Охоты соколиной веселей

Когда Цукаса открыл глаза, за окном было темно. Он немного полежал, а потом опять закрыл глаза. Тусклый электрический свет падал справа, подсвечивая веки красным, и рядом раздавались раздражающие короткие сигналы, из-за которых ему не удалось успокоиться и вернуться ко сну. Пришлось опять разлепить глаза и вздохнуть. Умереть ему не дали. И сколько Рёхэй собирался с ним играть? – Проснулся все-таки, – раздался голос, и затем Цукаса почувствовал, как по его пальцам скользнули чужие пальцы, переплетаясь и крепко сжимая ладонь. – Все же почти получилось, зачем ты меня вытащил? – спросил Цукаса, только сейчас понимая, что на его лице была кислородная маска. Заметить все сразу не было возможности, и мир вырисовывался как-то поэтапно. После маски в его сознании появилась широкая кровать, на которой он и лежал сейчас. Рядом, как раз с правой стороны, в которую он не хотел смотреть из-за раздражавшего света, лежал Рёхэй. Все-таки Цукаса повернулся к нему, почувствовав, что какие-то трубки противно натянулись и прижались к щеке. – Врач сказал, что как только проснешься, маску можно будет снять, – сказал Рёхэй, приподнимаясь на локте и действительно стягивая с него маску. Дышать стало даже легче. Наверное, это было эффектом самовнушения, но Цукаса действительно вдохнул полной грудью только без искусственной подачи кислорода. Показалось, что на лице должны были остаться отметины от резиновых полосок, при помощи которых маска прижималась к щекам. Рёхэй продолжил что-то убирать, снял все мешавшие трубки и отсоединил все это пластиковое переплетение, убрав подальше. Он выглядел почти так же, как в ночь на Хоккайдо, когда рассматривал Цукасу перед сном. Положение было тем же – Цукаса лежал на подушке, а Рёхэй смотрел на него слегка сверху и никуда не собирался. – Не наигрался еще? – спросил Цукаса, как бы повторяя свою мысль. – Я и не играю, – ответил Рёхэй. – Хотел посмотреть, как крепок твой позвоночник. – И как? – Крепкий, – кивнул Рёхэй. – Крепче, чем у всех, кого я знаю. – Ты расскажешь, чем дальше заниматься собираешься? – спросил Цукаса, зажмуриваясь, а потом опять открывая глаза. Почему-то пить не хотелось, и не было сухости в горле. Хотя было бы гораздо нормальнее, если бы он сейчас же попросил воды, но Цукаса подозревал, что в него уже влили внутривенно достаточно жидкости, так что сейчас он почти восстановился. – Дальше… мы с тобой доживем до двадцать восьмого. Отправимся вместе к отцу на его день рождения. Я его поздравлю. А потом преподнесу подарок. В одиннадцать часов вечера в зал войдут люди Мориномия, и всех перестреляют. В это время мы с тобой будем в другой комнате, и там-то нам и предстоит умереть. В одну ночь семья Маэда и все, кто имел с ней дело, умрут. Получится красиво и красочно, как в каком-нибудь пинку эйга, но без девушек. – Уверен, что хочешь этого? Я знаю, что твоя семья и так обречена, но есть разница между их смертью от руки Мориномия и истреблением с твоего разрешения. – Странно слышать этот вопрос от человека, который пришел, чтобы убить нас, – улыбнулся Рёхэй, убирая волосы со лба Цукасы и наклоняясь чуть ниже. Цукаса поджал губы и даже прикусил их изнутри, а потом ответил: – Странно лежать рядом с человеком, зная, что он оставил тебя умирать без воды. Рёхэй кивнул и тихонько рассмеялся, прежде чем усесться на кровати и выпрямиться. Он был в обычной рубашке и брюках, и выглядел так, словно только что пришел или наоборот, куда-то собирался. – Ладно, твоя взяла, Цукаса-кун. Тем более, я ждал этого разговора. Ждал и надеялся, что он состоится позже, но тебе уже нечего терять, и ты решил не осторожничать. Хотя, нет, судя по тому, как ты запечатал свои губы, едва я к тебе наклонился, еще есть на свете вещи, которых ты боишься. Цукаса тоже уселся, расправляя плечи и ощущая, как по телу побежала кровь. Это было очень приятное чувство, и думать о другом совсем не хотелось. Сам он был одет в просторную футболку и спортивные штаны, так что уже догадался, что это помещение не было больничным. Скорее всего, они были в одной из комнат в доме Рёхэя. Он провел рукой по волосам на затылке, приглаживая их, чтобы привести себя в нормальный вид на случай, если Рёхэй соберется говорить о серьезном. Во всяком случае, был шанс, что Рёхэй все-таки ответит на вопрос, и это было хорошо. – В гневе я многое говорил своему брату, – начал Рёхэй, рассматривая его как в первый раз. Внимательный и цепкий взгляд почти осязаемо скользил по лицу Цукасы, спускался к шее и обводил грудь и плечи. – Но никогда не говорил, что сожалею о его спасении. Получается, что я никогда не говорил ему правды. Но с тех пор, как он повзрослел, нет ни дня, чтобы я не жалел о том, что вытащил его из воды. Это мучает меня. Я не дал ему умереть, и поступил, наверное, правильно, но какой смысл в его жизни? Дзиро не станет никем. При наших деньгах он мог бы хотя бы попытаться сделать из себя кого-то – научиться хотя бы чему-то. Но Дзиро просто живет, как велит отец и растет как верный пес. Просто верный, без своей воли, без своего мнения. Это не жизнь. Дзиро дышит, ест, испражняется, занимается сексом, но не живет. Он как маленькая модель всего мира якудза. Здесь каждый по отдельности похож на Дзиро, и все они в целом, если представить их единым организмом, все равно остаются его копией. Нет в них смысла. Так что и жить им незачем. Цукаса усмехнулся. Он тоже