Охоты соколиной веселей

Когда Соквон вернулся в номер, девочка спала на кровати. Она никуда не ушла, хотя могла бы сбежать. Наверняка у нее была койка в общежитии, и при желании она действительно могла бы пойти в школу, а вечером выйти на улицу и продолжить работать. То, что она осталась, было хорошим знаком. Соквон улегся на постель рядом с ней и закрыл глаза, все еще прижимая одежду к себе. Эбихара одежду не узнал – он вообще не понял, что это было. Значит, он с Цукасой еще не встречался. Если Цукасу и убили, то Эбихара этого не видел. Это хорошо. Если Рёхэй не отдал Цукасу другим людям, чтобы они поиграли с ним перед казнью, это уже было хорошо. Соквон был уверен, что при своем положении Эбихара бы точно узнал, что кого-то убили по приказу старшего господина. Если Цукаса и умер… если это и случилось, то Рёхэй сделал все сам. Он проснулся от слабого прикосновения к плечу, и на миг ему показалось, что он все еще был за столом, на котором стоял ящик с урной и одеждой. Наверное, ему снилось что-то такое, но отблески сновидения растаяли сразу же, как он открыл глаза. Теперь к нему прикоснулся не Сынмин, а девочка. – Простите, – поклонилась она. – Вы не просыпались, и я испугалась. Простите. – Все в порядке, – поднимаясь и проверяя, на месте ли одежда, кивнул Соквон. – Я умоюсь, и мы поедем в аэропорт. В твоей школьной сумке есть личные документы? – Да. Школьники из провинции привыкли носить удостоверения и паспорта с собой, поскольку оставлять их в общежитии было опасно. Соквон знал, что японские подростки из других городов предпочитали носить документы в школьных сумках. Хорошо, что и здесь все оказалось так же. Он вышел в ванную комнату, и только сейчас догадался расправить одежду Цукасы. Вместо того чтобы сразу умыться, Соквон развернул ее полностью и стал рассматривать, держа перед собой на вытянутых руках. Никаких дыр, повреждений или прорех. Верхняя пуговица была оторвана, но ткань уцелела. То же самое было со штанами – пуговица на поясе была на месте, замок ширинки работал, и сами брюки были целыми, хоть и кое-где запачканными кровью. Если бы Цукасу изнасиловали, одежда, скорее всего, была бы разорвана. Соквон вспоминал, что происходило между ними, и думал, что у Цукасы вечно то отрывались рукава, то появлялись дыры в разных местах на рубашках, майках и даже штанах. Он свернул одежду и все-таки умылся, а потом вышел и кивнул девочке, чтобы она шла за ним. Они выехали прямо в аэропорт, и по дороге, сидя в такси, она, наконец, сказала: – Рэйна – не настоящее имя. Меня зовут Андо Хана. – Хана, – медленно повторил Соквон. – Цветок. Красивое имя, тебе подходит. Он купил билет на ее имя и подождал с ней, пока объявили посадку. Было не очень много желавших добраться до Окинавы, так что билеты были доступны, и даже имелись разные варианты. Соквон выбрал ближайший рейс, проводил Хану до ворот и даже помахал ей на прощание. Когда он возвращался в номер к Сынмину, в его ушах стояло ее лаконичное: «Спасибо», которое она повторила три раза, пока уходила. «Это тебе спасибо, что оказалась хорошей девочкой и решила вернуться домой. Мне не хотелось проводить ту ночь в компании какой-нибудь идиотки». Сынмин встретил его внимательным взглядом и полным отсутствием вопросов. Соквон заказал в номер кофе, а потом взял свой ноутбук и принялся просматривать все резервы, припасенные на такой день. * Даже понимая, что это было необходимо, Хаято не мог смириться с некоторыми решениями Рюдзи. Он все еще не верил, что Мидзуки Цукаса был мертв, и отдавать прах Ю Соквону не хотел, но Рюдзи решил, что так было лучше. Кроме того, Рюдзи твердо решил не подпускать Ю Соквона к ночи ликвидации и провести все без его участия, несмотря на то, что их корейский партнер был явно настроен отомстить. С Ю Соквоном было много