Цукаса решил просто поблагодарить ее еще раз и дождаться Соквона уже в одиночестве. * Конечно, Соквону было интересно, о чем они говорили – он ушел всего на десять минут, но когда вернулся, климат между Цукасой и Даён уже полностью изменился. Поэтому по дороге к дому – Соквон решил привезти Цукасу сам, а потом вернуться на работу – он первым делом спросил, что там произошло. Цукаса, который буквально лежал на сидении, повернулся к нему и некоторое время просто рассматривал, ничего не отвечая и нервируя своим загадочным молчанием. – В прошлый раз от ее разговоров у тебя были проблемы, – напомнил Соквон, который не мог отвлечься от дороги и жутко бесился из-за этого. – Надеюсь, она не решила сбежать прямо сейчас? Вся проблема нуны в том, что она не может выбрать подходящий момент для своих планов. Из-за этого всю жизнь проблемы. Ей бы хоть немного наблюдательности, и крови было бы в разы меньше. Цукаса продолжал рассматривать его, все еще не произнося ни слова. – Ты почему молчишь? Скажи уже что-нибудь, – сказал Соквон, уже начиная всерьез раздражаться. – Я думаю, – ответил, наконец, Цукаса. – Смотрю на тебя и думаю. Так думается легче. Хочу понять, как ты смог ее простить за то, что она убила мальчика, которого ты любил так же, как и всех других детей своей семьи. Слова застали его врасплох, и Соквон подумал, что Цукаса произнес их словно по заказу – в поле видимости как раз появился нужный и уже хорошо знакомый обоим поворот, ведший к тупику фабрики готовых обедов. Соквон дал себе пять секунд на решение, а потом все-таки свернул к узкой дороге, чтобы заехать в это очень интимное для них заброшенное место. На сей раз Цукаса не волновался, хотя в первый раз он так беспокоился, что едва не вылез из окна машины. Соквон хорошо помнил, что тогда держал все окна и двери задраенными, чтобы Цукаса не вздумал высовываться. В те времена он жутко ревновал. Когда они остановились перед знакомой тяжелой и серой стеной, Цукаса отстегнул ремень и повернулся к Соквону почти что всем телом. – Эта стена видела, как ты отрывал пуговицы от своей рубашки, когда я познакомился с Мориномия, – сказал он. – А через полчаса ты чуть не откусил от меня целый кусок. Теперь я знаю, почему так случилось. Тот укус случился от паники – Соквон почувствовал, что мог потерять Цукасу, поскольку того увидели другие люди. Соквон и сам понимал это – за прошедшее время он прочел достаточно литературы, чтобы понять, что с ним происходило. Кое-кто из специалистов предполагал, что такой укус мог объясняться древним инстинктом – спрятать от всего мира, чтобы никто не достал. А где же можно спрятать надежнее, чем в собственном животе? Все остальное могут украсть, взломать и разрушить, а вот то, что находится внутри тела – это уже очень сложно отнять. Это можно отнять, только вспоров живот и убив. Соквон не знал, были ли правы эти специалисты, но что-то в их рассуждениях было верное. Потому что он и вправду больше всего боялся, что Мориномия постарается отнять Цукасу или как-то ему навредить. И ведь именно так все и произошло! Уже тогда, боясь этого будущего, Соквон словно попытался спрятать его в себе – буквально едва не сожрал его, хотя Цукаса, вроде как, не сопротивлялся. Именно из желания «съесть» и происходила его любовь к природному запаху тела Цукасы, который он всегда выделял – он старался надышаться им, пока тот еще не принял душ, причем все это началось уже очень давно. Глубокие поцелуи, когда Соквон забирал слюну из его рта, полное отсутствие брезгливости в сексе, даже желание вылизать места, которые Цукаса обычно защищал от таких посягательств – все это указывало на желание получить хотя бы то, что возможно. Если уж съесть и спрятать в себе нельзя, то можно же хотя бы попробовать на вкус его сперму, пот или слюну. Можно. И Соквон себе в этом никогда не отказывал. Это было полное принятие другого человека – настолько, насколько это было возможно. Все то, что Соквон никогда не простил бы другому, все то, что в случае с другим вызвало бы негативную реакцию или возмущение, с Цукасой становилось прекрасным и на сто процентов приемлемым. Соквон понимал это еще с их первой встречи, поскольку для него секс всегда был иной плоскостью жизни – чем-то вроде зеркала реальности, в котором отражались все обычные отношения. Он понимал, что менять тело партнера, требовать от него идеального состояния и чистоты, и уж тем более кроить его под себя мог только человек, который этого самого партнера на самом деле не любил и не принимал. Поэтому даже незначительные несовершенства, которые он находил в Цукасе, никогда не казались ему недостатками. Все то, с чем он ни за что не стал бы мириться в отношении временного партнера, становилось возможным и даже приятным, если это делал Цукаса. А Цукаса постоянно делал что-нибудь такое – запрещал, закрывался или наоборот, норовил перехватить инициативу, хотя и утверждал, что никогда этого не делал. Наверное, Цукаса даже не замечал, как это происходило, но в сексе он редко подходил к краю безоговорочной капитуляции – он всегда оставлял за собой хотя бы взгляд. Этот же самый взгляд продолжал сверлить его щеку даже после того, как машина остановилась, и Соквон тоже повернулся к Цукасе, чтобы столкнуться с этим взглядом. – Если честно, в самом начале мне хотелось ее убить, – сказал он, не считая нужным скрывать свои мысли. – Мне до сих пор сложно поверить, что Джунхвана нет. – Я его никогда не видел, – тихо сказал Цукаса, и Соквону показалось, что он даже зрительно смягчился. – Только на фото. Я не слышал его голоса, не держал его за руку. Но я не могу представить, что чувствуешь ты. Соквон взял его руку и поднес к своим губам. Об этом они никогда не говорили, и он совсем не был готов к тому, что этот разговор поднимется сейчас. – Я не считал, что имел право горевать. У него были свои родители, да и в нашем доме живут люди, которым он был ближе, чем мне. Я видел его редко. Даже Пёнхи видела его чаще, и ей было значительно больнее. Я считал, что есть люди, для которых эта потеря стала более болезненной, чем для меня. – Со мной было так же, когда умер отец, – признался Цукаса. – Я видел, насколько больно было маме, и не позволял себе распускаться. Хотя мне и Наоко тоже было очень больно. – Если честно, по своим родителям я тоже не позволял себе тосковать. Все произошло из-за меня, и я как бы… не имел права горевать. Я как будто сам их убил. Может быть, поэтому я не попытался как-то навредить Даён или отомстить ей за смерть Джунхвана. Я и сам не лучше. Отцеубийца против детоубийцы – так себе сравнение, но что поделать… это моя жизнь. – Наша жизнь, – поправил Цукаса. – Я имею ко всем этим событиям самое прямое отношение. Соквон поцеловал его руку еще раз и засмеялся: – И прямо сейчас наша жизнь обрастает новыми событиями, которые будут пострашнее прошлых, да? – Наверное. – У тебя такой вид, как будто ты не знаешь, отсосать мне или прижать к груди и пожалеть, – сказал Соквон, сжимая поцелованную руку крепче. – Я правда не знаю, – согласился Цукаса. – Я никогда не смогу представить, через что тебе пришлось пройти. – Тебе не нужно представлять. Несмотря на то, что в целом жизнь у нас теперь общая, есть некоторые детали, которые я должен пережить один. Это мой выбор. – Тогда и у меня такие детали есть. Соквон кивнул: – И это меня просто убивает. Жадность нестерпимая – вот с чем я живу каждый день. Жадность, толкающая меня вперед и не позволяющая остановиться. Она как бы прилагается к любви. Цукаса только улыбнулся и погладил большим пальцем руки, в которых все еще лежала его ладонь. С его стороны тоже исходило абсолютное принятие – Соквон понимал и ценил это. Цукаса не старался исправить его или сделать его другим, Соквон менялся и взрослел под воздействием обстоятельств, а не потому, что Цукаса как-то на него давил. Если Цукаса говорил, что ему не нравилось, Соквон думал, мог ли что-то с этим сделать – оценивал свои возможности, не преувеличивая собственные силы. Однако даже это было в прошлом – теперь, когда они прошли через самые болезненные углы отношений, Цукаса совсем ничего не ждал и ни на что не жаловался, хотя отлично знал, что ревность и жадность Соквона никуда не ушли. Соквон все еще был тем самым парнем, который выследил ребят с баскетбольной площадки, а потом чуть не убил одного из них из чистой ревности. Он был все тем же человеком, что держал Цукасу под замком в однокомнатной квартире. И если бы