Охоты соколиной веселей

Желание куда-то бежать и что-то делать просто разрывало Соквона, но он не двигался с места и сидел на полу, прислонившись к своей постели уже почти четыре часа. Шел только шестой час утра, и он не мог ничего придумать – после бессонной ночи голова работала со сбоями, да и сил оставалось не очень много. Первым делом, оказавшись в спальне, Соквон перезвонил на номер, с которого поступил последний входящий вызов на телефоне Цукасы. Сделав не меньше десяти попыток, он отложил телефон и принялся перебирать другие варианты. Он звонил Исиде, но тот ответил, что ничего об объезде Цукасы не знал. Он вызвал Сынмина, и выяснил, что с ним Цукаса не связывался. Это был просто тупик. Цукаса оставил все, включая свой телефон, и Соквон понял, что так он пытался поставить точку. Но Соквон точку, конечно, поставить не мог. Когда он вернулся домой, и его встретили расстроенные дети, сообщившие, что ниисан опять уехал, Соквон им не поверил. Он был в доме только три часа назад, он разговаривал с Цукасой на заднем дворе и обсуждал текущие дела, даже думал, в каких комнатах лучше было бы поселить Киоку и Наоко после того, как они приехали бы в этот дом. Он думал, что теперь, когда в Японии стало слишком опасно, Мориномия и Исида должны были продолжить разбираться со своими делами сами – Цукаса и так сделал больше положенного. Соквон был уверен, что мог настоять на этом даже при личном разговоре. Конечно, Цукаса должен был проработать в Японии до конца апреля, завершить свои дела, а потом вернуться, но раз уж дело дошло до привлечения полиции и каких-то загадочных игр со стороны Маэда, он больше не мог рисковать. И что же в итоге? Цукаса уехал, не сказав ему ничего. Как только до него дошло, что Цукаса действительно исчез из дома, он пришел в такую ярость, что выломал дверцу гардероба и выбросил ее из комнаты, а потом вышел на балкон и сидел там до тех пор, пока не пришел в себя. Наверное, он что-то кричал и ругался, потому что дети спрятались в своей бывшей спальне и никуда не выходили. Няня сидела с ними, но когда Соквон вышел, чтобы выпить воды, она попросила его не пугать детей – судя по всему, ей и самой было страшно. Соквон пообещал никого не трогать, но к детям подходить не стал – он был слишком зол, чтобы с кем-то разговаривать. Это было эгоистично и бессовестно, но он оставил детей свыкаться с неожиданным отъездом ниисана самостоятельно, и принялся обдумывать другие, более сложные вещи. Конечно, он позвонил Мориномия, и тот пообещал, что сообщит ему, если что-то прояснится. Потом был звонок Исиде, потому что как исполнитель и глава всей рабочей системы, тот часто был более осведомленным, чем сам Мориномия – Исида получал информацию, процеживал ее, и передавал своему боссу и любовнику только то, что считал важным. Чаще всего он действовал безошибочно. Исида согласился, что Маэда, скорее всего, уже все узнал и теперь решил как-то расправиться с Цукасой, но также почти поклялся, что ему самому об этом ничего не было известно. Их рассудительность бесила, и Соквон с большим трудом удержался и не обругал их обоих самыми последними словами. Он потратил очень много сил на эти разговоры, но они не дали никаких результатов. Оставалось только сидеть и собирать остатки сообразительности, чтобы придумать хоть что-нибудь, но Соквон был слишком близок к последней границе отчаяния, чтобы прямо сейчас что-то придумывать. В шесть часов утра он вновь взял телефон Цукасы в руки и переписал с него тот самый последний номер, который потом набрал у себя. На этот раз ему повезло больше – вместо электронного голоса его встретили гудки. Гудки повторялись постоянно, пока снова не сменились электронным голосом. Соквон бросил телефон на пол и продолжил сидеть без движения. Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать. Он думал, сколько прошло времени – с момента, как Цукаса выехал из дома прошло уже двенадцать часов. По меньшей мере, восемь из них он провел в компании Маэда или нанятых им людей. За восемь часов с ним могло случиться все, что угодно. От этих мыслей плавился мозг, и Соквон сидел, уставившись в одну точку и надеясь, что Цукаса был в порядке, и его не истязали. В семь часов он позвонил Котаро и спросил, можно ли запеленговать телефон по номеру, на что ему ответили, что сделать это не так-то просто. Чтобы вычислить местоположение без особого оборудования нужно иметь на руках все данные GPS, а они передаются индивидуально с каждого аппарата. Если на руках только номер, то ни о каких данных GPS речь не идет, и вычислить положение человека по номеру можно только при наличии целого комплекса техники. Такое оборудование есть у полиции, но просто так она его в пользование не сдает. Есть еще другие люди и организации – с лицензиями и без них. Они тоже могут вычислить местоположение абонента, но сотрудничать с ними можно только на особых условиях, да и связаться не так-то просто. В общем, следовало ждать и не дергаться. В восемь часов Соквон позвонил Исиде, и, очевидно, отвлек его от утреннего туалета. Подумав об этом, он окинул взглядом свое отражение в уцелевшей дверце шкафа с зеркальной панелью и отметил, что сам еще не переоделся и даже не снял галстук – он был все в той же одежде, в какой переступил порог дома вчера вечером. Исида к повторному звонку отнесся спокойно и повторил все то же самое, что говорил вчера вечером, и на этот раз Соквону действительно захотелось его ударить и даже не один раз. С каждой следующей минутой его злость только росла, и он никак не мог успокоиться – страх не позволял ему отключиться. Он обновлял новости через каждые две минуты и теперь был вынужден заряжать телефон, поскольку тот совсем перегрелся. Еще до того, как проснулись дети, Соквон заварил себе крепкий кофе, вернулся в спальню и позвонил Фредди, предупредив, что в офисе не появится. Даже если бы он вытащил себя на работу, толку от него было бы не много – он прирос к монитору ноутбука, с которого продолжал просматривать новости из Токио, боясь встретить заметку о новом убийстве. В голове, конечно, возникали самые страшные картины. Как поведет себя Маэда, когда в его руках окажется власть над тем, кого очень хотел, но не мог получить? Его больная натура может решиться на любые действия. Соквон и сам понимал, что еще пару лет назад вызывал у Цукасы не самые лучшие эмоции не просто так – он действительно вел себя просто мерзко, хотя и старался держаться в каких-то рамках. Он вспоминал себя после первой встречи с Цукасой, когда его рассудок почти повредился, и он начал собирать информацию, готовить компромат и делать все, чтобы заполучить этого человека себе. Как-то раз, когда они сидели без сна на балконе, Цукаса спросил, понимал ли Соквон, что мог остановиться в любой момент. – Каждый раз, открывая документ с моим досье, ты мог остановиться. Каждый раз, просматривая видео, ты мог дать задний ход. Почему ты этого не сделал? Соквон ответил честно: – Тогда я не думал, что мог остановиться. Для меня этот вариант вообще не существовал. Почему-то мне хотелось тебя. Просто так. – Если нет чувств, то с девственниками чаще всего интересно только в первый раз, – сказал Цукаса. – Я должен был утратить для тебя привлекательность. – Физически ты мне подходишь идеально, – заметил Соквон. – То есть… только увидев тебя, я сразу понял, что ты мне понравишься. Но ты был спокоен и умел управлять собой. Я понял, что ты не из любви к ремеслу тогда пришел ко мне, а под давлением. Мне очень хотелось, и я не остановился. И ты должен был сорваться. Должен был засмеяться, заплакать, возмутиться, вскочить и побежать одеваться после первого секса. Когда человеку плохо, он старается как-то это показать и пристыдить окружающих за их равнодушие. – То, что на меня надавили – это только мои проблемы, так что я не считаю, что должен был тебе что-то показывать. Я имею в виду, свою обиду или то, что почувствовал себя униженным. Зачем? Не понимаю этого. Ты мне тогда не угрожал, ты был простым клиентом. Зачем показывать свою слабость человеку, не имеющему ко мне отношения? Я даже тем, кто меня тогда отправил в комнату, ничего не показал. Думаю, если бы я стал вести себя хоть немного эмоциональнее, это могло бы развлечь их, да и только. – Этим ты меня тоже держал весь месяц, пока я не одумался. Весь месяц, каждый день, я думал, как мало людей способно принять боль и даже унижение, не потребовав компенсацию или сочувствие. Ты пришел, сделал то, что было в твоих силах, и ушел. – У меня сейчас ощущение, что ты потому так плохо со мной поступал, что хотел достать до дна и пробить на реакцию, – засмеялся Цукаса. – В итоге ты этого добился, причем несколько раз. – К этому времени ты и другие ростки во мне пустил, – вздохнул Соквон. – Помимо твоей силы я увидел еще много чего такого, что в первую встречу разглядеть было просто