часто думал об этом, пока сидел рядом с Шу или проходил через зал, в котором сидели ребята Дзиро в подвале. Всякий раз, видя эту шпану, Цукаса задавался вопросом, для чего эти люди вообще живут, и что ценного в их существовании. Сидеть и играть в маджонг, ожидая, пока хозяин даст отмашку, и можно будет убить еще кого-нибудь, как это было с Мио? – Ты когда-нибудь спрашивал у родителей, зачем они тебя родили? – обратился к нему Рёхэй. – Это очень простой вопрос. У каждого действия должна быть причина. Чем серьезнее действие, тем весомее становится причина. Но у самого серьезного действия – у рождения детей – почему-то чаще всего нет причины. Родили, потому что не надели презерватив? Потому что нужно, чтобы кто-то в старости подал стакан воды? Чтобы… чтобы кто-то принял в свои руки бизнес? Убого звучит, не находишь? Цукаса никогда не спрашивал, зачем его родили, но он никогда и не сомневался в том, что был любимым и имел свободу выбора. С его точки зрения этого было достаточно, чтобы понять, что его родили из любви и продолжали воспитывать и растить, чтобы он просто был счастливым. Он понимал это с детства, и даже сейчас, когда его мать сама справлялась со старым кафе и двухэтажным домом, он понимал, что она мирилась с одиночеством, только потому, что ее сын был счастлив где-то в другой стране. Она родила его не для того, чтобы он скрасил ее старость, иначе она не отпустила бы его в Корею. Киока хотела, чтобы ее сын был счастливым, и когда она увидела его таким, то все ее сомнения рассеялись. До некоторых пор Цукаса наивно полагал, что всех детей рожают точно так же. Но уже в средней школе он понял, что был, скорее всего, представителем меньшинства, а подавляющее большинство составляли дети, которым родители вряд ли могли бы ответить на простой вопрос, который теперь интересовал Рёхэя. Любой ответ, который такие родители могли дать своим детям, звучал бы действительно убого. Родили, чтобы ты тешил нашу гордость. Родили, потому что пришло время. Родили, чтобы доказать другим, что мы взрослые. Потому что поженились, и все ждали от нас этого. Потому что нужен наследник, который передаст фамилию дальше по поколениям. Потому что… – Никто в нашей семье не знает, зачем родился. Вернее, точного знания нет ни у кого, но каждый предполагает, и эти предположения никому не нравятся, – продолжил Рёхэй. – Казалось бы – чего проще? Измени свою жизнь, ты же не обязан жить ради желаний твоих родителей. Какой вообще смысл в том, чтобы знать, зачем тебя рожали? Живи и не задавай вопросов, отвечай за себя сам. Но только в клане так не получится. С малых лет нас растят за дверями залов, в которых сидят наши отцы – ведут переговоры, принимают гостей, назначают казни или проводят ритуалы священной чаши. С самых малых лет мы знаем столько, что никто никогда нас не отпустит. Выход из клана всего один – в крематорий. Дерьмовая жизнь, скажу я тебе. Цукаса кивнул. Отсутствие выбора было и в жизни Соквона, но там все решилось как-то спонтанно и сравнительно быстро. У Рёхэя, бывшего частью чего-то старого и сильного, выбора не было совсем. – Клан такой старый, что легче какой-то музей разрушить, чем положить ему конец. Он как древний дракон – ему подбрасывают младенцев, он их пожирает, увеличивается и крепнет. Я думаю, что Мориномия Рюдзи сможет не убить дракона, а превратить его во что-то другое. Он идиот, но не бесполезный – со временем он наживет опыт и все, что ему потребуется. В нем есть жесткость, и он выбрал совершенно другой путь взросления. Мне по душе то, что он ведет клан в сторону от мафии. Под его рукой клан Мориномия перестанет быть кланом, а превратится в корпоративный бренд. Закончатся казни, поставки наркотиков, убийства в борделях. Он станет преступником, работающим без крови – начнет красть на другом уровне. Это хорошо, я хотел бы, чтобы он дал такую свободу тем, кто согласился остаться с ним. Тебе ведь известны его планы? Цукаса покачал головой. Он знал, что Мориномия запретил татуировки и отрезания пальцев, что в дальнейших планах был переход к крупному бизнесу, но его не слишком-то интересовали эти внутриклановые дела. Цукаса хотел только справиться со своей работой и сделать так, чтобы от него отстали. – Нидаймэ даст клану свободу – все они перестанут быть преступниками и заживут в законе. Научатся обходить налоги и превратятся в пешек, играющих на рынке. Это очень хорошо. Их дети смогут начать поступать в университеты и работать по призванию, они перестанут носить на своих плечах тайны чужих сделок. Понадобится два или три поколения, но нидаймэ еще молодой, так что сможет справиться, если Исида будет рядом с ним. Исида мне нравится – смышленый мальчик. Далеко пойдет, если научится управлять своим мужем. Как думаешь? Ты видел его вблизи и можешь судить. – Я не знаю, – честно ответил Цукаса. – Мне непонятно, каким образом ты измеряешь людей, но в целом с Исидой приятно общаться, если речь не заходит об убийствах. Рёхэй засмеялся. – Исида хороший парень. Ему бы еще лет десять, и нидаймэ будет очень легко лежать в его руке. Как Ю Соквон лежит в твоей. Потому что любит, верно? – Не хочу о нем говорить с тобой, – сказал Цукаса, чтобы пресечь любые недопонимания в будущем. – Не хочу и не собираюсь этого делать. – Ладно, это мне тоже придется принять, – кивнул Рёхэй. – Меня беспокоит Ю Соквон, но если ты не хочешь со мной о нем говорить, то оставлю свои мысли при