сейчас кто-то встал между ним и Цукасой – а такая вероятность не просто имелась, она еще и разрасталась с каждым днем – Соквон мигом скинул бы с себя все терпение и спокойствие. Цукаса знал это и не ждал ничего другого. Он просто любил. – Даён сказала, что она встанет на нашу сторону, когда придет время встретиться со старшим поколением, – сказал он. – Она уверена, что такая ситуация создастся в будущем. Соквон вздохнул. – Я думаю, она может знать больше, чем я, – признался он. – Она определенно видится с братом чаще остальных и знает, чем он живет. – А если случится так, что тебя заставят выбирать между детьми и мной? Скажут, что ты можешь забрать детей, но при этом должен перестать жить с мужчиной, – предположил Цукаса. – Я знаю, ты уже говорил, что каждый раз выбирал именно меня, но прошу тебя, подумай еще раз. Дети уже полюбили тебя и поверили тебе. – Если я всю жизнь буду жертвовать ради них, то, в конце концов, возненавижу их так же, как и нуна, – сказал Соквон. – Ты думаешь, я смогу тебя забыть? Думаешь, я выберу детей, помучаюсь немного, а потом смирюсь с новой жизнью и поеду дальше? Нет. Я каждый день буду думать о тебе, каждый чертов день. Цукаса положил свободную руку поверх их сцепленных пальцев и, сделав глубокий вдох, почти шепотом сказал: – Я много думаю об этом. Постоянно. И сейчас я прошу тебя пожертвовать нами ради детей. Если старшее поколение поставит такое условие, то я не хочу, чтобы дети отправились в незнакомую семью, пусть даже и из дальнего круга ваших родственников. Третий дом для них станет смертью, и они навсегда разучатся доверять людям. И мы, зная, что они несчастливы, не сможем радоваться жизни. Спать друг с другом, завтракать вместе, уезжать в отпуск или проводить выходные – мы не будем получать удовольствие от жизни, купленной ценой их здоровья. Соквон сдавил его руку еще сильнее. – Я знал, что ты придешь к этому выводу, – хрипло сказал он. – Я даже не сомневался. Таков ты – тебе легче отказаться от себя, чем поступить по-своему. – Но это не будет длиться вечно, – поднимая на него взгляд, сказал Цукаса. – Через пятнадцать лет Бин станет совершеннолетним. И если мы переживем эти пятнадцать лет, то станем свободны. Мне будет сорок пять. Тебе будет сорок один. Мы будем в том возрасте, когда люди еще могут строить вместе. Если дождемся. – За пятнадцать лет слишком много всего может произойти, – сказал Соквон. – Слишком много. – Мы ведь не устроим сплошной разрыв на это время, – возразил Цукаса. – Мы будем видеться и поддерживать связь. Просто эти годы мы будем жить в разных странах и домах. Не так, как сейчас. – Нет, именно так, как сейчас, – покачал головой Соквон. – Именно так. Ты в Японии, а я здесь. И мы видимся в лучшем случае раз в пару недель. А если ты заболеешь? Что если… – Мыслями о том, чего может и не быть, можно убить себя еще до момента, когда что-нибудь реально произойдет, – сказал Цукаса, касаясь кончиками пальцев его щеки. – Я не требую от тебя решения прямо сейчас. Но, подумай основательно. Чонвон не оставляет нам выбора. – А что делать с тобой? Дети любят тебя. Цукаса задержался взглядом в его глазах, а потом уверенно сказал: – Теперь я знаю, что ты справишься со всем, что тебе отдадут. Они любят и тебя. Со временем ты станешь для них всем, а я отойду на второй план. Мы не можем получить все, что хотим – мир устроен иначе, в нем не предусмотрены какие-то обходные пути, позволяющие создать идеальную жизнь без потерь. У нас все получится. – Я еще не согласился, – предупредил Соквон. Цукаса закрыл глаза, сжимая его руки своими и поджимая губы, словно пытаясь скрыть улыбку. Он наверняка думал, что согласие Соквона было лишь вопросом времени. * После садика дети обычно все еще были полны сил и энергии, и успевали так достать няню, что она начинала их ругать. Цукаса понимал, что теперь следить за ними становилось сложнее, поскольку они росли, задавали более сложные вопросы, и в их крошечные головы приходили самые дикие идеи. Они наверстывали все, что упускали еще до трех лет, и теперь становились просто не в меру любопытными, а также постепенно изучали границы своих возможностей, в том числе и эмоциональных. Цукаса проводил с ними все вечера, наблюдая