Охоты соколиной веселей

Все оставшиеся люди Соквона были отозваны с поисков и распущены по домам. Раненых осматривали медики клана Мориномия, но в целом зачистка продолжалась, правда, теперь выстрелы звучали реже и преимущественно доносились со двора. Соквон позвонил Исиде и предупредил о том, что одна из дверей заминирована, после чего решил сразу же покинуть здание, однако Исида попросил его немного задержаться. Предстояло решить еще несколько вопросов, в том числе и причины, по которым Цукаса решил жизнь Эбихары. Цукаса, который уже немного оправился, попросил перенести Рёхэя в помещение для переговоров и уложить на стол. После этого он, Соквон и Сынмин отправились в кабинет, где, по словам Соквона, их дожидались Эбихара и Кисараги. – Исида сказал, что придет после завершения зачистки, – нахмурился Соквон, когда они оказались в кабинете. Здесь, по крайней мере, можно было удобно устроиться на диване. Соквон решил не зажигать свет, чтобы не привлекать лишнее внимание, и Цукаса с ним согласился. Он чувствовал физическое облегчение от того, что больше не нужно было ничего ломать, держать, сжимать или откручивать. Впервые за последний месяц он смог расслабиться и вздохнуть свободно, и это казалось настоящим благословением. Ему до сих пор слабо верилось, что они с Соквоном встретились, но вместе с тем, на ладонях еще ощущался вес тела Рёхэя, которого он удерживал, пока тот прощался с жизнью. Чувств было слишком много, и Цукаса как будто отключался – он понимал только, что Соквон теперь был рядом с ним. Остальные мысли как будто скользили фоном, и он не мог ухватить ни одну из них. Через несколько минут, когда туман в голове немного рассеялся, Цукаса понял, что уже довольно долго находился в безопасности, но так и не связался с родными. Он не мог сказать точно, сколько времени прошло с их встречи с Соквоном, но сейчас каждая минута была на счету. – Можно я позвоню на Хоккайдо? – спросил он, когда Соквон вернулся из соседней комнаты с Эбихарой и Кисараги. Соквон остановился и уставился на него так, словно он сказал какую-то глупость. Цукаса даже попытался улыбнуться, но Соквон в этот момент вытащил из кармана телефон и протянул ему. – Я бы убил его несколько раз, – сказал он, отдавая телефон. – Этот вопрос даже… он не должен был появляться в твоей голове. Зачем спрашивать разрешения? Все это из-за него. – Все в порядке, я привыкну, – зачем-то ответил Цукаса, набирая номер Наоко. Пока в трубке шли гудки, Цукаса сидел и просто таращился в пол, даже не зная, что он скажет. Ему просто хотелось услышать голос сестры и спросить, все ли в порядке с матерью и детьми. – Да? – хриплым голосом ответила Наоко. – Привет, – очень тихо сказал Цукаса. – Я рад, что мы можем поговорить. – Ниичан? – удивилась она. – Где ты был? Ты сейчас в безопасности? – Да, Нао, все закончилось. Как ты? Еще на лестнице, сразу после поцелуя Соквон сказал, что на Хоккайдо все закончилось хорошо, и никто из семьи не пострадал, но окончательно Цукаса осознал это только сейчас, когда Наоко ответила на его звонок. – Я в порядке. Мы ничего и никого не видели, о нас хорошо позаботились. Мистер Пейдж сейчас в кафе сидит с мамой и пьет чай. Он славный парень. Цукаса посмотрел на часы. Почти три часа утра, а Фредди сидит в кафе и пьет чай с его матерью. И если бы Цукасе сказали нечто подобное в другой день, он бы не поверил. Но сегодня был особый день – он и сам только что разобрал котацу и спустился с третьего этажа по скрученной шторе, а потом попрощался с человеком, из-за которого началось не все, но многое. Событий было слишком много – сегодня произошло столько, что хватило бы на полжизни. – Как дети? Они что-нибудь слышали? – Дети лежат со мной, но спит только Бин. Девочки не могут успокоиться. Мне дать трубку Арым? Она смотрит на меня. – Конечно. Спасибо, Нао. – Да мне-то не за что, я совсем ничего не сделала. После шороха и тихих переговоров вполголоса в трубке раздался совсем не сонный голос Арым. – Арым-а, – позвал ее Цукаса. – Арым-а, как ты себя чувствуешь? – Ниисан? – удивилась Арым. Она не понимала японский, и поэтому разговор между Цукасой и Наоко ничего ей не сказал. – Да, это я. – А самчон рядом с тобой? – Конечно. – Он всех победил? Он обещал, что всех победит и привезет тебя. Цукаса посмотрел на Соквона, сидевшего в кресле для посетителей, и улыбнулся. – Да, самчон всех победил. Мы приедем завтра. Так что тебе и Рин тоже надо поспать. – Я не устала. – А я думаю, что ты устала, – сказал Цукаса, улыбаясь. – Постарайся закрыть глазки и заснуть. – Вы приедете завтра? – Да. – А потом домой? – Да. – Тогда ладно. Рин хочет поговорить. – Хорошо. Дай ей телефон. Голос Рин звучал еще бодрее, и Цукаса даже засмеялся. – Ниисан, приезжай скорее! – с ходу начала Рин, которая уже все поняла. – Я уже забыла тебя, только во сне вспоминаю! – То есть как? Послышался голос Арым: – Она лицо забыла, а не всего тебя! Рин просто не умеет говорить. – Я умею говорить! – разозлилась Рин. – Я вот лицо совсем не помню, даже если очень стараюсь – не могу вспомнить, – пожаловалась она. – А