себе. Во всяком случае, мы сейчас с тобой о другом говорим. О том, почему моя семья жить не может и не должна. Я никогда не собирался наследовать Маэда – ни как ветвь клана, ни как отделившийся клан. Я хотел только прожить свою жизнь, как получится – делать то, что умею и двигаться к смерти. Умереть, не оставив наследника. Оставить все на Дзиро, и тот сам бы развалил отцовский труд. Это стало бы прекрасной местью – старик никогда бы об этом не узнал, но мне было приятно думать, что после его похорон клан прожил бы не дольше двадцати лет. Цукаса представил ход мыслей Рёхэя, и подумал, что смысл в его словах, конечно, присутствовал. Это было довольно изощренной местью – разрушить труд отца семьи Маэда, пустив псу под хвост весь клан, который так усердно строится сейчас. Сделать все правильно с формальной точки зрения – не жениться во второй раз и не завести детей, и передать дела младшему брату. В таком порядке наследования все было отлично и правильно, но вот только даже Цукаса, которого не очень интересовали мафиозные дела, понимал, что Дзиро не мог ничем управлять. – А я тебе зачем понадобился? – спросил Цукаса. – Я хотел провести с тобой столько лет, сколько смогу, а потом отдать тебе свои деньги. – С чего ты взял, что твоя семья позволила бы мне их унаследовать? Рёхэй взял его за руку, крепко сжал, а потом сразу же отпустил, словно не желая сейчас накалять обстановку. – Мои деньги делятся на те, о которых знает семья, и те, о которых она не знает. Я бы отдал тебе безопасную часть, зная, что ты распорядился бы ею во благо. Я увидел в тебе человека, которого ни с кем нельзя сравнивать – того, кто может понять меня и может оценить все то, что ценю я. Того, кто многое пережил и не очерствел. Поэтому я захотел тебя, и хочу сейчас. То, что я почувствовал к тебе – это не то, что было в жене или к тем, кого я любил до тебя. Совсем другие чувства и мысли. Не защищать, а быть с тобой – разделить с тобой все, создать что-то хорошее. Я знаю, что это могло бы получиться, потому что ты можешь вместить, приумножить и сделать лучше все то, что мне хотелось бы оставить в этом мире. Но ты отдал себя другому человеку. – И ты не можешь мне этого простить? – Да. Ты полюбил Ю Соквона, человека, у которого ничего нет, и ты сейчас прекрасно понимаешь, что я не о деньгах говорю. – Ты совсем его не знаешь. С его точки зрения ты тоже ничего особого собой не представляешь, – ответил Цукаса. – Конечно. На его взгляд я, наверное, просто человек, который решил отнять у него все. Для меня он тоже такой человек. Очень хотелось спросить, чего именно ждал Рёхэй. Что было в его понимании тем хорошим, что Цукаса должен был вместить и приумножить? Цукаса боялся спрашивать об этом, потому что сейчас было уже слишком поздно, а любые вопросы могли дать ложные надежды или вселить сожаления. Знать, конечно, хотелось, но в неведении тоже можно было прожить. – В самом начале я очень разозлился, когда узнал, что ты пришел убить нас, – сказал Рёхэй. – А потом я понял, что и в этом тоже судьба – ты пришел сделать то, о чем я и сам мечтал. Ты пришел, чтобы исполнить дело моей жизни. Убить все это и избавиться от остатков. – Это не было моим желанием, я вообще здесь ничего не хотел. Мне было абсолютно все равно, что происходит в клане Мориномия, пока они не пригрозили убить мою семью, если я не соглашусь сотрудничать, – прямо выложил Цукаса. – Нет никаких случайностей в том, что ты оказался здесь, – уверенно сказал Рёхэй. – Мы должны были встретиться, и я должен связать с тобой свою жизнь – умереть от твоей руки или на твоих руках, но хотя бы в смерти быть с тем, с кем хочу. Может быть, моя жизнь сложилась так, чтобы мы встретились? Даже наши тела совпадают – у тебя чистой от шрамов осталась только спина, а у меня только грудь. Соединить наши части, и выйдет один совершенно здоровый, а другой полностью израненный человек. Разве не поразительно? Ответить было нечего – Цукаса был слишком занят тем, что мысли Рёхэя совпали с его собственными, появившимися, опять же, в ту ночь на Хоккайдо. Что-то слишком часто он к ней возвращался. Но все остальное – вся эта уверенность в судьбе – все это казалось таким непонятным и неразумным. – Я не верю в судьбу, – сказал Цукаса. – Точнее, я ее не отрицаю, но и не могу сказать, что верю в нее. – Я в судьбу тоже до некоторых пор не верил, – улыбнулся Рёхэй. – Чтобы отдать кому-то то, чем ты дорожишь, тебе нужен не я, а человек, уже имеющий твои взгляды, – после секундного колебания сказал Цукаса. – Я не могу стать тем, кем ты хочешь меня видеть. – Тебе и не нужно. – Я имею в виду, что ты можешь видеть во мне то, чего нет, а кроить из меня что-то новое я не позволю, – объяснил Цукаса. Ему и вправду показалась очень неприятной мысль, что Рёхэй хотел будто бы вложить в него что-то свое. А что если у Цукасы были другие планы? Рёхэй ненавидел отсутствие выбора в жизни людей клана, но сам собирался сделать практически то же самое. – А я и не собирался ничего кроить. Я хотел узнать то, чем ты наполнен и тоже измениться. Не сделать тебя своим слугой, а стать твоим человеком, на которого и ты станешь влиять. Мне хочется соединить нас и сделать из того, что получится, двух новых людей – равноценных и одинаково сильных. Это очень привлекательная идея, особенно когда человек для тебя особенный. Я знаю, что могу отдать тебе ценное, и ты можешь поделиться со мной. Ты