проблем, и Хаято только сейчас понял, что даже при всех своих преимуществах Мидзуки Цукаса не окупал все эти трудности –его изначально не стоило привлекать. Теперь его разъяренный партнер грозил вмешаться в ход дел, и контролировать этот процесс было просто невозможно. Что если бы Ю Соквон убил Маэда Рёхэя сейчас, еще до наступления двадцать восьмого числа? Тогда, разумеется, торжество было бы отменено, и все планы покатились бы к черту. Может быть, не стоило так его злить и отдавать прах? С другой стороны, с человеческой точки зрения Рюдзи поступил правильно – обманывать Ю Соквона и тешить его напрасными надеждами тоже было подло. Если на руках имелся прах, его нужно было отдать и упокоить в доме любящего человека, а не держать в своем кабинете. Но что если именно этого и хотел Маэда Рёхэй? Хаято пытался понять, чего хотел Маэда Рёхэй, и постоянно думал о том, что говорил, и как вел себя этот человек, но ничего разумного придумать не смог. Рюдзи верил Рёхэю, он даже не сразу проверил на точность все предоставленные планы и данные. Впрочем, даже после сличения с техническими документами никаких расхождений обнаружено не было – комплекс в Эбине был действительно таким, каким его описал Маэда. Он отдал им почти всю информацию, и Рюдзи принимал все без оговорок. Почему-то он вполне себе нормально свыкся с мыслью, что старший сын Маэда мог предать свою семью. Возможно, было то, чего Хаято не знал. Он был значительно младше их обоих, и в своем возрасте еще многого не видел. Впервые с момента назначения он стал тяготиться статусом вакагасиры. В его руках было слишком мало власти, он был лишь инструментом, но сейчас ему хотелось принимать решения и самостоятельно. И если уж они отдали прах Ю Соквону, стоило позволить ему отомстить за любимого человека. Хаято вспоминал Мидзуки Цукасу и думал, что этот человек заслуживал большего, чем просто лежать кучкой пепла в спальне своего любовника, оставаясь неотмщенным. Конечно, они и сами должны были со всем справиться, убив всю семью Маэда, включая Рёхэя, но Хаято был уверен, что месть от руки любящего человека выглядела бы достойнее. К тому же, за время долгого сотрудничества Ю Соквон ни разу их не подвел и не обманул. Этот человек тоже заслуживал нормального отношения. Следовало допустить его до операции двадцать восьмого апреля, а не держать на расстоянии. Хаято говорил о своих мыслях Рюдзи, но тот отвечал, что эмоциональность Ю Соквона станет преградой. К тому же, как человек из Кореи, Ю Соквон имел статус гражданина другой страны, хотя у него были японские документы. И если бы с ним что-то случилось в ночь резни клана Мориномия, то это уже было бы невозможно замять. По мнению Рюдзи Ю Соквон должен был смириться. – Но ведь ты не можешь смириться с тем, что мою жизнь хотели отнять? – спросил Хаято, когда они сидели за столом и разбирали планы. – Каждый отвечает за себя сам. Сейчас Ю Соквон не может рассчитывать на большее. Если бы я был в его положении, то тоже не мог бы рассчитывать на чью-то милость. – Я думаю, опасно так злить его, – сказал Хаято, передавая ему фотографию главных ворот комплекса в Эбине. – Конечно, сейчас он лишен поддержки братьев, но даже так он все еще силен. Незачем провоцировать его. – Я и не провоцирую. Он должен понять. Слишком много всего приходилось переживать впервые. Помимо статуса вакагасиры Хаято теперь тяготился и своей беспомощностью – тем, что не мог повлиять на Рюдзи и переломить его волю. Он хотел бы изменить решение Рюдзи, показав, что тот ошибался. Хаято был уверен в собственной правоте, но не мог никак это доказать. * К двенадцати часам дня Соквон разобрал по полочкам все свои документы и финансовые средства и позвонил Мориномия, чтобы назначить встречу на завтрашний день. Он должен был все обдумать и