за их играми, разговорами и перебранками – они постоянно ссорились, но довольно быстро мирились. Теперь между Рин и Бином появилась странная фраза «ты мне больше не друг», которая теряла свое значение уже через пять минут, поскольку эти двое не могли ходить надутыми и обиженными слишком долго. Причем им даже не требовались извинения – они просто начинали играть, как будто никто только что не говорил «ты мне больше не друг». С Арым они были немного осторожнее, но Цукаса заметил, что в целом они не стали любить ее меньше – просто теперь некоторые из ее игры были им не совсем понятны. Иногда можно было понаблюдать за тем, как Арым и Бин выкладывали мозаику с разных сторон – это было редкое, но очень милое зрелище. В один из таких моментов Рин перебралась к нему на диван и попросилась на колени. – Скажи, а обманывать – это очень плохо? – спросила она, говоря очень тихо, чтобы сидевшие на полу Арым и Бин ее не расслышали. – Конечно, – кивнул Цукаса, обнимая ее и поддерживая под спиной, чтобы она не сползла с его колен. – А если нечаянно обмануть? Это тоже плохо? – Нечаянно? Если потом признаться, что получилось случайно, то ничего страшного, – ответил он. – А если страшно признаться? – прильнув к его груди и поднимая доверчивые глаза, спросила она. – Очень страшно. – Можно сделать это осторожно. Выбрать добрые слова и постараться быть очень честной. Хотя, это трудно. Но зато, если ты скажешь правду, тебе самой станет гораздо легче, и совесть перестанет мучить. У тебя что-то такое случилось? Рин закивала, а потом опустила взгляд. – Про тот белый суп, – еще тише начала она. – Он мне не нравится, но мне от него не плохо. – Вот как? – целуя ее в макушку, улыбнулся Цукаса. – Но самчон думает, что тебе плохо от него. – Нет, он мне просто не нравится, – повторила Рин. – Очень сильно не нравится. Воняет потому что. – Если не нравится, то не ешь, никто заставлять не будет. Это же не лекарство, чтобы его обязательно выпивать. – Но я… я притворялась, что мне было плохо, – закрывая глаза ладошкой, выдавила Рин. – Я сделала вид, что мне было плохо, а самчон все равно сказал, что так не может быть, и я разозлилась, что он мне не поверил. Несмотря на ее искреннее раскаяние, все равно было очень смешно. Несчастный бульон на косточке, который с таким удовольствием уплетали Соквон и Бин, стал причиной нешуточных страданий и угрызений совести, причем сразу у двух людей – сам Соквон тоже считал себя виноватым в том, что довел тогда Рин до тошноты. И все это время Рин понимала, что одурачила самчона, но боялась признаться. С другой стороны, это показывало, что Рин была очень хорошим и совестливым ребенком, которого беспокоила даже вот такая забавная и несерьезная ложь. – И ты стала притворяться еще сильнее? – уточнил он, поскольку Рин ничего не добавляла. Она согласно кивнула, не отнимая ладонь от глаз, а потом закончила мысль: – Я так притворялась, что мне действительно стало плохо, и… И ее стошнило супом. Интересно, насколько усердно нужно создавать видимость тошноты, чтобы действительно вызвать рвоту? Да уж, упрямства ей было не занимать. – А теперь самчон расстраивается, – уже начиная плакать, отчего ее голос стал тоньше, добавила она. – Он думает, что виноват. Она могла бы радоваться тому, что теперь самчон сражен наповал и даже страдает, но Рин все-таки понимала, что поступила неправильно. Поэтому ее стоило похвалить, хотя Цукаса с трудом сдерживался, чтобы не засмеяться от умиления – все-таки ее признание было милым и трогательным, а еще по-детски наивным. – На первый раз я сам скажу ему, – пообещал он. – Он не разозлится. – А если он меня никогда не простит? – продолжая плакать и уже привлекая внимание Арым и Бина, спросила она. – Что мне делать? – Он обязательно простит, – заверил ее Цукаса, обнимая и пересаживая к себе лицом. – Но в следующий раз ты просто не должна так делать. Просто не повторяй это, и все будет хорошо. – Я не буду, – горячо закивала Рин. – Боже мой, какие же вы замечательные, – сжимая ее обеими руками и раскачиваясь, пробормотал Цукаса. – Не представляю, как можно не любить вас. – А можно я сама скажу, но только… чтобы ты за руку меня подержал? Можно же? – Хочешь, чтобы я держал тебя за