выдержал боль и унижение, когда на тебе оставили шрамы, ты сможешь и все остальное. Только увидев их, я понял, что ты – мой человек. Мой. – Что у вас за желание сделать кого-то своим? – вздохнул Цукаса. – У большинства людей есть такое желание. Оно странное. Человек может быть только своим собственным. И он может находиться рядом с другим, только потому, что сам его выбрал. Когда двое выбрали друг друга взаимно, это большая удача. – Ты считаешь, что ни при каких условиях не выбрал бы меня? – улыбаясь, спросил Рёхэй. – Ты так уверенно об этом говоришь. Мне даже интересно, что ты видишь в Ю Соквоне. Если бы до этого Цукаса не сказал, что не собирался обсуждать Соквона с Рёхэем, он бы ответил: «То, чего нет и не было у меня». Соквон был открытым, искренним и бесстрашным. Он открывался так, как никакой человек в здравом уме никогда бы не открылся другому – он буквально выставил себя раздетым, с раскинутыми в стороны руками, отдав себя на растерзание Цукасе. Возможно, он сделал это по молодости и незнанию, но даже в его возрасте Цукаса слишком сильно себя любил и ценил, чтобы показывать свою беззащитность. Соквон был похож на развернувшегося ежа – он мог бы выставить иглы, но не сделал этого. Цукаса сам осознанно кололся, потому что подходил не с той стороны, но едва он позволил себе быть настолько смелым и подойти к теплому телу, а не колючей шерсти, все изменилось. Соквон не просто раскрылся – он ждал. И дождался. Этой смелости Цукаса больше ни в ком не видел. И это было первым, что он заметил в Соквоне, пока на него не обрушилось все остальное. Так что сейчас он даже плохо представлял, как между ними могло происходить столько всего ужасного и болезненного, когда всегда можно было быть вместе. Хотя… Цукаса посмотрел на Рёхэя, и подумал, что тот был почти таким же. Возможно, смелость Рёхэя была даже более впечатляющей, потому что за его плечами были прожитые годы и неприятный жизненный опыт. Но Рёхэй раскрывался перед ним, хоть и делал это практически на пороге смерти. И все равно он не был таким, как Соквон. Соквон был единственным. * Перечисление денег состоялось уже в пятницу, и Соквон попросил Кансока только об одном – о сделке не должны были узнать посторонние лица. В мае можно было раскрыть детали и даже поделиться планами на реализацию недвижимости с какими-нибудь бизнес-изданиями, но не сейчас – в апреле следовало держать язык за зубами и не дергаться. Лишняя огласка была ни к чему. Он все время пытался встретиться с Мориномия, но тот отказывался под разными предлогами, и в конце концов, Соквон решил поехать в Японию, чтобы не оставлять этому мерзавцу и шанса. Он собирался провести в Токио несколько дней, а потом вернуться в Корею, поскольку оставлять детей надолго было опасно. Параллельно пришлось разговаривать с доктором Сон и просить ее помощи. Она согласилась взять на себя некоторые связанные с детьми обязанности, пока его не было в стране, и в случае возникновения вопросов со стороны Чонвона она могла ответить, что ее присутствие было приемлемым. Все-таки Чонвон и сам когда-то привозил к ней детей – когда они не разговаривали и создавали проблемы. К тому же, ей Чонвон доверял даже свою жену, так что о детях в этом случае вообще можно было не беспокоиться. На чуть более отдаленное будущее у Соквона был другой план – он знал, что ближе к концу месяца ему придется отправиться в Японию на долгое время, чтобы заняться подготовкой и проработкой, и он заранее решил, что отвезет детей на Хоккайдо. Туда, где Чонвон точно не смог бы их достать. Он уже выяснил, что юридическая дееспособность Даён все еще была в силе, и поэтому уже в пятницу утром попросил ее подписать разрешение на выезд детей за границу. Если на прошлые каникулы они отправились с разрешения Чонвона, то теперь на это рассчитывать уже не приходилось, так что не оставалось ничего другого, кроме как сделать это через Даён – подписи одного из родителей тоже было достаточно, учитывая, что дети отправлялись за границу в компании родного дядюшки. Его уже не интересовало, что могло произойти с Даён из-за этого разрешения – Соквону приходилось обдумывать так много всего, что он перестал беспокоиться о других. Голова работала круглосуточно, и чтобы хоть немного поспать приходилось пить снотворное. Он с трудом заставлял себя заниматься работой и большую часть дел повесил на Фредди, который молча, но с ощутимым недовольством тянул лямку. В субботу Соквон действительно улетел в Японию, предварительно сообщив об этом Мориномия. Нужно было дать понять, что он больше не собирался терпеть отказы от встреч и прочие увиливания – ему нужно было знать, где жил Маэда Рёхэй, и где все это время находился Цукаса. Можно было бы и раньше уехать, но тогда Соквон не располагал бы нужной суммой денег. Собранных в фонде средств казалось мало, поскольку Соквон подсчитал, сколько могли стоить услуги профессионалов, а также полное вооружение, транспорт и взятки для полиции. Для финансирования в одиночку он пока что был слишком слабым. Так было вплоть до пятницы, но как только Кансок перечислил деньги, все встало на свои места. Он постоянно корил себя за безответственность. Нужно было думать раньше – нужно было сразу же все продать и ждать, когда случится неизбежное. Как он мог надеяться на то, что Цукаса уцелеет и не попадется? Конечно, Соквон верил способностям любимого человека, но Цукаса постоянно находился в