Охоты соколиной веселей

Как человек, который уже работал с недвижимостью, Соквон никогда не отвечал на предложения сразу – он старался вести себя осторожно, чтобы понять, какую цену готов предложить покупатель. Это помогало оценить собственные активы и понять, сколько они могут принести денег при срочной продаже. Соквона всегда интересовала как прямая ценность принадлежавших ему объектов, так и их ликвидность – скорость, с которой он мог их продать при необходимости. Он никогда не думал, что этот момент наступит так быстро, но теперь ликвидность и стоимость активов пришлось оценивать в самом спешном порядке. Как ни странно, на торговый центр заявки приходили чаще, но зато гостиница интересовала вполне серьезных покупателей. Скорее всего, это было связано с тем, что окупаемость торгового центра представлялась быстрой, а гостинице требовались как минимум пять лет бесперебойной работы. Самым смешным было то, что Соквон и сам еще не полностью окупил затраты, связанные с ремонтом и реорганизацией торгового центра и гостиницы. Кроме того, он также владел двумя кинотеатрами, от которых тоже хотел избавиться, но с этими делами все было куда проще – в Сеуле работала сеть кинотеатров, и именно она скупала подходящие варианты. Те, что принадлежали Соквону, находились в хороших районах и имели все необходимое оборудование, включая кухонное для обслуживания мини-кафе. В понедельник Соквон поднял все запросы на торговый центр и гостиницу, а в обед Фредди принес ему основные данные по сети кинотеатров и ее расценкам. Он, конечно, задержался в кабинете Соквона – уселся в кресло для посетителей и закинул ногу на ногу. – Что происходит? Этот вопрос, наверное, уже успел надоесть Фредди, поскольку он слишком часто его задавал в последнее время. Обычно Соквон не спешил отвечать, но на этот раз решил быть честным. – Цукаса в Японии, мне нужны деньги, чтобы вытащить его оттуда. – Кажется, такое уже бывало? Цукаса был в Японии, а ты мечтал вытащить его оттуда. – Сейчас другая ситуация. – Да какая разница? Идут годы, но ничего не меняется. Я-то думал, у вас все наладилось. Соквон вздохнул и отложил папку с документами. – Наладилось. Цукаса там не по своей воле, и его убьют, если ничего не сделать. Фредди как будто даже не удивился. – Мне так и казалось, – сказал он, складывая руки на животе и явно не собираясь уходить. – Цукаса неплохой парень, но он простой – он родился для обычной жизни. Найти работу, завести семью, дожить до пенсии и купить себе домик за городом – вот такая жизнь ему бы подошла. А с тобой у него такой жизни никогда не будет. Он оказался не на своем месте, и теперь происходят непонятные вещи. – Я сейчас слишком устал, чтобы думать об этом, – сказал Соквон. – Тебя сейчас не Цукаса должен волновать, а то, что я продаю все самые дорогие объекты. – Ну, это я уже понял. Честно, я устал бояться, что ты все к чертям разгромишь. Еще когда Цукаса только появился здесь, я уже знал, что этот парень однажды тебя разорит. Даже не так. Ты сам себя разоришь из-за него. Я прямо видел, что ты все потеряешь. – Потому что у меня ничего и нет, – ответил Соквон. – Это все, что сейчас можно продать – это деньги, которые никак мою жизнь не обогащают, если лежат просто так, в виде активов или на банковском счету. Понятно? Они просто есть, и польза, которую я от них получаю, чаще всего сводится к чувству уверенности. – А что обогащает твою жизнь? – спросил Фредди. – Ты знаешь. – Не веди себя как тупица, – посоветовал Фредди. – Я не в том положении, чтобы тебе указывать, но ты должен и сам понять, что продавать все подчистую сейчас нельзя. Оставь хоть что-нибудь. – Я, скорее всего, и не успею продать абсолютно все, – сказал Соквон. – К счастью или к сожалению. Он действительно думал, что не смог бы продать все, даже если бы захотел. Большинство сделок не