руку, пока ты будешь говорить правду самчону? – уточнил Цукаса. – Да. – Хорошо, – согласился он. – Так даже лучше. Так намного лучше. Рин хотела пережить сложный для себя разговор как можно раньше, так что они договорились рассказать обо всем Соквону вечером, сразу после ужина. Цукаса спросил, знали ли об этом другие дети, и Рин сказала, что сохранила этот секрет только сама, ни с кем не делясь. Поэтому остальных детей было решено выпроводить, чтобы они не сбивали ее честный настрой своим любопытством. Потом, если бы она захотела, смогла бы рассказать им об этом сама. В их жизни было столько событий, что Цукаса даже по-доброму им завидовал – дети каждый день открывали для себя что-то новое. Завязывание шнурков, мытье посуды, новая зубная паста, игрушка со светодиодами – все это вызывало у них полный восторг. В их жизнях многое происходило впервые, а потому каждый день был наполнен самыми разнообразными эмоциями. Вместе с ними все эти новые шаги делал и Соквон. Цукаса за несколько месяцев немного отделился от этого процесса первооткрывания, и потому сейчас с удивлением отмечал, что сам был просто счастлив присоединиться к ним хотя бы ненадолго. * Конечно, Соквон совсем не ожидал, что после работы его уведут в отдельную комнату и устроят серьезный разговор. Точнее, он бы не удивился, если бы все это было сделано только одним Цукасой, но сейчас рядом с ними была Рин, и это казалось необычным. А еще настораживало. Он очень устал за день, и особенно его вымотал разговор в тупике фабрики готовых обедов, поскольку после этой беседы Соквон получил пищу для размышлений, которую не смог бы переварить в ближайший месяц. Скорее всего, ему предстояло справляться со всем этим добром еще несколько лет. Возможно, даже все пятнадцать лет до совершеннолетия Бина. Мысли о просто возмутительном, но при этом логичном предложении Цукасы поглотили его, не оставив места для других переживаний. Однако уверенность в этом рассеялась, как только Рин заговорила, глядя при этом исключительно на свои носки. Она выглядела очень расстроенной, и Соквон какое-то время даже не слушал ее, поскольку был очень занят ее настроением – теперь, после происшествия в садике Арым, ему все казалось подозрительным и опасным. То, что рассказала Рин, опасным не было, но то, что она при этом плакала, было ненормально. Соквон совсем не понимал, почему она заливалась слезами и так сильно себя винила – сам он, узнав, что та тошнота была искусственной, испытал только облегчение, и ничего больше. – Ты чего плачешь? – опускаясь перед ней на колени, а потом и вовсе усаживаясь на пол, спросил он. – Я тебя обидела, – сказала Рин, все еще рассматривая свои носочки сквозь пелену слез. – Нет, не обидела, – ответил он. – Я рад, что ты все рассказала. – Я плохая, – все еще продолжая убиваться, сказала Рин. – Я врушка. – Ну, мы с тобой тем утром оба поступали не очень хорошо, – признал Соквон. – Я тоже не во всем был прав. – Ты меня простишь? – Но я же… я же не обиделся, как я могу тебя простить, если… – Соквон поймал предупреждающий взгляд Цукасы, за которого все это время держалась Рин, и вздохнул: – Простил. Я тебя сразу же простил, как только ты сказала. Он все еще очень сильно боялся, когда они начинали плакать, а потому ему хотелось как можно скорее положить конец ее слезам, но после получения прощения Рин совсем разревелась, и теперь ему стало действительно не по себе. Пришлось посмотреть на Цукасу еще раз, но тот только покачал головой, а потом, просто шевеля губами, сказал: «Обними ее». Обниматься с плакавшей Рин страшно не хотелось. Соквон вообще не любил иметь дело с эмоциональными людьми, потому что не знал, как себя с ними вести, и вообще, что делать. С детьми выбора у него особо не было – за прошедшие недели он обязательно каждый день успокаивал хотя бы одного из них, если на всех сразу. Впрочем, даже так он все равно не мог привыкнуть к их слезам. Но все-таки пришлось обнять Рин, подтащив к себе и усадив на свои колени. – Все нормально, – сказал он. – Ты не плохая, не надо так думать. Когда она успокоилась, Цукаса отправил ее играть с остальными, поцеловав напоследок в лоб и заверив, что теперь все хорошо. Соквон уселся в пустовавшее кресло, не