взвесить, поскольку еще оставались дела с детьми. У него были большие планы, и единственное, что его тревожило – как Киока-сан могла отнестись к его решению. Учитывая высокую вероятность собственной смерти, Соквон хотел доверить детей ей. Они знали ее и называли бабушкой, им нравилось отдыхать в ее доме. И в Японии Чонвон никогда бы их не достал, поскольку здесь все еще был Мориномия. Соквон хотел попросить доктора Сон, чтобы она воспрепятствовала признанию Даён недееспособной. Он не знал, как вообще доктор Сон относилась к идее Чонвона лишить Даён определенных прав, но, видимо, как профессионал она понимала, что эта женщина действительно не могла жить самостоятельно. Это было проблемой, поскольку сейчас Соквон очень нуждался в том, чтобы Даён сохранила все свои юридические полномочия. Он не собирался шантажировать Чонвона правдой о смерти Джунхвана. Он хотел вынести на суд общественности совсем другие дела – те, что вершились годами. Привлечь бывшую няню, кухарку, уборщицу – всех, кто имел отношение к их дому. Если он мог умереть, то детям незачем было сохранять свою связь с этой семьей – Соквон хотел оторвать их от семьи окончательно. И если это было необходимо, то он мог обязать Кансока присоединиться к его показаниям. Представляя худший сценарий, Соквон не сомневался, что стоило поднять самый невероятный шум из постоянно появляющихся в прессе признаний от членов семьи и всех, кто был к ней причастен. Это было реально – поднять все самое грязное и неприятное, чтобы навсегда уничтожить семью Ю и вычленить из нее детей. Пока был жив Цукаса, и пока Соквон еще рассчитывал на нормальное будущее, общественное одобрение имело значение. Но если Цукаса уже умер, а Соквон готовился сделать это, то можно было погромче хлопнуть дверью напоследок. Он думал об этом все три месяца – о том, что следовало сделать в самом крайнем случае. И вот этот момент наступил. Соквон потерял все, и теперь собирался сделать самое ужасное – уничтожить остатки своей семьи, спалить ее дотла так, чтобы детям было просто не к чему присоединяться. С уничтоженной репутацией Чонвон уже не мог бы влиять на общественное мнение и суд – насильник, который годами истязал свою жену и угрожал утопить ее в ванне, если она не подчинялась ему, не мог рассчитывать на восстановление родительских прав. Соквон намеревался показать Чонвону эту перспективу – позволить ему представить, что случилось бы в случае противодействия. «Ты не хочешь оставить детей со мной? Посмотри, что я могу с тобой сделать. Твоя жена расскажет правду, твой брат расскажет правду, и я вытрясу нужные слова из всех, кто когда-либо работал в твоем доме. Под давлением даже психиатры Даён выдадут все записи, сделанные во время сеансов с ней. Да, у меня не будет прямых доказательств причин смерти Джунхвана, но они и не понадобятся – ты не сможешь претендовать в суде даже на право видеться с детьми. Ты калечил их мать на их же глазах, и все узнают об этом». Конечно, лишись Чонвон своей репутации, детей тут же могли бы пристроить в другую семью под руководством старшего поколения, но пусть кто-то из них хотя бы попробует заглянуть в Японию. Соквон мог решить все вопросы с документами, пользуясь одобрением Даён, и для этого она должна была сохранять свои силы. Сделать документы детям – не очень сложное задание, если имеешь связи, деньги и одобрение одного из родителей. Киока-сан вырастила прекрасных детей, и ей Соквон мог и даже хотел доверить своих племянников. Для Мориномия с его туманными играми у Соквона были другие планы, и с ними следовало разобраться как можно скорее – от них зависело слишком многое. * Никаких дел больше не оставалось. Рёхэй усилил охрану, перевез Цукасу в закрытую квартиру, о которой не знал даже Дзиро, и оставил его под присмотром, а сам продолжил