заключается за неделю, тем более, если речь идет о крупных объектах, таких как торговые центры. Обычно переговоры ведутся примерно две недели, и в это время покупатель постоянно наносит визиты, нанимает экспертов, берет образцы. Все это позволяет продавцу сохранить названную цену, а покупателю убедиться в том, что его не пытаются надуть. За этим следует оформление сделки со всеми пунктами и правами, и на это уходит еще неделя, если юристы работают как положено. В итоге документ подписывают примерно спустя месяц с момента первых переговоров. Такие сделки помогают максимально соблюсти и защитить интересы обеих сторон. У него не было целого месяца, он планировал продать торговый центр и гостиницу до конца недели. А это означало, что он терял до трети их стоимости, поскольку покупатель в этом случае отдавал деньги практически вслепую. * Утром в понедельник Рёхэй позвонил Исиде и назначил встречу. Он даже не сомневался, что тот согласится на первое же названное время, поскольку Исида и Мориномия, очевидно, очень ждали его звонка. Сейчас Рёхэй был единственным, кому было известно о проникновении шпиона и осведомленности Мориномия. Его отец и брат пребывали в блаженном неведении, а Мориномия и Исида страдали от напряженного ожидания. Поэтому, заперев Цукасу в квартире, Рёхэй перешел к делам насущным, о которых размышлял в течение прошедших дней. Назначив встречу в гостинице, где обычно проходили разные переговоры внутри клана, Рёхэй принялся ждать положенного времени, одновременно просматривая трансляцию записей с камер, установленных в квартире Цукасы. Он не возвращался в Сэтагаю и постоянно находился в другой квартире на первом этаже того же дома, в котором сейчас был Цукаса. Камеры свободно передавали сигналы, и он смотрел, как Цукаса ходил по квартире, сидел или читал книги, оставленные на полках. В квартире не было пусто – в ней была мебель и множество других вещей, однако не было самого важного. Не было воды и еды. Совсем. Рёхэй даже сам не знал, чего он хотел, но он определенно рассчитывал на какую-то реакцию. Цукаса выглядел как человек, которого сложно удивить, и до определенного момента Рёхэй сомневался в правдивости такого внешнего вида, но даже сейчас, за закрытыми дверями, Цукаса продолжал просто слоняться по квартире и ничем не заниматься. Это было очень странно, но Рёхэй находил какое-то удовольствие в том, что они оба страдали. Он не понимал, чего ждал от этого заключения – чтобы Цукаса сломался и начал показывать хоть какие-то эмоции или чтобы продолжал вести себя так же, как и сейчас. Наблюдать за Цукасой было поручено двум людям, одним из которых был Кисараги – по крайней мере, этот парень знал с Цукасу лично. Рёхэй рассчитывал на то, что в случае опасной ситуации Кисараги, у которого было какое-то общее человеческое отношение к Цукасе, мог отреагировать быстрее, чем тот, кто с пленником не был знаком. Парни сидели в соседней квартире на этаже Цукасы, и могли очень быстро остановить его, если бы он вздумал выпрыгнуть из окна или сброситься с балкона. Или повеситься на люстре. Рёхэй назначил время до вечера среды – именно так он провел последнюю линию, за которой должен был освободить Цукасу. Если бы Цукаса сломался раньше, тогда Рёхэй, конечно, выпустил бы его. Однако уже сейчас, несмотря на то, что прошло совсем мало времени, представить, что Цукаса стал бы упрашивать или стучать в стену, прося о помощи, было сложно. Ожидая приезда Исиды в номере гостиницы, Рёхэй думал именно об этом. Он нарочно явился почти на час раньше – чтобы не изводить себя и не сидеть перед монитором постоянно. В голову закрадывались смешные мысли о том, что он мог бы уморить себя голодом и жаждой вместе с Цукасой – наблюдая за ним через камеры, Рёхэй и сам забывал о еде и всем прочем. Будь его воля, он сидел бы перед монитором круглосуточно, без сна