окружении очень опасных людей, которых более всего занимала собственная безопасность. Проходили дни, и за это время Цукаса сто раз мог оказаться мертвым. Он приземлился в Токио, и уже покидал аэропорт, когда ему позвонил Исида и назначил встречу на одиннадцать вечера. Соквон поблагодарил его и бросил телефон на сидение рядом с собой. Чертовы якудзы соизволили встретиться с ним только сейчас, когда он был уже в Японии. * В пятницу, на следующее утро после того, как Цукаса пришел в себя, Рёхэй отправился к Мориномия, взяв с собой все необходимые вещи. Он подготовился заранее, но в целом ему хотелось отдать все эти «артефакты», как он их мысленно называл, на следующей неделе. После разговора с Цукасой он решил, что тянуть было незачем. Очень хотелось посмотреть, из чего был слеплен Ю Соквон. Что это был за человек? Что такого Цукаса видел в нем? Рёхэй решил проверить Ю Соквона на прочность и заодно посмотреть, чего вообще нужно было от жизни Мидзуки Цукасе. Какого человека он хотел видеть рядом с собой? Когда он отдал Мориномия урну и одежду со следами крови, Исида сразу же спросил, действительно ли в урне прах Мидзуки Цукасы или все это просто подделка. Рёхэй ничего не ответил, поскольку не считал нужным объяснять это, тем более Исиде или Мориномия. Этих двоих судьба Цукасы уже точно не должна была интересовать – они отдали его взамен на быстрое и безболезненное удаление опухоли, так что теперь его безопасность их совсем не касалась. – Можете отправить это его матери или оставить у себя, – сказал он, нарочно не упомянув Ю Соквона. – Этот человек выполнил свой долг, и теперь все его дела завершены. Ваши обязательства перед ним – я имею в виду китайцев и их переселение на север Хонсю – все еще остаются в силе. Мориномия согласился и принял урну и одежду, аккуратно сложив их рядом с собой. Он обращался с прахом так, словно останки принадлежали его родственнику, и Рёхэй подумал, что хотя бы какая-то доля уважения к Цукасе уже была хорошим свидетельством. Рюдзи, конечно, был не лучшим человеком, но, по крайней мере, он знал, как должен относиться к тем, кому обязан. Больше никаких вопросов ему не задавали, и Рёхэй перешел к другим делам – объяснил, где и как именно будут размещены гости на дне рождения, указал парковочные места и точки скопления охраны. Он даже сказал, с каких ворот будет проще всего зайти, и какие объекты следует вывести из строя первыми. Параллельно он указал адреса, которых Мориномия еще не знал – в ту же ночь атаковать должны были не только место проведения праздника, бордель и казино, но также некоторые частные дома, в которых оставались люди, причастные к клану. – А есть люди, присоединившиеся к Маэда уже после принятия решения об отделении? – спросил Мориномия, когда Рёхэй закончил с объяснениями. – Есть. Хочешь их оставить? Мориномия кивнул: – Я могу их оставить, поскольку они фактически никого не предавали. Они пришли к вам, не зная, что вы часть другого клана, верно? – Такой человек только один, – ответил Рёхэй. – Его фамилия Кисараги – это мой личный водитель. – Могу я оставить его в живых? – спросил Мориномия. – Конечно. Можешь отпустить его после того, как убьешь всех. Можешь завербовать, если получится. Кисараги сложный парень, и, кажется, уже не рад, что присоединился к нам. Он слабо представлял, что значит жизнь в клане. Если он не захочет присоединиться, ты не должен на него давить. – Если не присоединится, то станет угрозой. – Это всего лишь водитель, – сказал Рёхэй. – Поступи, как считаешь нужным. Рёхэй знал, что на зачистку Мориномия потратит почти все свои силы, и ему было даже интересно, чем могла бы закончиться вся эта операция. Возможно, от клана действительно могло остаться всего сто или двести человек. Это было бы весело, но Рёхэй знал, что уже не мог рассчитывать на точную информацию. Когда рассеется дым, он будет уже мертв. * Суббота до полуночи – настоящий ад в Синдзюку, где жизнь течет по офисным часам. Радостные и оживленные из-за выходных люди заполнили улицы и дороги, затрудняя движение, но Сынмин справлялся неплохо – он ехал осторожно и уверенно. Соквон смотрел на сидевшего за рулем Сынмина и думал, что этот парень теперь ориентировался в Токио как в своем доме – наверняка они с Цукасой немало поколесили по этой части города. Именно Сынмин сказал ему, что Цукаса вряд ли убит, и время на его спасение еще есть. Он видел Маэда Рёхэя вблизи, и точно знал, что тот слишком дорожил Цукасой. «Убить можно в припадке ревности или страсти, и хотя господин Маэда действительно ревнивый и страстный, всплесков у него не бывает. Ни разу не видел, чтобы он даже близко подошел к черте срыва. Он очень хорошо владеет собой». Это успокаивало. Однако прошло слишком много дней, и Соквон переживал – он не без оснований боялся, что пока он метался по Сеулу и устанавливал связи с профессиональными убийцами в Японии, с Цукасой случилось все самое ужасное. Он несколько раз останавливал себя от звонка Маэда Рёхэю, номер которого раздобыл через Котаро – ему очень хотелось позвонить и потребовать, чтобы Цукасу вернули, предложить выкуп или сделать что-нибудь еще. Однако Маэда Рёхэй ничего не хотел – он получил Цукасу, и не трогал Соквона, он даже не пытался как-то позлорадствовать. Этот ублюдок делал вид, что Соквона вообще не существовало. Как будто Цукаса был сам по себе, и его жизнь больше не была с кем-то связана. Хорошо бы поступить