собираясь никуда выходить и надеясь, что Цукаса не ожидал, что они прямо сейчас должны были пойти в гостиную и сидеть там с остальными. – Надеюсь, теперь ты не считаешь, что без тебя в этом доме будет порядок, и все прекрасно проживут без твоего участия, – сказал он, когда Цукаса вернулся и уселся в кресло напротив. – Так что если ты решил бросить нас на пятнадцать лет – нет, я на это не согласен. – Иногда нужно постараться найти компромисс, – ответил Цукаса. – В этом тоже заключается одна из мудростей жизни, позволяющая хоть как-то справляться со всем, что происходит. – А еще одна мудрость жизни заключается в том, что иногда нужно отстаивать себя до последнего, а не сдаваться и душить собственные желания и потребности, – мрачно заметил Соквон. – Если нуна права, и Чонвон-хён действительно доведет дело до семьи, то откроется абсолютно все – и то, что я живу с мужчиной, и то, что он сам довел жену до невменяемости. Конечно, с точки зрения людей в возрасте мой образ жизни более предосудителен, но зато бабушка – женщина, и я надеюсь, что она встанет на сторону нуны или хотя бы попытается ее понять. – Некоторые женщины ненавидят других женщин сильнее, чем мужчины, – предположил Цукаса. – Я совсем не знаю, что за человек ваша бабушка, но порой именно женщины могут быть особенно жестоки друг к другу. Конечно, не все поступают так, но случается всякое. С детства это замечаю. – Может, и так, – вздохнул Соквон. – Я совсем не знаю женщин и никогда за ними не наблюдал. Но я надеюсь, что хён поймет все риски и постарается поступить разумно. Хотелось бы договориться с ним по-хорошему, без судов и семейных разбирательств. – Я тоже все еще надеюсь на это, – опуская глаза, сказал Цукаса. – И буду надеяться до последнего. Он действительно устал, и теперь, глядя на то, как он почти сполз по спинке кресла, опустив голову на грудь, Соквон подумал, что для Цукасы эти дни были наполнены таким множеством впечатлений, что он едва с ними справлялся. Прошло всего несколько дней с его возвращения, но дата отбытия уже стремительно приближалась – оставалось всего три дня, и они оба со страхом думали о расставании, которое было просто неизбежным. Соквон думал, что отпустить его сейчас было значительно сложнее, чем в первый раз – тогда он еще не знал о Маэда Рёхэе, о разных личных поездках, убийствах и пытках в подвале. Он не имел понятия о том, что Цукаса столкнется с изнанкой еще одной мафиозной семьи и вызовет нездоровый интерес одного из самых влиятельных людей клана. Тогда их пугала неизвестность, а теперь они страдали от определенности – опасности уже приняли реальную форму и воспринимались иначе. – Мы расплачиваемся за эти два безмятежных года, которые прожили с детьми, ни о чем не думая? – спросил Соквон, когда Цукаса открыл глаза и посмотрел на него. – Тоже часто об этом думаю, – сказал Цукаса. – Как будто мы жили той счастливой жизнью в долг. Думаю, мы действительно жили при открытых вопросах, которые приходится закрывать теперь – дети были с нами, но без основания, на эфемерной устной договоренности, которую Чонвон сейчас с легкостью отменяет. Мориномия Рюдзи приезжал к тебе каждый месяц, и мы всегда знали, что он – это просто бомба замедленного действия. Мы как будто жили в бегах, как нелегалы. Теперь мы получаем документы и законное основание для этой жизни – задним числом и с большими проблемами. Но этот процесс необходим. За все нужно платить, а за возможность жить с любимыми вдвойне, наверное. – Размеры счета меня не пугают, только выставили бы его целиком, а не по частям, – сказал Соквон. – Хочу положить всему конец разом. Ему катастрофически не хватало времени и возможностей – они проводили рядом меньше времени, чем ему хотелось, и совсем не успевали наговориться и наполниться друг другом. Им хотелось слишком многого – успеть сделать больше и запечатлеть каждый момент. В целом они и так сделали немало, но Соквона разрывало от противоречивых желаний. Он хотел, чтобы Цукаса успел отдохнуть и провести время с малышами, по которым соскучился в Японии, но вместе с тем еще оставались дела, которые они собирались выполнить вдвоем. Конечно, он мог бы сделать это и один. Например, он мог бы сам открыть всю правду