и отдыха. Исида, конечно, явился не один, и к тому же, на пятнадцать минут раньше. Он был в сопровождении Мориномия, и Рёхэй даже усмехнулся. Эти двое себе не изменяли. Рёхэю было мало известно о том, как складывались их отношения. Его вообще не заботило, чем занимался наследник клана, и насколько опытным был его вакагасира – до тех пор, пока эти двое никак его не задевали, он был готов работать с ними на любых условиях. Впрочем, лет пять назад за самым обычным ужином отец сказал, что, похоже, Рюдзи спит со своим соколом, и тогда Рёхэй даже не удивился. Он не то, чтобы ждал этого, просто для него романтическая связь между Мориномия и Исидой была очевидной – эти двое держались идеально, но в моменты опасности думали в первую очередь друг о друге. Рёхэй считал, что этим Мориномия и проигрывал перед своим отцом и вообще любым главой клана. Во время кризиса будущий оябун должен был думать только о делах клана – иными словами, о себе. У Мориномия Рюдзи были слегка сбиты прицелы, и, возможно, поэтому он не заметил, как под его носом развилась целая сеть предателей. После формального приветствия они расселись вокруг столика, и Рёхэй перешел к делу. Мучить их не было желания, да и вообще хотелось поскорее закончить этот разговор. – Мидзуки Цукаса у меня, – сказал Рёхэй, когда оба его собеседника перестали шевелиться. – Вы, конечно, уже знаете это. Мидзуки не допустил ни единой ошибки, но так сложились обстоятельства. Я держу его у себя, но мой отец еще ни о чем не знает, и поэтому нет никакого движения. Если я расскажу отцу, начнется война. – Что мешает нам убить вас? Если вы не выйдете из этой комнаты, то и господину Маэда ничего сказать не сможете, – просто для формы ответил Рюдзи. Это было до того глупо, что Рёхэй даже улыбнулся. Сейчас его уже совсем не заботили приличия, поскольку он не видел в этих людях угрозы. Они все еще могли убить его, но Рёхэй знал точно, что они не стали бы этого делать даже если бы он повел себя опасно или сказал что-то невежливое. – Если я не выйду отсюда, отец обо всем узнает и без меня, – сказал он, разводя руками. – Вы решили устранить предателей, и это правильно. Любой так поступит. Если бы предателей и лжецов было принято щадить, Мидзуки сейчас ездил бы по Сеулу, а не лежал без воды в моей квартире. Его судьба уже решена, верно? Взгляд Исиды поменялся – он был моложе и хуже владел собой, хотя для своего возраста немало преуспел в маскировке чувств. Рёхэй понимал и его лично – Исида, очевидно, не хотел, чтобы Цукаса умирал. – Это вы нам скажите, – сказал Рюдзи. – Вы убьете его быстро? – Я убью его так, как захочу. Теперь он мой, и я могу сделать с ним абсолютно все, что душе угодно, – ответил Рёхэй. – А еще я пришел сюда, чтобы сказать вам, что отдам семью. Всю свою семью. За это тоже полагается смерть, но я и не хочу жить до старости. Я умру в один день вместе с моей семьей, и все будет по справедливости. – Какая вам выгода отдавать нам семью? – спросил Рюдзи. Это и был главный вопрос. У Рёхэя были условия. Он отлично понимал, что в случае войны его мать должна была умереть вместе с отцом. Ему было известно, как организовывались нападения на дома – женщины шли в расход вместе с супругами, о других вариантах и речи не было. Рёхэй этого не хотел. Его мать никогда не жила так, как ей хотелось, и всегда стояла за своим супругом – почти как Исида стоял за Мориномия Рюдзи. Когда Рёхэй был женат на Рэйне, его мать пыталась защитить ее и нашла этот странный выход – чтобы сохранить брак, но не передать детям физический изъян, им было предложено воспользоваться суррогатным материнством с использованием чужой яйцеклетки. Рёхэй был глуп и молод, и настаивал на своем – он хотел детей от Рэйны, которую действительно любил. Отсутствие пальца делало ее только прекраснее в его глазах – он любил несовершенства, приземлявшие