невозможно. Цукаса тогда взял его ладони обеими руками и слегка сжал. Соквон даже сейчас, немного напрягая память, мог вызвать это ощущение на своей коже – теплые руки тогда держали его, и ему казалось, что вместо ладони Цукаса тогда взял его сердце. На самом деле это произошло гораздо раньше. Теперь, зная всю правду, Маэда мог заметить то же самое – спокойствие Цукасы, умевшего наступать себе на горло и не просить себе за это ничего. Как японец Рёхэй мог оценить это достоинство даже выше – он был старше, опытнее и видел больше людей. Конечно, он захотел себе того, кто так выделялся среди остальных. Соквон сжал руки в кулаки, понимая, что теперь Цукаса оказался там, где его никто не мог спасти. И кто бы помешал Маэда тоже начать прощупывать границы его возможностей? Соквон и сам несколько раз становился жертвой этого странного азарта, когда хотелось действительно вывести Цукасу из себя или как-то его расшевелить. Он чувствовал, что там, внутри, было много всего – много ценного, живого и настоящего. Цукаса прятал от него все это, но Соквон, словно хищник, чувствовал тепло и жизнь, и тянулся к нему, пытаясь прорваться с боем. Маэда старше. В тридцать шесть лет человек еще молод, но все ошибки юности он уже переделал, пережил и переварил. В тридцать шесть Маэда Рёхэй мог уже точно знать, что было для него допустимым, а что нет. Он не был таким, как Соквон – безголовым и импульсивным, еще не осознающим себя и свои границы. Соквон начал понимать себя, потому что Цукаса учил его этому – без слов и наказаний, но доходчиво и терпеливо. Маэде учитель, наверное, был не нужен. Соквон прокручивал ленту новостей и думал, что с возрастом человек становится либо более жестоким, либо более мягким. Так что Маэда мог додуматься до чего-то похуже, чем Соквон. Или наоборот – отнестись к Цукасе более спокойно. Когда-то давно отец рассказал ему о поступке, которого стыдился. Когда Ю Чунмин был ребенком, он со своими одноклассниками до смерти забил собаку, бросая в нее камни. Они стояли на одном берегу мелкой речки, а собака была на другом. Она умерла под градом камней, но не убежала, и только позже, переплыв реку, будущий отец Соквона понял, почему – на берегу под небольшим камнем лежали ее новорожденные щенята. Собака приняла мучительную смерть, но не бросила их. Уже став взрослым, Чунмин рассказывал об этом случае со стыдом и болью, как бы говоря Соквону, чтобы он не делал подобного. Позже Чунмин убил много других живых созданий, и людей в том числе. Однако он больше никогда не делал этого просто так, из любопытства или от скуки. Ю Чунмин вырос жестким и холодным человеком, но этот детский урок, усвоенный без побоев и нравоучений, дошел до него идеально. «Мы были жестокими оборванцами, не знавшими, когда нужно остановиться. Я даже не понимаю, зачем мы продолжали бросать камни. Не могу этого вспомнить. От этого я ненавижу себя еще сильнее». Из его рассказа Соквон извлек несколько собственных уроков, и один из них заключался в том, что некоторые поступки человек действительно может совершить по глупости и не повторять в будущем. Имелись ли у Маэда Рёхэя такие тормоза, на которые можно было надавить? Допустим, у урода Им Хиёля ничего такого не было – возможно, он был слишком тупым, чтобы испытывать стыд и муки совести. Но Маэда не казался глупым или неразвитым. В десять часов утра Соквон, наконец, позволил себе подумать, что ничего не мог сделать. Тогда он впервые понял, почему люди начинают молиться. * Цукаса не спал всю ночь, отказался от завтрака и только воспользовался ванной комнатой, чтобы привести себя в порядок. В девять часов Рёхэй уехал, напоследок сказав, что люди на Хоккайдо перестали следить за каждым шагом Киоки и Наоко, но если те задумают куда-нибудь уехать или купят билеты, об этом сразу же доложат. В десять часов Цукаса, оставшийся внутри совершенно один, решил осмотреться – пройтись по комнатам, выйти во двор и обойти вокруг дома. Охрана не обращала на него внимания, хотя он зашел в спальню Рёхэя и даже побывал в его ванной и гардеробной. Он ничего не искал и не думал, что его оставили бы в доме, где не было запертых дверей, если бы это не было безопасно. Однако сидеть на одном месте тоже не получалось. Во дворе было очень тихо, и ему даже показалось, что они действительно были за городом. Он прошел по узким и аккуратным дорожкам вокруг дома, осмотрел летнюю кухню и вернулся в дом. Заняться