доктору Сон, заложив основу для будущего и защитившись от любых неожиданных движений со стороны Чонвона, но Цукаса говорил, что хотел бы присутствовать при этом разговоре, поскольку он почему-то предполагал, что реакция доктора Сон могла быть совершенно неожиданной. – Какой прекрасной могла бы быть жизнь, если бы все эти проблемы мы решали вместе, – сказал Соквон, поддаваясь этим мыслям. – Мы и так вместе их решаем. – Нет. Я хочу, чтобы мы были физически вместе. С тобой ничего не страшно. Чувствую, что могу гораздо больше, если ты рядом со мной. Как Рин – она держалась за твою руку и сделала то, чего боялась. Не ты дал ей сил, она сама их в себе нашла, но ей было легче решиться на разговор, когда ты был рядом. Так и я живу. Для тебя это, наверное, совсем тяжело. На лице Цукасы появилась очень добрая и открытая улыбка, из-за чего в груди Соквона растеклась сладкая, но отчетливо ощущаемая боль – в этот момент он испытывал самое огромное желание защитить этого человека. Чем дольше он смотрел на него, тем глубже разрастались корни его любви, и он понимал, что никогда не смог бы жить без Цукасы – подниматься по утрам, делать счастливый вид или думать о будущем. – Я любим, – сказал Цукаса, все еще улыбаясь и согревая своим спокойным взглядом. – Разве это может быть тяжело? Возможно, это непросто, но я не называю это бременем. Я люблю и любим – такое счастье не каждому выпадает. На что мне жаловаться? Эти слова были понятными и правильными, но Соквон все равно считал, что Цукаса нес на своих плечах больше, чем следовало. Он не задумывался о собственной ноше, которая также становилась тяжелее с каждым днем, но зато об этом думал Цукаса. Это, наверное, делало их союз более зрелым, чем раньше – они научились думать друг о друге, а не только о себе. – Когда-то я задумался о том, каково это – быть человеком, ради которого ты готов на все, – сказал Соквон уже ночью, когда они отдыхали и лежали, отбросив одеяло. – Каково это – быть как Наоко или твоя мать. Этот момент наступил – теперь ты и ради меня на многое готов, но я даже не понял, как это произошло. Когда мы с тобой успели пройти так далеко? – Я не думал об этом, – ответил Цукаса, поворачиваясь к нему и оставляя поцелуй на его плече. Соквон, который уже отдышался, вновь перевернулся, укладываясь сверху и глядя в самое близкое лицо, которое в разное время выглядело по-разному – в такой позиции он видел его возмущенным, испуганным, рассерженным, растерянным или наоборот, расслабленным и ожидающим. Лицо Цукасы никогда не было одинаковым, и каждый раз, глядя на него сверху, Соквон видел что-то новое во взгляде, выражении, в мимике. – У нас еще две ночи. Может быть, три ночи, – поглаживая его бока мягкими ладонями, сказал Цукаса. – Выходные вместе с Пёнхи. Разговор с доктором Сон, и, возможно, с Чонвоном. – Давай после каждого сложного дня награждать себя хорошим сексом, – предложил Соквон. – Мы заслуживаем его вне зависимости от условий и совершенных подвигов, но лично я выживаю только думая, что наступит время, и я смогу оказаться в одной постели с тобой. Это как награда за страдания. Цукаса потянулся за поцелуем и Соквон с радостью ответил, стараясь вытеснить из головы все неприятные мысли о будущем – о ближайшем или простиравшемся до конца месяца. Они оба успели заснуть, когда на японский номер Цукасы пришло сообщение от управляющего, ответственного за работу логистической компании в Токио. «Добрый вечер, господин Кэндзаки. Прошу прощения за неожиданное сообщение, но у меня нет возможности дождаться вашего возвращения. Сегодня вечером, после закрытия, склад нашей компании подвергся обыску по ложному донесению. Я узнал об этом только двадцать минут назад, и сейчас пишу вам сообщение, находясь на складе. Разумеется, полицейским не удалось выявить нарушения или обнаружить наркотики, которые, как предполагалось, должны были находиться на складе, однако из-за устроенного беспорядка рабочий график компании будет сбит примерно на сутки. Все грузовые паллеты перепутаны, некоторые упаковки повреждены, часть грузов, принадлежащих разным заказчикам, смешана и теперь подлежит дополнительной сортировке. Боюсь, ваше присутствие необходимо. Надеюсь на скорую встречу».