человека и стиравшие все границы между приемлемым и неприемлемым. Нужно было поступить так, как говорила мать – нужно было согласиться на ребенка от другой женщины. Все могло быть иначе. Отец не позволил Рэйне выжить. Это случилось так давно, что теперь Рёхэй даже не мог вспомнить всех деталей, хотя в то время, когда они хоронили Рэйну, он думал, что запомнит все. Он ненавидел отца еще до знакомства с Рэйной – он ненавидел его столько, сколько помнил себя. Для Рёхэя отец всегда был олицетворением образа жизни якудза, и чем сильнее Рёхэй презирал свою жизнь, тем крепче становилась его неприязнь к отцу. Этот человек должен был умереть. Но его жена – женщина, родившая Рёхэя и Дзиро – должна была дожить до старости. Хотя бы остаток своей жизни она должна была провести так, как ей хотелось. Она всегда хотела писать и издаваться, но отец считал это пустой тратой времени. Если бы она не родилась в клане, возможно, стала бы писателем. Поэтому на вопрос о том, с чего он решил предать на смерть своих родных, Рёхэй решил ответить честно. Сейчас ему было практически нечего терять – в его распоряжении оставалось только время длиной в двадцать или уже девятнадцать дней. – Я покажу вам все, что вы не успели выудить через Мидзуки, – сказал он, немного отодвинув прямой ответ на заданный вопрос. – Вам хотелось знать, что за люди поставляют нам оружие, страховку и пропуск в банки? Отлично, вы это узнаете. Я напишу вам список тех, кто привозит наркотики, и даже укажу адреса складов. Все, что вам интересно – все, чем является моя семья. Я отдам вам это взамен на две услуги. Исида явно заинтересовался. Он был нервным и бледным, и выглядел в целом неважно, возможно, именно поэтому сейчас он хуже контролировал себя. Рёхэй смотрел на него и думал, что дело, возможно, было не в юности, а именно в усталости – Исида Хаято походил на больного или страдавшего от бессонницы человека. А может быть, он и не хотел ничего скрывать – все равно Рёхэй раскрыл все карты на столе, причем не только свои. – Первая услуга – моя мать останется жива, и при деньгах. Вы оставите ей все деньги, которые полагаются по завещанию. То есть, вы убьете отца, вскроете сейф с его последней волей и отдадите матери все деньги, которые он ей оставил. Я записывал его завещание, и знаю, что там достаточно, чтобы она могла безбедно жить до ста пятидесяти лет. Рюдзи почти сразу же кивнул, продолжая смотреть ему прямо в глаза. – Хорошо, это будет сделано. – Вторая – китайцы из борделя, которым управляет мой младший брат Дзиро. Вы сохраните им жизни. Мне абсолютно все равно, что с ними произойдет, но я полагаю, что последняя воля Мидзуки будет связана именно с ними. На севере Хонсю строится текстильный промышленный комплекс. Это будущее градообразующее предприятие. На нем не хватает рабочих рук. Я предоставлю вам список китайцев, и вы должны сделать им документы, чтобы они могли работать именно там. Это хорошее место – очень глухое, и никто не соглашается туда переехать. Комплекс огромен, и для каждого сегмента построено свое общежитие, но с заселением проблемы, потому что японцы неохотно оставляют свои дома. Вы должны позаботиться о том, чтобы китайцы поселились там и начали работать. Их никто никогда не будет искать, проблем не возникнет. – Бордель охраняется, верно? Зачищая его, мы не сможем гарантировать, что выживут все китайцы, – сказал Рюдзи. – Это верно. Оставьте тех, кто выживет, – согласился Рёхэй. – Если кто-то умрет во время зачистки – значит, такова судьба. – А что насчет других женщин? – неожиданно спросил Исида. Он тоже смотрел прямо на Рёхэя, что было не очень-то вежливо, но зато интересно и даже приятно. – Их судьбы на совести их мужей и отцов, – сказал Рёхэй. – Я сейчас попросил только за свою мать. Женщины могут выжить, если не отправятся на день рождения моего отца. В