было нечем. Рёхэй оставил для него специально купленный набор для рисования, но Цукаса к нему даже не притронулся. Всю одежду пришлось сменить по требованию Рёхэя – тот еще прощаясь перед сном, сразу же сказал, что Цукаса должен отдать ему все свои вещи и наличные деньги. Спорить с ним не было смысла и прятать купюры между ягодицами Цукаса тоже не собирался – он отдал все, в чем и с чем приехал, а потом оделся в заранее подготовленный спортивны костюм. Он все еще очень сильно боялся, и видимость спокойствия действовала на нервы сильнее любых угроз или побоев. Цукаса даже не знал, чего ожидать и к чему себя готовить. В двенадцать часов Рёхэй вернулся с новым костюмом и рубашкой, и отдал эти вещи Цукасе, сказав, что хотел бы видеть его в этой одежде вечером. Они посидели за обеденным столом – обедал только Рёхэй, а Цукаса пил воду и молчал. Ему совсем ничего не хотелось, и хотя он убеждал себя в необходимости вести себя нормально и не злить того, кто держал ниточки, на которых повисла жизнь его семьи, подыгрывать больше не было сил. – Как ты узнал? – когда Рёхэй закончил с обедом, спросил он. – Вечером расскажу тебе, когда поедем в энотеку, – ответил тот. – У тебя какая-то программа? – усмехнулся Цукаса. – Нет, – сказал Рёхэй. – Просто не могу же я держать тебя постоянно в этом доме. Я еще не решил, как мы проведем эти три недели, но то, что ты находишься здесь, уже гораздо лучше чем то, что было еще вчера. * Примерно два или три раза в месяц поступали предложения насчет торгового центра – обязательно находились люди, желавшие купить его. Соквон обычно отказывался от таких звонков, поскольку хотел развить торговый центр и со временем купить еще несколько, но уже после обеда, собравшись, приняв душ и переодевшись, он понял, что теперь ему были необходимы деньги. Гораздо больше денег, чем имелось в том фонде, который он создал до этого. Обратиться в полицию он не мог, хотя в момент отчаяния он даже рассматривал этот вариант всерьез. Полиция решала такие дела слишком долго и по стандартной схеме, в которой ожидалось, что похититель потребует выкуп или поставит условия. К тому же, дело усложнялось тем, что Цукаса и сам был частью криминальной структуры – именно так его рассматривали бы представители закона. Соквон отлично понимал, что Мориномия теперь вряд ли стал бы тратить силы на спасение своего раскрытого шпиона – то, что Цукасу раскрыли, вообще стало источником проблем. Они с самого начала понимали эти риски – что в случае раскрытия Цукаса должен был остаться в одиночестве. Вся надежда была на то, что это не произойдет. Эта надежда не была пустой или безосновательной – Соквон знал, что десятки предпринимателей сотрудничали с кланами и при возникновении междоусобиц они просто лишались своего дохода. Если клан, с которым они сотрудничали, разорялся, такие предприниматели несли убытки, связанные с тем, что мафия просто не выполняла свои обязательства, и взыскивать с них за это было нельзя. Никто не стал бы судиться за погибшую партию контрабанды. У Цукасы были все шансы завершить работу без потерь, но появился Маэда Рёхэй, и все изменилось. Именно Рёхэй решил изучить биографию Цукасы и нашел ее фальшивой, из-за чего Соквону пришлось изготовить вторую личность. Именно Рёхэй пристрастился к этим шрамам на теле Цукасы, к его корейскому происхождению, умению пользоваться левой рукой и всему остальному. Теперь он как-то добрался до правды. Мориномия не стоило отправлять человека, способного вызвать такой интерес. Соквон смирился с тем, что никто не мог дать ему информацию или каким-то образом просветить насчет сложившейся ситуации. Значит, ему следовало взяться за дело самостоятельно. Он понимал, что убить Маэда Рёхэя будет сложнее, чем Им Хиёля, но он был готов потратить на это все свое время и средства. Поэтому все последние предложения от людей, желавших купить торговый центр, были выделены в отдельную папку, и Соквон решил выбрать самое подходящее. Он собирался продать гостиницу, в которой обычно встречался с Мориномия – сейчас он был уверен, что больше она ему не понадобится. Соквон решил продать почти все свои активы кроме тех, что инвестировал в развлекательные компании сразу после отделения от семейного концерна. * Тупиковость ситуации открывалась постепенно, и только к вечеру Цукаса понял, что по-настоящему ничего не мог сделать. Это не было следствием его вчерашнего шока и последовавшего