как в каком-нибудь фильме – в одиночку вломиться в клан, застрелить парочку для острастки и заявить о своих намерениях, обеспечив безопасность для заложника. Но Соквон понимал, что в настоящих преступных кругах так дела не делались. Вся эта показуха с киллерами, угрозами и подкупами здесь не работала. Обычно работали через предложения – кто-то забирал человека, у этого кого-то обязательно были условия. Отдать какой-то строительный объект, уступить тендер, отказаться от каких-то прав… но Маэда ничего не хотел. Он был как ледяной шар, за который нельзя схватиться. Все, чего хотелось Соквону – чтобы Цукаса дождался. Чтобы он дожил до встречи. Он думал об этом постоянно, и эта мысль не угасала, даже когда он в основном думал о детях, документах, договорах и поисках новых связей. Желание, чтобы Цукаса выжил и дождался его, тлело в груди постоянно, и поэтому, когда Мориномия без слов поставил перед ним резной ящик с урной и одеждой, Соквон почувствовал себя так, словно его разорвали. Ему даже не было больно – сработало простое отрицание. – Я сожалею, – поклонился Мориномия, оставив перед ним то, что осталось от… Нет. Нет, этого не могло быть. Никогда и ни при каких обстоятельствах этого не могло случиться. Но как же не могло? Соквон сжал кулаки, думая, что сам позволил этому случиться – прошла ровно неделя с тех пор, как Цукаса уехал и оказался в руках Маэда Рёхэя. Соквон даже не двигался и какое-то время смотрел на крышку урны, ничего не видя и не понимая. Мозг отказывался работать – Соквон лишился слуха, зрения и способности воспринимать время. Постепенно даже крышка урны растворилась, и он перестал понимать, где он был, и что происходило. Наверное, он провел в этом состоянии слишком долгое время, поскольку пришел в себя от прикосновения – Сынмин осторожно положил кончики пальцев на его локоть, и Соквон, вздрогнув, кивнул. Он все еще ничего не видел, и не знал, где сидел – на полу или в кресле. Может быть, он вообще все это время катался по полу и выдирал волосы. Постепенно восстановился слух, за ним пришло и зрение. Соквон несколько раз вдохнул и выдохнул, и когда его глаза открылись окончательно, он понял, что не двигался – перед ним все еще была та же самая крышка урны, рядом с которой покоилась аккуратно сложенная одежда. Одежда, в которой Цукаса уехал из дома. – Прошу прощения, – хрипло извинился он, показывая, что уже пришел в себя. – Вы не должны извиняться, – сказал Исида. – Если вам неприятно, мы можем уйти. Вместо ответа Соквон открыл крышку урны и отложил ее на стол, а затем вообще вынул урну и взял на колени. Не ожидавшие такого поворота Мориномия и Исида, ничего не сказали и затаились на своих местах. Соквон покачал урну в руках, глядя на пересыпавшийся от стенки к стенке прах и стараясь увидеть внутри кусочки костей. – Где его кости? – спросил он все еще не до конца восстановившимся голосом. – Хотя бы одна кость? Хоть осколок? – Я не знаю, – ответил Мориномия. – Нам доставили урну, и мы не проверяли содержимое. – Что – даже не открывали? А если бы здесь был кукурузный крахмал? – Мы открывали крышку, но не рассматривали прах и не просеивали его, – сказал Мориномия. – А нужно было, – продолжая рассматривать содержимое урны, сказал Соквон. – Это очень похоже на человеческий прах, и, скорее всего, он и есть. Но если нет костей, то и думать не о чем. Нет костей – невозможно сделать анализ. Я не верю, что это он. Вам подсунули фальшивку. Возникло желание высыпать все содержимое и проверить его руками, чтобы удостовериться в том, что внутри не было ни кусочка кости, но Соквон, конечно, не сделал этого. Это было бы слишком даже для него. – На одежде есть следы крови, можно проверить их, – сказал Исида. Соквон вернул урну в ящик и накрыл крышкой, а затем взялся за одежду. На воротнике действительно была кровь, которая как будто растеклась дальше. Будто перерезали горло. Она текла бы точно так же, если бы Цукасе… Он сжал рубашку в руках и скомкал ее на своих коленях. Чего он ожидал? Он провозился целую неделю, потратил время впустую. За неделю Маэда наигрался с Цукасой, а затем убил. – Я хочу убить его, – сказал он, сжимая ткань рубашки так, что побелели пальцы. – И я сделаю это. Я, а не вы. Если у Мориномия и были возражения, он не решился их озвучить, пока Соквон был в таком состоянии. Встреча закончилась очень быстро, и Соквон сразу же уехал, взяв с собой вещи и сказав Сынмину вернуться в гостиницу без него. Сынмин предусмотрительно забрал урну, но не смог отнять одежду – Соквон не согласился отдать ее даже после долгих уговоров. Эта одежда точно принадлежала Цукасе, и кровь, скорее всего, тоже. Маэда не стал бы рисковать и отправлять одежду с чужой кровью, зная, как легко проверить ее на подлинность. И количество крови было просто ужасным – весь воротник и левая передняя часть рубашки были насквозь пропитаны кровью. Она была и на рукавах, словно человек пытался зажать рану двумя ладонями – манжеты были окрашены красным, и кровь стелилась до локтей. Соквон держал эти вещи в руках, пока шел по ночному Токио и петлял по освещенным улицам. Он дошел пешком до самой Акихабары, где остановился на одном из перекрестков и долго стоял, глядя на девочку в школьной форме, раздававшую приглашения на какой-то праздник. К вечеру становилось холоднее, и Соквон смотрел на ее красные коленки и думал, чем вызвана эта краснота. Холодом или чем-то другим? Школьницы