этот день мы соберемся в большом комплексе для отдыха недалеко от Эбины. На двадцать восьмое апреля уже забронирован комплекс целиком. Отец считает, что после своего дня рождения сможет начать отделяться, и этот день должен стать чем-то вроде открытия новой эпохи. Даже говорить это вслух было смешно и не очень приятно. Рёхэй не понимал, для чего его отцу понадобилось отделяться – они и без того занимали привилегированное место в клане, хорошо зарабатывали и имели независимые источники дохода. И весь этот пафос с возвращением к истокам с их татуировками, казнями и праздниками в традиционных подгузниках, звучал нелепо – по крайней мере, для Рёхэя. – Комплекс состоит из главного здания и целой группы отелей поменьше. Все они будут заселены. На праздник не приглашены только совсем мелкие ребята, которые вступили недавно. Их вы сможете перебить в казино или борделе, если накроете эти точки в ту же самую ночь, не позволив информации разлететься. Я укажу еще несколько складов, на которых тоже будут дежурить люди. Их также придется убрать. Если вы рискнете потратить достаточно сил, то двадцать восьмого апреля сможете убрать всех присутствующих на дне рождения и подчистить все до корней в борделе, казино и на складах. Рискнете? Рюдзи даже не сомневался – по его взгляду было ясно, что он без сожалений перебьет всех, кто встал на его пути. Заодно устроит публичную казнь на будущее – для тех, у кого могут возникнуть мысли о бунтах или отделении. Ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое апреля будут вспоминать десятилетиями как страшный сон, о ней будут рассказывать в назидание другим. Молодому господину стоит однажды обнажить клыки, чтобы позднее никто не сомневался в их наличии. Рюдзи эта ночь была просто необходима. – Разумеется, – ответил он, и Рёхэй впервые подумал, что в ночь на двадцать девятое должно было умереть столько народу, что от клана Мориномия в целом мало что могло бы остаться. – Название комплекса и детали я пришлю вам позже. Пока что вы поняли мои требования? Я могу надеяться на то, что даже после моей смерти вы не отмените нашу договоренность? Рюдзи положил ладони на свои бедра и склонил голову, почти поклонившись. – Клянусь. Ваша мать останется живой и получит положенную ей долю наследства. И китайские рабочие – те из них, которым удастся выжить – тоже отправятся в указанное вами место. Конечно, проверить, точно ли Рюдзи сдержит свое слово, Рёхэй не мог, но у него отчего-то не возникало сомнений в честности будущего главы клана Мориномия. Общие дела были решены, и Рёхэй решил вернуться в квартиру, чтобы продолжить следить за Цукасой. * Цукаса дошел до того самого состояния, в котором мир как будто временно переставал существовать, а потом появлялся вновь. Весь вторник он вообще мог думать только о воде. Наверное, если бы он оказался один посреди пустыни и искал там воду, то ему было бы проще. Взаперти, когда некуда деться, переносить жажду гораздо сложнее. Во вторник вечером у него поднялась температура, и Цукаса лежал на полу, чтобы остыть, но потом стало слишком холодно, и он поднялся на диван. И в таких мучениях прошла вся ночь – он то сползал на пол, то поднимался на диван. У него была мысль остаться на полу и позволить себе замерзнуть насмерть – он даже не понимал, что все окружающая температура была не настолько низкой, чтобы умереть. Впрочем, с этой мыслью он довольно быстро распрощался, потому что просто физически не мог удержаться на одном месте. Он не спал и продолжал метаться то на полу, то на диване, а когда становилось слишком худо, он подходил к окну и дышал холодным ночным воздухом. В три часа ночи он понял, что холодный воздух как будто бы помогал от жажды, и поэтому устроился перед открытым окном. Его мозг начал отключаться, и временами Цукаса приходил в себя, с удивлением понимая, что как-то