за ним сильного страха – успокаиваясь и осматриваясь, Цукаса понимал, что уперся в стену. Он ничего не мог сделать, и более того, не должен был вообще шевелиться. Скрывать маму и сестру, скрывать Соквона и детей смысла не было – о них уже узнали, а тех, кто находился в Японии, держали на мушке. Играть ради Мориномия теперь тоже было бесполезно – Рёхэй раскрыл его. Нужно было лишь находиться там, где ему сказали. Когда-то он согласился спать с Соквоном ради собственного спасения – ему угрожали тюрьмой, и Цукаса сделал свой выбор. Теперь, если подумать, ситуация была еще более отчаянной, но спать с Рёхэем ему совсем не хотелось, и он даже сомневался, что мог себя заставить. До встречи с Соквоном у Цукасы было не очень много строгих запретов – по крайней мере, он мог позволить себе спать с кем угодно и даже уехать в другую страну на некоторое время. Почти все его запреты были связаны с матерью и сестрой, ради которых он был готов на многое, однако в сексуальных отношениях он был абсолютно свободен. А поскольку все так или иначе касается секса, эта свобода была очень даже впечатляющей. Но теперь этой свободы не было, и не потому, что Соквон запрещал ему любые отношения – Цукаса не мог даже представить, что лег бы с кем-то другим. Он отлично понимал, что секс без любви существовал во все времена. Он не сомневался, что если бы Рёхэй поставил его перед жестким выбором, сказав, что убьет кого-нибудь, если Цукаса не встанет перед ним на колени, то он, конечно, сделал бы все, что от него требовалось. И если бы ему на тех же условиях приказали создать видимость добровольности, он обязательно сделал бы это. Умом он это понимал отлично, но представить все равно не мог. Безвыходность ситуации, когда все его мысли тянулись к тому, что отныне было под запретом, изводила его целый день. Цукаса постоянно думал, что стал бы делать, окажись в его руках телефон. Позвонил бы он Соквону или детям? Нет. Скорее всего, нет. Разве он сумел бы попросить Соквона опустить руки и отказаться от него? Он прекрасно знал, что Соквон откликался на звук его голоса всем своим существом, и если бы они поговорили, он просто напрасно растревожил бы душу того, кого так сильно любил. Цукаса не хотел никого тревожить или побуждать к действиям, которые могли бы стать опасными. Зная импульсивность и страстность Соквона, Цукаса боялся его решений – он думал, что Соквон мог навредить себе неосторожными решениями, принятыми в спешке или в гневе. Сейчас ему хотелось, чтобы Соквон успокоился и позволил ему умереть так, как и сказал Рёхэй – чтобы Соквон не вмешивался в этот процесс, который позволил бы заплатить за все и при этом сохранить сразу две семьи. Умирать ему не хотелось, и о смерти думать тоже было неприятно, но если уж Рёхэй обещал сделать это быстро, то сопротивляться и усугублять положение не стоило. Цукаса очень устал – он не спал и не ел с тех пор, как улетел из Кореи, так что он оставался голодным уже больше суток, но все равно никакого аппетита у него не было. Он ждал Рёхэя, надев то, что ему принесли еще днем, чтобы не злить никого своим упрямством. Если бы была возможность спастись, Цукаса обязательно ею бы воспользовался. Но такой возможности не было. Рёхэй вернулся примерно в половине восьмого, немного отдохнул и принял душ, а в девять часов попросил водителя и усадил Цукасу в машину, чтобы отправиться в энотеку. Цукаса сомневался, что в Токио была хорошая энотека, поскольку в Японии производили не очень много вина, да и в целом оно не пользовалось популярностью. С другой стороны, в таком большом городе все-таки можно было собрать хорошую коллекцию, так что не стоило заранее высмеивать то, чего он еще не видел. По дороге Рёхэй спросил его, почему он не ел целый день и не решил ли он уморить себя голодом в знак протеста, на что Цукаса ответил, что просто не хотел есть. Он знал, что чувство голода должно было прийти в любом случае, но сейчас он все еще ощущал даже какое-то отвращение к еде. – Выпивать на голодный желудок – не лучшая идея, – сказал Рёхэй, останавливая машину рядом с каким-то рестораном в Сибуе. – Ты должен съесть хоть что-нибудь. Если покончишь жизнь самоубийством, наша сделка отменится, и твоя семья пострадает. Конечно, ты этого уже не увидишь, но сейчас, пока ты жив, это должно иметь значение. – Я понял, – кивнул Цукаса. – Я еще не умираю. – Вот и замечательно. Рёхэй вздохнул и открыл дверь, и