заниматься проблемами казино и подготовкой к празднику. В его душе воцарилось какое-то спокойствие с тех пор, как он отдал прах Мориномия, зная, что эти останки дойдут до Ю Соквона. Он ждал нападения или чего-то в этом духе и больше не появлялся в тех местах, где бывал обычно. Ему было даже интересно, как будут развиваться события. Убьет ли Мориномия Ю Соквона, чтобы он не мешался под ногами со своей местью? На это Рёхэй особо не рассчитывал, но полагал, что и исключать такую вероятность было нельзя. Теперь, когда он отдал ключи в руки клана, он понимал, что Мориномия скорее умрет, чем позволит кому-то испортить его идеальные планы. В воскресенье он приехал в квартиру, в которой находился Цукаса и остался с ним на ночь. С момента пробуждения Цукаса немного изменился, но Рёхэй не мог понять, что именно происходило. Цукаса как будто больше не был таким спокойным, как до заключения – его взгляд блуждал по стенам, и сам он начал больше двигаться, интересоваться вещами вокруг. Как будто близость смерти пробудила его. Рёхэй постоянно смотрел на него, и если бы у него имелась такая возможность, он бы наблюдал за ним круглосуточно, не отлучаясь из квартиры. Он понимал, что за оставшееся время не мог рассчитывать ни на что другое, кроме как на взгляды со стороны, но даже этого казалось достаточно. Даже просто смотреть уже было очень приятно и интересно. Чувствуя его внимание, Цукаса пытался как-то отстраниться, уходил в другую комнату или вообще сидел где-нибудь в темном уголке, но Рёхэй находил привлекательным и просто его присутствие. Они больше не беседовали, и ему очень хотелось о чем-нибудь поговорить, но Цукаса не шел на контакт и начинал нервничать, если Рёхэй задавал вопросы. Цукаса не хотел умирать, он хотел вернуться к Ю Соквону. Все его существо тянулось в другую страну, к другому человеку. По справедливости его стоило отпустить, поскольку он не был причастен к жизни кланов. Но как можно было его отпустить? И дело было вовсе не в привлекательности Цукасы или чувствах, которые Рёхэй к нему испытывал. Он просто не мог отпустить Цукасу, поскольку тот сам пришел и начал опасную работу. Нельзя начать что-то опасное и выйти сухим из воды. Нельзя делать что-то целенаправленно и осознанно, и никогда за это не ответить. * После целых суток на балконе в состоянии обезвоживания Цукаса простыл, и теперь должен был лечиться. Так что все выходные он постоянно страдал от температуры и болей в теле, плохо спал и вообще с трудом заставлял себя есть и пить. Он попросил Кисараги купить охлаждающий пластырь для лица, и воспоминания сами вернули его в первую квартиру Соквона – в ту самую студию, в которой они также разделили много интересных моментов. Рёхэй оставил ему все лекарства и даже звонил в течение дня, спрашивая, не нужен ли доктор, но Цукаса разговаривал с ним без особой охоты. Мысли о тех, кого он оставил, не оставляли его ни на минуту, и он, даже понимая, что поступил правильно, все равно чувствовал вину перед ними. Перед Соквоном и детьми, которые, конечно, ничего не понимали. В понедельник утром Цукаса проснулся от прикосновения губ к своей шее. Он сразу же открыл глаза, и тяжелая ладонь легла на его грудь. – Скажи, в чем может быть разница, когда речь идет об одном и том же чувстве? Как любовь может быть такой разной у одного и того же человека? – спросил Рёхэй, касаясь носом его шеи, а затем опять оставляя поцелуй. – Так волнительно переживать это вновь, и ощущения почти те же. Очень хочется всего – и тела, и души, и разума. Цукаса притих, выжидая. Рёхэй не руководствовался только одними инстинктами, и его усмирять было не нужно. Почувствовав, что ему не отвечают, он должен был остановиться. Он был достаточно самолюбивым, чтобы не отнимать то, что ему отдавать не хотели. Такие люди, как