дошел до ванной комнаты. Можно было сколько угодно откручивать кран, можно было даже вывинтить трубу – воды не было. Еще в понедельник он решил, что не будет пытаться выжить – то есть, он не собирался пить свою мочу или делать что-нибудь еще вроде ловли росы на полиэтиленовую пленку. Раз его решили убить, следовало умереть. Сейчас не стоило бороться за жизнь, поскольку если бы он сделал лишнее движение, могли пострадать те, кого он любил. Цукаса думал, что Рёхэй очень ловко его поймал – он держал Киоку и Наоко под прицелом, и таким образом дергал за ниточки. Их нельзя было вывезти из Японии. Сам Цукаса не мог сбежать. Никто не мог даже пошевелиться. Осознанная смерть от жажды была мучительной, особенно потому, что умирать категорически не хотелось. Цукаса прикладывал просто огромные усилия, чтобы не вылезти из окна и не попытаться перейти по карнизу к чужой квартире. В понедельник и во вторник до обеда он еще мог бы это сделать. Начиная с вечера вторника, это стало уже невозможным – у него слишком сильно кружилась голова. Как ни странно, утратив физическую возможность спастись, Цукаса почувствовал даже облегчение. Когда не у него не осталось другого выбора, кроме как сидеть и ждать смерти, все мысли разом очистились. Можно было бы злиться на Рёхэя, но Цукаса тратил последние силы на другой вид борьбы – теперь ему хотелось повеситься или выпрыгнуть из окна, чтобы ускорить свою смерть. Он слышал, что некоторые люди могли прожить по десять или даже пятнадцать дней без воды, но в среднем человеку достаточно шести или семи суток. С тех пор, как за Рёхэем закрылась дверь, прошло всего два полных дня. Неужели ему нужно было страдать еще пять? Люди, оказавшиеся в пустыне или посреди моря, страдают от жажды, но зато не тратят силы на внутреннюю борьбу. Они думают: «Я хочу жить». И эта мысль несет их дальше, а когда даже у нее заканчиваются силы, она просто толкает их вперед. Они выживают, отсчитывая секунды до спасения. Цукаса был в другом положении. Он думал: «Я хочу жить, но мне нужно умереть». Эта мысль была слишком сложной – ее не хватало для выживания. Может быть, поэтому, ему так быстро стало плохо. Ему вдруг стало интересно, действительно ли всего через двое суток без воды можно вот так сломаться? Два дня – не так уж и много. Совсем не много. За два дня без воды человек точно не умрет и не повредится рассудком. Но что было с другими людьми – с теми, кто выживал по десять дней без воды? На второй день они, наверняка, чувствовали себя лучше. Возможно, Цукаса был просто слишком слабым. Наверное, это не имело значения – сильным он был или слабым. Конечно, следовало стыдиться того, что он начал страдать и думать о смерти всего через двое суток. Но чем он вообще мог заняться? Если в понедельник он еще мог читать, то во вторник его зрение уже даже не фокусировалось на иероглифах. И вообще, если его заключение было формой смертной казни, тогда скорость наступления смерти вообще теряла всякий смысл. Какая разница, сколько он продержится, если все равно конец уже определен? В среду Цукаса лежал на балконе, потому что больше не мог находиться в квартире. Он даже закрыл дверь в комнату и просто лежал на холодном бетонном полу, глядя вверх и слушая ветер. Внизу жизнь текла, как и положено – ездили машины, временами прорывались сигналы и какие-то возгласы. В квартире было нечем дышать, а на балконе было гораздо легче. Если бы его целью было выживание, то он вынудил бы себя находиться в квартире, чтобы сохранить резервы. Ветер отнимает дополнительную влагу, да и холод не идет на пользу страдающему от жажды человеку. Но Цукаса решил, что чем раньше произойдет полное обезвоживание, тем лучше. К вечеру среды Цукаса подумал, что не вспоминал о Соквоне и детях целую вечность. Он был настолько занят мыслями о смерти, воде и жажде, что вообще больше ни