Цукаса, не дожидаясь, пока его выведут из машины, сам выбрался с другой стороны. В маленьком ресторане была необычная обстановка, но Цукаса уже знал, что Рёхэй любил все редкое или особенное. Здесь были низкие потолки, бумажные двери, теплые деревянные полы и отдельные комнаты для всех столиков. В одной из таких комнат они и обосновались, усевшись за крошечным столом – наверное, Рёхэю нравились такие столики. – Ты совсем бледный, съешь что-нибудь, – отправив одетую в юкату официантку за супом и темпурой, сказал Рёхэй. – Хотя бы это не заставляй меня делать, – попросил Цукаса. – Я действительно не хочу. – Я вообще ни к чему тебя не принуждаю, – ответил Рёхэй, рассматривая салфетку, сложенную в виде цветка. – Знаешь, я об этом всю ночь думал. Всю ночь. Как тебя наказать. Ты ведь пришел, чтобы забрать наши жизни посредством обмана. Вошел в доверие, всех увидел, все узнал… это непростительно. Кем я буду, если отпущу тебя? Так что ты и обидеться на меня не можешь. – Я не возмущен и не обижен, – сказал Цукаса. – Я все прекрасно понимаю. – Но, судя по тому, что ты отказываешься от еды, ты ничего не принимаешь, – возразил Рёхэй. – Ты просто подумай, как это для меня выглядит. Я искал человека, ради которого можно было бы жить, а этот человек оказался тем, кто пытался отправить меня на смерть. – Тебя бы и так убили. Не я сообщил твое имя Мориномия, а он мне, когда отправлял к вам. Он знал, что ваша семья предала клан, еще до того, как вообще подписал меня на это дело, – сказал Цукаса, уже не считая нужным что-то скрывать. – Я ведь ничем тебя не удивляю, да? Рёхэй покачал головой: – Ничем меня уже не удивить, Цукаса-кун. Я закончил удивляться в тот день, когда понял, на кого ты работал. Ты ведь так и не понял? Тебе это было бы слишком сложно. Будь на моем месте кто-то другой, ты бы уцелел, клянусь. Но Рюдзи-кун меня недооценил. Вся проблема в том, что он меня совсем не знает. Кто я такой, чем я интересуюсь… почему он не проявил любопытство? Вот, например, если бы он знал, что я знаю почти все о каруте, он был бы осторожнее. Возможно. А может быть, и нет. Цукаса понял, что сейчас Рёхэй должен был, наконец, рассказать, как он докопался до правды, и его интерес к беседе усилился. – Когда мы были в Ямагате, мы посмотрели несколько матчей, – сказал Рёхэй, после того, как официантка с пустым подносом покинула комнату. – Я позаботился о том, чтобы на этих матчах зачитывали разные наборы стихотворений. Ты не заметил, но мы прослушали матч с кансайским, токийским и классическим набором стихотворений. И с набором из Хоккайдо тоже. Ты отреагировал только на тот, что пришел с твоей родины – ты знал стихотворения и даже проговаривал некоторые строчки вместе с чтецом. Чтобы настолько хорошо запомнить набор из Хоккайдо, нужно родиться в этом месте – родиться, вырасти и пойти в старшую школу. Как минимум. К тому же, не везде на острове пользуются местным набором – например, в Саппоро используют классический. В городах покрупнее всегда пользуются классическим набором, потому что есть шанс, что появится хороший игрок, которого можно отправить на национальные состязания, а там, понятное дело, читают только классику. Но в провинциальных школах еще используют местный набор, составленный из стихотворений, написанных поэтами Хоккайдо. Ты знал их. – Отлично, ты понял, что я родился на Хоккайдо. Там десятки тысяч детей каждый год рождаются. – Но не все из них поступают в старшую школу. Знаешь, каков процент детей, доживающих на Хоккайдо до старшей школы? Вспомни, сколько у тебя было одноклассников в семнадцать лет. Цукаса не помнил точно, но знал, что его класс не насчитывал и пятнадцати человек. – Я заподозрил, что ты с севера, когда мы были в зимнем домике – ты уж больно хорошо себя чувствовал, и тебе не нужно было приспосабливаться. Но я все еще не был уверен, а вот в Ямагате ты меня убедил окончательно. Так что я не поленился и собрал все данные о провинциальных старших школах. Я нашел тебя именно так – по твоей школьной анкете. – Эти документы недоступны обычным гражданам, – заметил Цукаса. – Семейные и школьные реестры тоже недоступны, но Ю Соквон как-то вписал Кэндзаки Цукасу в списки граждан Нагои. Только вот это было не очень умно, потому что ты не из Нагои, и я это заметил. Ни дня не верил, что ты родился в том городе. Он прекрасен, кто спорит, но ты вырос не в нем. Эта ложь даже подстегнула меня, и я действительно