Рёхэй, предпочитают, чтобы им все отдавали добровольно. Стоило подождать, чтобы не тратить себя понапрасну. Цукаса решил, что если Рёхэй зашел бы дальше, и возникло бы чувство необратимости, тогда точно стоило применить силу, а до тех пор следовало подождать. Рёхэй был незначительно ниже него, но Цукаса прекрасно понимал, что эта разница в росте ничего не означала – его противник был очень хорошо развит и поддерживал себя в хорошей форме. И все-таки Цукаса рассчитывал если не на превосходство, то хотя бы на возможность защититься. – Ты не понимаешь, о чем я? – спросил Рёхэй, целуя его плечо через ткань пижамы. – Я любил Рэйну так сильно, что думал только о ней. И у меня было желание – чтобы после моей смерти она продолжала жить. А к тебе у меня другое – не хочу оставлять тебя после своей смерти. Не хочу, чтобы ты жил, встречал людей, говорил с ними. Это ненависть – когда хочешь, чтобы человек умер? Другие скажут – ненависть. У меня это другое. Я тебя не ненавижу. Поцеловав его еще раз, Рёхэй все-таки отстранился и улегся на другую подушку, оправдав все ожидания Цукасы. Злило то, что даже эти поцелуи доставляли ему удовольствие, и Цукаса знал об этом – он знал, что Рёхэй только что получил от него часть желаемого, и это просто сводило с ума. Не хотелось ничего отдавать, не хотелось вообще чем-то его радовать, но в этой ситуации он только и мог, что вести себя осторожно. Если поддаться этой провокации и воспротивиться, завяжется драка, которая только распалит Рёхэя. Цукаса отлично знал, как это физически действовало на людей – однажды они в шутку боролись с Соквоном, и тот случайно кончил в штаны. Это было еще летом. Тогда Цукаса подумал, что Соквон был еще совсем ребенком, если настолько не знал и не умел контролировать свое тело. И опять мысли возвращались к нему. – Ты, конечно, не будешь моим, – сказал Рёхэй. – Но и никому другому принадлежать не будешь. Это мое желание, и я в силах его исполнить. Теперь ребенком почувствовал себя уже Цукаса – ему стало обидно, что Рёхэй мог исполнить свое желание, а он нет. Даже одно крохотное желание. Увидеть бы Соквона. Хотя бы одним глазом. * Наверняка Мориномия готовился, но явно не к тому, что выдал ему Соквон. Выслушав спокойные отказы на все свои просьбы, Соквон перешел к тому, о чем думал в течение последних суток. Как он и ожидал, ему не захотели выдать адреса Маэда Рёхэя, хотя разрешение на это и не требовалось – Соквон мог их выяснить и сам. Однако действовать за спиной у клана не хотелось – не хотелось злить мафию раньше времени. Его также отказались включить в состав людей, отправлявшихся на зачистку клана в конце месяца. Мирных вариантов не было. В этой ситуации Соквон мог только очень сильно рискнуть, причем не только собой, и он сделал это. – Если вы действительно придерживаетесь такого мнения, то у меня просто не остается выбора – вы вынуждаете меня пойти на крайние меры, – глядя в темные и внимательные глаза Рюдзи, сказал он. – Я отправлю в корейскую полицию всю историю наших операций и встреч, раскрою склады и накладные, передам всю информацию о контрабанде и оружии – обо всем, что вы делали в Корее. Если бы я сделал это в Японии, у вас был бы шанс замять дело. Но корейская полиция с вашей не дружит, и она с большим удовольствием известит интерпол о том, что вы годами пользовались незаконным каналом в Корее. Мориномия задержал дыхание. Абсурдность этой угрозы, наверное, выбила из-под него кресло, и Соквон собирался подождать. Ему тоже дали время оправиться, когда он смотрел на урну с останками. – Вы погубите себя, – сказал Исида, и Соквон засмеялся. Бояться было нечего, приличия больше не были нужны. Они поимели его как хотели, отправили Цукасу решать их проблемы, а потом бросили на растерзание. Больше ничего Соквон уступать не