о чем не думал. Вот этого точно следовало стыдиться. Когда он был дома в последний раз – казалось, это было очень-очень давно – у детей с Соквоном уже завязались хорошие отношения. И, наверное, если бы Цукаса исчез из их жизни, это было бы больно, но терпимо. А с юридической точки зрения это было бы вообще прекрасно. У одинокого Соквона было больше шансов на победу. Уж точно больше, чем у Соквона, жившего и спавшего с мужчиной. Так что, Цукасе, можно сказать, еще повезло – перед смертью он успел удостовериться в том, что Соквон нашел решение для проблем, связанных с Чонвоном, заодно увидев, что дети привыкли к своему дядюшке. Все это произошло без его присутствия. Теперь он знал, что эти шкодливые засранцы вполне проживут и без него. Вместе со своим самчоном – не менее шкодливым молодым человеком. Он повернулся набок, закрыл глаза и решил думать о них, пока не заснет. Если у него получится заснуть. Все-таки они неплохо пожили вместе. Почти два года, если не считать месяцев, которые он провел в Японии. Много или мало? * Поговорить с детьми удалось только во вторник за завтраком. Наверное, они на него обиделись – все трое смотрели как-то исподлобья и не разговаривали, а только кивали или отрицательно трясли головой, если он что-то спрашивал. А может быть, они его боялись. Началось все с няни Еын – это было странно, но именно она потребовала, чтобы он съел что-нибудь. Все это время Соквон пил только кофе, и если становилось совсем плохо, заставлял себя выпивать по стакану сладкой воды – просто разводил в ней несколько ложек сахара и вливал в себя эту противную жидкость. Сахар помогал прийти в себя и запускал мозг, который в последнее время работал крайне неохотно. Во вторник няне Еын надоело смотреть на него, и она с громким стуком поставила перед ним тарелку с уже залитыми молоком хлопьями. – Пустую тарелку нужно оставить на рабочей столешнице, – холодно сказала она, прежде чем выйти из кухни. Соквон, разумеется, ее не боялся, но скандалить из-за еды не хотелось, тем более что дети смотрели на него – пусть и исподлобья, но очень внимательно. – Ладно, – вздохнул он, взявшись за ложку. Какое-то время все ели без разговоров и глядя в свои тарелки, но уже через пару минут Соквон решил, что раз уж их оставили наедине, то поговорить было просто необходимо. – Ниисан уехал, – сказал он, отложив ложку. Он не съел и половины, но больше в него точно влезть уже не могло. Дети почти одновременно кивнули. Ну, конечно, они и без него знали, что ниисан уехал. Они узнали об этом даже раньше него. – У него не очень хорошие дела в Японии. Никто из вас не виноват. Арым тоже не виновата – проблемы не потому, что он приехал сюда. Они вообще не касаются его приезда домой. Эти проблемы все равно бы начались. – Что за проблемы? – спросила Арым, смешно поджимая губы. Она делала так каждый раз, когда пыталась притвориться, что ей не хотелось плакать. На самом деле Соквон прекрасно видел, что если подождать еще несколько секунд, она просто разревется. Ему и самому очень хотелось, но разводить сырость именно сейчас было нельзя, поэтому он продолжил, чтобы проскочить через этот момент и не дать ей заплакать. – Есть человек, который хочет, чтобы ниисан жил в его доме, а не в этом. Очень сильный человек. Наверное, Арым больше остальных нуждалась в объяснениях, поэтому уточнила: – Он сильный как папа? – Да, примерно. Может, даже сильнее. – Ты сможешь его победить? Соквон посмотрел на нее, и его словно отбросило в день, когда все только начиналось. В день, когда Цукаса еще не знал, что Мориномия протянули к нему свои руки. Тогда Соквон помогал Арым умываться, и после этого они побеседовали – очень содержательно и долго. «– А сколько людей ты сможешь победить для меня? – Сколько угодно. За тебя, за Рин и Бина, за ниисана – я убью кого угодно». Это было давно, но Арым