в Акихабаре подрабатывают на улицах под видом раздачи листовок, но если попросить их прогуляться с тобой до конца улицы, подойдет сутенер и назовет цену. За «потрогать грудь» попросят немного сверху. За все остальное, конечно больше. Коленки могли покраснеть и от натирания. И школьная форма самая настоящая, ее собственная. В Акихабаре работают только настоящие школьницы. Это в Кабукичо под школьной формой скрываются миниатюрные взрослые девушки, а здесь… только настоящие маленькие девочки «на подработке». Если бы Цукаса увидел ее, то, наверное, сразу же вспомнил бы о Наоко. Соквон о Пёнхи в таких случаях не вспоминал, наверное, потому что с ней никогда не происходило то, что случилось с Нао. Он подошел к девочке и спросил, сколько будет стоить поехать в мотель. Сразу же вышел худосочный мужчина лет сорока и сказал, что руками девочку трогать нельзя. Соквон повторил свой вопрос, только теперь обратившись к нему, и ему сказали, что за десять тысяч иен можно пройти до конца улицы, а если заплатить еще немного, то хватит времени на то, чтобы постоять в переулке. – Нет, мне не нужен переулок, я хочу в мотель. Не люблю трахаться на улице, – сказал Соквон, рассматривая мужчину. Можно было бы врезать ему. Это было бы больно, но на подмогу прибежали бы десять таких же – у них ведь круговая порука, как иначе. Человек из Кореи напал на японца… скандал-скандал. Нет, можно сделать ему больнее. Отнять у него красивую школьницу. Судя по внешнему виду, девочка была популярной… пока еще, пока ее лицо не стало потасканным и усталым. Найти такую японскую школьницу непросто. Этот сутенеришка работает в одиночку, для него такой товар – большая редкость. Соквон осмотрел мужчину с головы до ног и отдал ему пятьдесят тысяч иен, сказав, что берет ее на целую ночь. – Как тебя зовут? – сворачивая одежду так, чтобы не было видно крови, спросил Соквон. Кровь, впрочем, пряталась тяжело, и девочка успела заметить пятна. Конечно, испугалась. Кто бы не испугался, если бы был пятнадцатилетней школьницей наедине с каким-то молодым человеком, желавшим отвезти ее в мотель, да еще и с окровавленной одеждой? – Рэйна, – ответила девочка. – Красивое имя. Не бойся, Рэйна. Я к тебе и пальцем не прикоснусь. Он привез ее в первый попавшийся мотель на такси, взял комнату, заплатив двойную плату за то, что администратор просто закрыл глаза на присутствие ребенка, а потом поднялся в номер и открыл перед ней дверь. Девочка, хоть и боялась, все равно вошла и остановилась почти сразу за порогом. Пришлось даже подтолкнуть ее. Вот что чувствовал Цукаса, когда остался наедине с Шу в первый вечер? И потом, наверное, тоже. Она боится и ей никак не доказать, что все будет хорошо. Дурочка. Зачем пришла своими ногами? Соквон ни разу не взял ее за руку, она шла сама. Только из страха обидеть клиента? Какой бред. – Сколько тебе лет, Рэйна? – спросил он, усаживаясь на кровать и прижимая одежду к животу. – Пятнадцать. Угадал. Угадал, надо же. – Давно работаешь? – Год. Пиздец. – Как попала в Акихабару? Девочка уселась на другой край кровати, опустила голову и ответила. – Во второй год средней школы. Я живу на Окинаве, это очень далеко. Мама отправила меня сюда учиться в столичной школе, чтобы потом можно было поступить в университет. – А в университете ты тоже будешь работать вот так? – продолжил расспрашивать Соквон. – Если даже сохранишь школьную форму, то придется… эх, придется все равно перебраться в Кабукичо. Там порядки свободнее, клиенты пострашнее. К концу университета станешь бесплодной или заразишься сифилисом. В лучшем случае. Девочка опустила голову ниже и шмыгнула, почти сразу утершись рукавом. Глаза ее были сухими, но из носа побежало – она явно привыкал сдерживать слезы, и они попадали в слезный канал в носу, не вытекая из глаз. Очень хорошая, но не самая надежная сноровка. – Вы хотите об этом послушать? О том, как мне тяжело жить? – спросила девочка слегка изменившимся голосом. – Говорят, некоторым это нравится. Слушать, перед тем, как спустить штаны. Соквон вздохнул и погладил свернутую у своего живота одежду. – Нет. Ты мне совсем не интересна. Но расскажи, если хочешь. – Мама думает, что платить нужно за учебу и общежитие, но в Токио расходов всегда больше, – начала она. – Но я не могу просить больше. Мама и так тяжело работает, она едва может оплатить школу и проживание, ей просто неоткуда взять деньги на взносы, транспорт и все остальное. На реквизит для клуба, на лагерные сборы… я не говорю ей об этом и зарабатываю сама. – В Акихабаре? – Да. – Ты сейчас на первом году старшей школы? – уточнил Соквон. – Да. – А грудь потрогать впервые дала в четырнадцать или только недавно начала? Вопросы были, конечно, бестактными, но в их обстоятельствах нежничать тоже было глупо. Разумеется, он не был Цукасой – тот бы сидел и трясся над каждой ее слезой. Соквону было, в общем, плевать. Девочка закрыла лицо и разрыдалась. Почему-то Соквону не было ее жаль. Он держал в руках окровавленную одежду Цукасы, и жалеть никого не собирался. Даже себя. – В четырнадцать, – зачем-то ответила она сквозь слезы. – А в переулке постоять впервые во сколько довелось? «Постоять в переулке» - это как-то по-быстрому перепихнуться за мусорными баками или еще в каком-нибудь укромном уголке. Отвратительно. – В пятнадцать. Неделю назад. – Господи, у тебя, наверное, сейчас живот болит? – поворачиваясь к ней, вполне серьезно