собрал школьные данные десятилетней давности из двадцати двух школ. Представляешь? На всем острове всего тридцать старших школ. Это очень мало, так что я запросил данные за пять лет. То есть десятилетней, одиннадцатилетней, двенадцатилетней давности, и так по порядку. Я же не знал, сколько тебе лет. Могло быть тридцать, а могло быть и двадцать пять. – Стоило ли тратить столько времени? – спросил Цукаса. – Наверное, были способы и попроще. – Это какие? Попросить данные у полиции? Я не знал, где ты работал, в каком конкретно городе жил, и в каком университете учился. Если бы я хоть раз увидел твой рисунок, то отправил бы его на анализ, и мне бы сказали, к какому стилю ты близок, но ты не обронил ни одного листка из своего блокнота. – Хорошо, ты прав, – согласился Цукаса. – Как ты прошел дальше? Рёхэй пожал плечами. – Совсем просто. За именем потянулась история – вначале в прошлое, а потом в настоящее. И везде была Корея – в корнях, и в ветвях. Открылась странная история твоих поездок – в Сеул и из Сеула. Очень часто твои рейсы совпадали в рейсами Ю Соквона. По меньшей мере, два раза он приезжал за тобой – появлялся на Хоккайдо один, а улетал оттуда уже с тобой. У вас богатая история отношений, верно? Я ее не знаю, она только между вами, но даже по хронике перелетов можно понять, что ваши дела не всегда шли гладко. А уж в Корее вы и вовсе живете в одном доме. С Ю Соквоном было проще… достаточно было взглянуть на фото. – За ним потянулась нить к Мориномия? – Да, – согласился Рёхэй. – Я вспомнил, где видел его, и стал искать его связь с Мориномия – постарался понять, почему Рюдзи-кун попросил за него и поручил это дело мне, сочтя его очень важным. Так не поступают, если речь идет о простых партнерах, тут было что-то посерьезнее. Я опросил ребят, которые когда-то ездили с Рюдзи-куном в Корею, и убедился в том, что именно Ю Соквон ведет с ним дела. Не верю в совпадения. И то, что я принадлежу к семье предателей, и то, что ты вдруг появился в ближнем окружении, и то, что ты как-то связан с Ю Соквоном… это не совпадения. – Но теперь, когда ты все выяснил, что ты собираешься делать? – спросил Цукаса, взявшись в ложку, но не надеясь сделать больше двух глотков супа. Разговор начал налаживаться, и он даже находил его интересным, а потому стоило сделать хоть что-нибудь, чтобы Рёхэй не отвлекался. Цукаса с трудом проглотил ложку супа и решил больше не пытаться это делать. Рёхэй проследил за ним взглядом а потом усмехнулся, но не стал никак это комментировать. – Я думал, что мне делать с тобой. Вчера и позавчера моя голова была забита только тем, как мне выманить тебя. Но сейчас я думаю, как мне поступить с тобой. Конечно, я могу принудить тебя делить со мной постель – это вполне выполнимо, и даже силы не понадобятся. Если я пообещаю вырезать всех китайцев в случае твоего отказа, ты сам ляжешь со мной и сделаешь все, что я захочу. У меня есть разные желания, и секс входит в их число, но нет, я слишком хорошо знаю, что если заставлю тебя, удовольствия точно не получу. Ночью я даже думал о том, чтобы избить тебя или сделать что-нибудь еще, потому что когда мы встретились вчера вечером, я понял, что очень сильно разозлился. Позавчера я даже думал отдать тебя паре своих охранников, чтобы они сделали то, что не доставит мне никакой радости, но зато причинит тебе боль. Но какой смысл? Ближайшие двадцать дней мы проведем без логики и смысла. Потому что нет смысла в жизни, которая так скоро оборвется. Ты уже обо всех позаботился, и надеюсь, успел составить завещание. – Мне нечего завещать. – Тем лучше. Считай, что ты уже мертв. Тебя уже не существует – ни для кого, кроме меня. Если бы это было так… Цукаса слишком хорошо знал, что для Соквона он был жив. Рёхэй знал об их отношениях, но суть их связи оставалась для него закрытой. Наверняка Рёхэй, которого недооценивал Рюдзи, сейчас точно так же ошибался насчет Соквона. – Двадцать дней – слишком долго, – сказал Цукаса. – Ничем не заниматься целых двадцать дней… ты сможешь так? – За эти двадцать дней я могу сто раз передумать и в один из таких моментов действительно взять тебя физически. Но я так боюсь, что после этого ты изменишься… если я отдам тебя своим людям, и они будут насиловать тебя, если изобью или начну пытать, чтобы наказать за твой обман… ты изменишься, ты умрешь раньше, чем я. Даже если твое тело доживет до дня моей смерти, и ты перестанешь дышать