уже большая, и она могла помнить о том разговоре. – Да, – ответил Соквон, глядя прямо ей в глаза. – Да, но мне нужно время. Поэтому иногда я не буду ужинать с вами или забирать из садика. Теперь мы будем видеться реже. – Хорошо, – кивнула Арым. Даже если младшие не до конца понимали, о чем шла речь, глядя на Арым, они становились спокойнее. Наверняка они ожидали, что она все им объяснит. Соквон не знал, что именно она могла им сказать, но не сомневался, что раз уж Арым доверилась ему, то и младшие могли последовать ее примеру. После этого разговора дела как будто пошли на лад. Утром в среду в его офис приехал Кансок, и поначалу Соквон почувствовал раздражение – у него было полно дел, и беседовать с хёном не хотелось, но отказываться было нельзя. Кансок вообще впервые навестил его в новом офисе – за прошедшие годы он ни разу здесь не показался, таким молчаливым и относительно мирным образом выражая свое отношение к отделению Соквона от родительского бизнеса. Соквон сразу же пригласил его в кабинет, и Кансок появился на пороге через пару секунд. – Слышал, ты продаешь недвижимость и коммерческие точки? – спросил он почти сразу. – Да, – ответил Соквон. Информация была верной, отрицать ее не было смысла. – Что случилось? – Нужны деньги. Кансок вздохнул и расстегнул пиджак, устраиваясь в кресле. – Причину ты мне, конечно же, не скажешь, – предположил он, закидывая ногу на ногу. – Нет. – Это связано с твоим партнером? Соквон вздохнул и посмотрел на него, даже не пытаясь скрыть раздражение. – Я ничего не буду объяснять. Кансок понимающе кивнул. – Ладно. Как хочешь. Я могу купить у тебя и гостиницу, и торговый центр. И кинотеатры, если захочешь. Это нормальная сделка – я дам тебе больше, чем другие покупатели, которые попытаются сбить цены, пользуясь срочностью. Ты же знаешь, они начнут предполагать, что у тебя проблемы с законом, что в стенах гостиницы трещины, что в подвале торгового центра замурованы мертвецы или что-нибудь еще – черт знает, до чего они могут додуматься. Я, как твой брат, знаю, что ты владеешь только чистыми и функциональными объектами, и я дам тебе столько, сколько они действительно стоят. – Мне нужно быстро. – Быстрее меня никто не согласится, – сказал Кансок. – Ты простил мне то, что я сделал, теперь моя очередь поблагодарить тебя за это. Я не рассчитываю на то, что наши отношения восстановятся, но после этой сделки я вправе рассчитывать хотя бы на поверхностное взаимодействие, верно? Наш старший хён ни на что не годен, а мне нужен человек, на которого я смогу оставить дела в случае болезни или личных проблем. Мне нужен тот, кто прикроет спину. – Я и так прикрою, – ответил Соквон. – Но сейчас я принимаю твое предложение с большой благодарностью. Все документы будут готовы к пятнице. Сомневаться не было смысла – Соквон понимал, что Кансок действительно делал ему одолжение, покупая ненужные, по сути, объекты, на обслуживание и переоформление которых требовалось время. При этом Кансок мог позволить себе не торговаться, и Соквон знал, что брат заплатит столько, сколько он скажет. * В двенадцать часов ночи Рёхэй взял с собой Кисараги и открыл дверь квартиры. Он оставил Кисараги у входа и пошел к балкону, зная точно, что Цукаса лежал именно там. Последние сутки Цукаса почти не сходил с балкона, и Рёхэй видел это. Цукаса лежал на холодном полу, но его тело было горячим – Рёхэю показалось, что его щеки алели даже в темноте. Он опустился на корточки рядом с Цукасой и взял его изуродованную руку, переплетая пальцы. – Не знаю, над кем я издевался все эти дни, – сказал он, даже не рассчитывая, что его услышат. Цукаса был без сознания или очень крепко спал. – Но теперь все закончилось. Ты справился. Он подержал горячую и тяжелую руку еще немного, а потом позвал Кисараги, чтобы вынести Цукасу из квартиры и отвезти его в больницу.