спросил Соквон. – Нет. – И что – каким был твой первый мужчина? Красивым? – Нет. Наверное, она думала, что он и вправду заводился от таких вопросов. Стоило бы побеспокоиться об этом и как-то объясниться, но Соквон не мог и не хотел себя заставлять. – Каким он был? Пьяным? – Нет. – Он хоть понял, что первый у тебя? – Нет. Если бы Соквон не был уверен в честности ее ответов, постоянно повторяющееся «нет» вывело бы его из себя. Но сейчас, очевидно, девочка твердила свое «нет», потому что других вариантов у нее просто не было. – И много крови было? – Да. Она продолжала плакать, но уже не так горько, и Соквон решил все-таки довести разговор до конца. Показалось, что она могла это выдержать. – Послушай меня, Рэйна, – сказал он, еще раз погладив одежду на своих коленях. – Тебе пятнадцать, и тебя уже неделю ебут за деньги. Очень плохое начало взрослой жизни, да? Согласна? Она кивнула. – Отлично. Первый твой секс состоялся с каким-то педофилом, который даже не будет о тебе вспоминать, а ты, между тем, будешь его всю жизнь помнить. Ты понимаешь? Хорошо было ему, а не тебе, но память останется у тебя. Это пиздец несправедливо. Он кончил, вытерся и пошел гулять дальше, и если завтра ты его увидишь на улице, он тебя даже не узнает. Но ты будешь помнить его лицо, руки и член всю жизнь. Этого уже достаточно. На целую жизнь этого достаточно. – Откуда вам знать? – Я знаю, поверь, Рэйна, я все это знаю. Ну, так вот, слушай внимательно. Ты думаешь, что стерпится, и привыкнется, нужно только выдержать три годика старшей школы, а потом все будет хорошо – начнется студенческая жизнь, подработки для взрослых и все такое. Допустим. Хорошо, допустим, будет так. Но за три года из тебя вытрахают всю красоту и любовь к жизни. К концу старшей школы ты подойдешь старой женщиной. И поверь, сейчас ты думаешь, что только этим все и ограничится, но уже через месяц тебе придется предлагать услуги самого разного типа. Ты понимаешь, о чем я? Ты понимаешь, что твой сутенер не остановится на одном только обычном сексе? Он будет договариваться на анал, и с тебя будут его брать, вне зависимости от того, готова ты к нему или нет – платят-то не тебе. Он будет договариваться с пятью мужчинами сразу, и тебя будут делить на пятерых. Потому что заплатят ему, а ему все равно – он возьмет эти деньги и отправит тебя рассчитываться. И поверь, у тебя не останется девственных мест. Это очень плохая перспектива. – А что мне оставалось делать? – поднимая на него сердитый взгляд, спросила она. Соквон посмотрел на нее – теперь это было вполне нормальное лицо. Хоть какие-то эмоции. – Сказать: «Мама, мы не потянем учебу в Токио, я буду учиться на Окинаве, а потом пойду продавать суверины в соседней лавочке». Потому что твои растраханные дырки – слишком дорогая цена за образование, которым ты даже воспользоваться не сможешь. Эти скоты, которые сейчас забирают твою юность – они будут преследовать тебя всегда. И ты всю жизнь себе испоганишь. Представь себе это, Рэйна. Даже если все получится, и ты станешь хорошим специалистом – предположим, доктором. Ты будешь сидеть за своим столом в кабинете, принимать пациентов, и вдруг… вдруг посреди дня перед глазами возникнет чье-то лицо. Или не лицо, а чей-нибудь хрен. Представила? Так будет до старости. В шестьдесят, семьдесят, восемьдесят, у смертного одра в окружении правнуков – ты будешь видеть это. Нравится такое будущее? – Нет, – опять опуская лицо, ответила девочка. – Я куплю тебе билет до Окинавы, – сказал Соквон. – Завтра улетишь домой. Не заходи в общежитие за вещами, и документы заберешь уже почтой. Просто покинь этот город и не возвращайся. Недели с тебя достаточно, да? – Да. Он вынул из кармана телефон и разблокировал его, а затем бросил на кровать между собой и девочкой. – Звони маме. Сейчас же позвони ей и скажи, что вернешься завтра в обед. Он не стал слушать разговор и вышел в ванную комнату, где умылся и выпил воды прямо из крана. Когда он вернулся, девочка отдала ему телефон, поклонилась и поблагодарила. Соквон оставил ее в номере и ушел ходить по городу и дальше. Этот разговор с девочкой натолкнул его на мысли о «Ликорисе». Он доехал до Кабукичо, где действительно вышел у «Ликориса» и прошел к задней двери, откуда можно было войти в бордель. Было темно, но возле двери стояли и курили какие-то парни – явно из подвала. Соквон остановился напротив них и стоял до тех пор, пока они не обратили на него внимание. Наверное, это было самоубийством, но теперь бояться было уже нечего. Это пока Цукаса точно был жив, стоило осторожничать, строить планы и действовать так, чтобы ничего случайно не задеть. Теперь это уже не имело смысла. – Тебе чего? – грубо спросил один из парней. – Иди, гуляй где-нибудь в другом месте. Нечего тут стоять. – Эбихара на месте? – спросил Соквон. – Нет такого, – ответили ему. – Точно? Я слышал, что он здесь. – Проваливай, нет здесь никакого Эбихары. Соквон кивнул и ушел сидеть в кафе, где когда-то также занял столик, чтобы смотреть через камеры на братьев Маэда, сидевших в ресторане «Ликориса» вместе с Цукасой. Он решил подождать. Шел пятый час утра, когда мимо кафе прошел Эбихара. Соквон постучал в витрину, и тот остановился, оглядываясь. Соквон показал ему одежду, но Эбихара ничего не понял. Одежду он не узнал, но зато, он, без сомнений, понял, кто сидел за стеклом. Все-таки они встречались в Ямагате. Тогда Соквон тоже мстил.