собирался. – Я сяду в тюрьму и отсижу свое, это мои проблемы, – сказал он. – Я не буду прикрываться анонимными источниками или чем-то еще, и все честно сдам в полицию. Но и ваши головы полетят, верно? Вас не оставят в покое, пока не сгноят весь клан Мориномия. Даже если вы сохраните остатки, на уровне кланов Японии вы станете изгоями. Я правильно понимаю? Клан, который погорел из-за корейца – этого еще в Японии не случалось. Мориномия вполне могли стать притчей во языцех. – Корейская полиция ничего не докажет, – сказал Мориномия. Ну, просто чтобы что-нибудь сказать. – О, у меня много документов. Я их не уничтожаю, господин Мориномия, – ответил Соквон – У меня куча компромата, и хранится все там, куда вам никогда не дотянуться. Можете убить меня прямо здесь, и уже завтра документы отправятся в корейскую полицию. Они на старте, и таймер отсчитывает время. – Вы рассчитываете выжить в тюрьме? – спросил Рюдзи, постаравшись придать своему голосу спокойствие. – Кто же убьет Маэда Рёхэя, если вы окажетесь за решеткой? – Это мои проблемы. – Если вы откажетесь от своего плана, Маэда будет убит, а если погубите всех нас вместе с собой – тогда он останется живым и продолжит работать на свободе. – Зато вы, Мориномия, больше никогда не сможете поднять голову в своей стране, – сказал Соквон. – Уже одно это согревает мое сердце. Не Маэда отправил господина Мидзуки сюда, и не он дал ему это задание. Вы во всем виноваты. И вы за это ответите. Чем вы вообще мне угрожаете? Тем, что я не отомщу? Зато я вам угрожаю полным разгромом и процветанием семьи Маэда. Они будут расти и укрепляться, а вы будете гнить в тюрьме, потому что Япония не станет защищать вас ценой репутации государства. Сравним потери? Мои потери против ваших. Я сяду в тюрьму и не убью этого ублюдка. А вы сядете в тюрьму и потеряете абсолютно все, станете прокаженными в своей стране и уничтожите все заслуги своих предков. От вас ничего не останется. Вы не в том положении, чтобы запугивать меня моими же планами. Я подсчитал весь свой ущерб, когда шел сюда. Соквон ждал, что Рюдзи уступит. Просто сидел и ждал. Но, даже просто предполагая, что Рюдзи пойдет до конца, Соквон думал, что поступал плохо по отношению к детям. Если бы Мориномия ослабли, и выяснилось, что причиной их падения стал Соквон, тогда прятать детей в Японии стало бы сложнее. Ничего не боясь, семья могла бы дотянуться до них и забрать из дома на Хоккайдо. Соквон понимал, чем рисковал, и чьи судьбы ставил под удар. Он все прекрасно знал, но не мог остановиться и заставить себя отступить. Соквон рассчитывал на разумное решение со стороны Мориномия, но не блефовал – он действительно был готов сесть в тюрьму и оставить после себя пепелище. Это и было самым главным в его плане. Все или ничего. Если Мориномия согласится сотрудничать, то сработает и план с Чонвоном. Если Мориномия откажется, то бороться с Чонвоном уже не будет смысла. Все зависело сейчас от решения человека, которого Соквон сейчас ненавидел сильнее, чем Маэда Рёхэя. – Мы принимаем ваши условия, – сказал Исида, прерывая повисшую тишину. – Риски несоизмеримы. Если выбирать между вашим участием в операции и падением всего клана, мы выбираем первое. Мы обязательно сообщим вам детали и время. Ну, конечно. Исида почувствовал решение Рюдзи, и заодно понял, что тот просто не мог выдавить из себя эти слова. Мориномия Рюдзи не мог заставить себя открыть рот и признать, что уступил. Он уступил внутренне, но произнести вслух не мог ни слова, и это сделал за него Исида. Умный и очень понятливый Исида, который проживал с ним одну жизнь на двоих. Соквон кивнул, а затем вышел из номера. В словах Исиды сомневаться не стоило – если этот парень сказал, что поделится информацией, так он и сделает. Если Мориномия отступил, то Чонвон тоже отступит.