одновременно со мной, твой разум, который так мне интересен, твоя воля, которую я так уважаю – всего этого уже не будет. Ты исчезнешь до меня. А я хочу исчезнуть в один день с тобой. Цукаса подумал, что в тупике оказался не только он – Рёхэй и сам тоже не знал, что дальше делать. И если все волнения Цукасы были связаны с другими людьми, то все сомнения Рёхэя шли изнутри. Вопрос, который больше всего занимал Цукасу, касался Соквона. Он не знал, стоило ли искать способ связаться с Соквоном. Есть ли смысл говорить, что ты жив и не страдаешь, если все это ненадолго, и в конце месяца ты все равно умрешь? Такими словами можно подтолкнуть Соквона – как бы показать ему, что время еще есть, и пора действовать. Они с Соквоном отлично понимали друг друга, и Цукаса не сомневался, что Соквон знал о его желании. Соквон должен был понимать, что сейчас, добровольно отправившись к Рёхэю, Цукаса хотел от Соквона только одного – чтобы он хорошо заботился о детях и как-то помягче сообщил Киоке о том, что ее сына больше нет. Но еще Цукаса знал точно, что Соквон не собирался исполнять его желания. Даже если бы он позвонил или изложил свои просьбы в письме, Соквон все равно бы его не послушал. От мыслей становилось страшно – что Соквон мог придумать, до какого рубежа он мог дойти? Не подвергнет ли он свою жизнь неоправданному риску? Конечно, подвергнет. Этого хотелось меньше всего. Рёхэй со своей стороны страдал из-за того, что не знал, как воспользоваться отведенным временем – он сам установил дату собственной смерти, и Цукаса пока еще не понимал, зачем тому вообще понадобилось умирать. Сейчас Рёхэй мог убить его, напасть на Мориномия, известить обо всем своего отца – сделать что угодно, чтобы улучшить и продлить свою жизнь. Но почему-то он хотел умереть. И, судя по всему, никаких военных действий между Маэда и Мориномия не было, иначе Рёхэй не сидел бы этим вечером в маленьком ресторане. – Ты нужен мне живым, – сказал Рёхэй. – А ты объявил голодовку. – Это не голодовка, я просто не хочу есть. – Ты и вино не попробуешь, когда мы отправимся в энотеку? – спросил Рёхэй, бросая салфетку рядом с тарелкой. – Еще не знаю, – честно ответил Цукаса. Нет, вино ему тоже не пригодилось. В энотеке он ходил между аккуратными рядами бутылок и ничего не выбирал. Это было бы пустой тратой дорогого вина, если бы он попросил открыть что-нибудь. Он все равно не почувствовал бы вкуса. Рёхэй тоже ничего не пил, и только наблюдал за ним, сидя за барной стойкой, к которой следовало относить выбранные бутылки. В энотеке было темно и тихо, и людей было мало, как и ожидалось. Цукаса подумал, что Рёхэй приехал сюда именно потому, что здесь можно было провести время в тишине, находясь при этом не дома. В доме его замешательство, наверное, усиливалось – когда они находились в замкнутом пространстве, Рёхэй, наверное, совсем сходил с ума от того, что ничего не мог сделать. Ничего такого, что принесло бы ему радость. Как Цукаса понял, Рёхэй не знал, что могло бы его порадовать, но зато он точно знал, чего не хотел. Он не хотел страдать эти оставшиеся двадцать дней. Правда, уже в конце вечера, когда машина, которая должна была отвезти их в Сэтагаю, вывернула в район Синдзюку, Цукаса понял, что ошибался. Насчет страданий у Рёхэя была своя собственная точка зрения. В Синдзюку Рёхэй попросил телохранителя, сидевшего рядом с водителем, вывести Цукасу и сопроводить его в квартиру, находившуюся в жилом комплексе. Они втроем поднялись на верхний этаж, где Рёхэй открыл дверь и пропустил их внутрь. Телохранитель остался у двери, а Цукасе Рёхэй сказал разуться и войти внутрь. Сам он остался в обуви и не сдвинулся с порога. – Я дал тебе возможность передумать – поесть в ресторане или хотя бы выпить немного в энотеке, – сказал Рёхэй, поправляя рукава пиджака. – Ты все еще не ешь и не пьешь ничего, что могло бы поддержать твою жизнь. Днем я подумал, что если ты продолжишь голодать, я обеспечу тебя подходящими условиями. Здесь ты ничего не сможешь съесть или выпить, даже если очень захочешь. С этими словами он вышел за дверь, а потом квартиру покинул телохранитель. Замок закрылся, и Цукаса остался один. Он не сопротивлялся и не пытался что-то изменить, потому что понимал, что это было бесполезно. Зато, оставшись один, он решил умыться, и только тогда обнаружил, что в квартире была перекрыта вода. Его оставили в пустой квартире с перекрытым водопроводом.