ночью, когда ты мне снишься, я его очень хорошо вижу, но если просыпаюсь, опять забываю. Приезжай, я хочу всегда тебя помнить! – Я так и сказала, что ты только лицо забыла, – настаивала Арым, и Цукасе стало действительно смешно. Они стали совсем большими, уже начали ссориться по мелочам. – Когда ты разговаривала с ниисаном, я тебе не мешала, – укоризненно сказал Рин. – А ты вмешиваешься! – Я помогаю. – Не надо мне помогать! – Ну, все, хватит! – уже значительно громче прервал их Цукаса. – Ты сейчас только с Арым разговариваешь, а не с ниисаном, – чтобы подразнить Рин, добавил он. – Потому что Арым мне мешает, – серьезно ответила Рин, после чего раздался какой-то стук, сменившийся возней и шорохом. Наверное, они начали драться, никак иначе это не объяснялось. Наоко подняла телефон и, одновременно пытаясь их разнять, сказала: – Ну, кажется… кажется, у нас тут Бин проснулся, и надо разобраться… так что давай утром еще поговорим, ладно? Я бы хотела подольше с тобой поговорить, очень соскучилась, но эти котята сейчас мне тут всю постель разнесут, – сообщила она. Фоном действительно раздался голос разбуженного Бина, который сразу начал плакать из-за того, что кто-то случайно его толкнул или пихнул. – Удачи тебе, – вздохнул Цукаса. – Я не хотел вам мешать, это их мой звонок растревожил. Спасибо, Нао. – Нет, я благодарна тебе за то, что ты позвонил, – сказала она. – Теперь можно успокоиться. После этого Цукаса позвонил матери, но с ней разговор вышел очень коротким. Она спросила, все ли с ним в порядке, и он ответил, что чувствовал себя хорошо. Хотя на самом деле он чувствовал себя никак. Даже радость от этих долгожданных разговоров притуплялась усталостью и другими чувствами, разобраться в которых он пока что не мог. Когда он спросил, все ли с ней в порядке, мать ответила, что никто из домашних не пострадал. Ее голос был строгим, и говорила она мало, из чего Цукаса сделал вывод, что все остальное она откладывала до личной встречи. Закончив говорить, Цукаса опустил телефон и опять посмотрел на Соквона. Тот тоже смотрел на него и улыбался. Уставшие от напряжения и ожидания Кисараги и Эбихара сидели на стульях у стены и наблюдали за ними обоими, и Цукаса подумал, что эти двое как раз и не могли до конца расслабиться. Их положение было неопределенным, и они продолжали тревожиться. – Хочешь после всего этого сразу полететь домой? – спросил Соквон. – Хочу, – согласился Цукаса. – Даже зная, что с ними все хорошо, я хочу для начала их увидеть. – А я хотел снять номер в гостинице в Токио на пару дней, а потом только полететь на Хоккайдо, – честно сказал Соквон, протягивая руку за телефоном. Цукаса вернул ему трубку, а потом прислонился к спинке дивана и покачал головой. – Нет, давай сначала посмотрим на детей. – Хорошо, – согласился Соквон, набирая какой-то номер. – Забронируем билеты на завтрашнее утро? Первый рейс в девять часов. – Прекрасно, – кивнул Цукаса. Они пережили слишком многое, и оставалась куча разных вопросов. Как Соквон попал сюда? Почему он действовал отдельно от Исиды, и где он нашел столько людей? Когда Соквон отпускал нанятых людей, искавших Цукасу по всем трем отелям, их было двадцать восемь человек, пять из которых имели ранения. Теперь все эти люди, включая раненых, уже разъехались. Соквон говорил по телефону, и Цукаса смотрел на него, ощущая, как грудь постепенно наполнялась теплом. Этот человек не бросил его и не отказался, даже после всего, что произошло – даже получив прах и окровавленную одежду, Соквон не опустил руки и продолжил бороться. Он был просто удивительным. – Потом ты мне обо всем расскажешь, – сказал Цукаса, когда Соквон закончил разговор. – Расскажешь, как ты здесь оказался. Как вообще жил. Мне все интересно. – Это ты мне расскажешь, – ответил Соквон. – Мне говорить особо не о чем. Я был все это время в своем доме, занимался делами, которые были в моей власти. – Со мной все хорошо. Ничего особенного не происходило. – И те три дня без воды тоже не причисляются к чему-то особенному? А что для тебя особенное? – спросил Соквон. Цукаса перевел взгляд на Кисараги, но тот не понимал корейский и поэтому сидел спокойно. Сынмин на своем месте усмехнулся, и сказал на японском: – Ю Соквон-сан от кого-то узнал, что Мидзуки-сан был три дня без воды. Я и сам об этом сейчас впервые слышу, но было бы интересно узнать подробности. После этого Кисараги вытаращился на него так, словно увидел нечто фантастическое, и Цукаса подумал, что о том, что Сынмин может говорить, здесь знало не очень много народу. Кисараги, по крайней мере, точно ничего об этом не знал. – Цукишима говорящий? – удивился Кисараги, выпрямляя спину и направляя все свое внимание на Сынмина. – И давно? А произношение такое дерьмовое, потому что голос совсем недавно поставили? Сынмин фыркнул: – Пфф… я всегда умел говорить, но первые пятнадцать лет жизни только по-корейски. – Охренеть, – с расстановкой заключил Кисараги. – Вот это да. И вы все это время водили нас за нос? А мы как последние идиоты верили. – Зато теперь все мертвые, а вы живые, – ответил Сынмин. – Ну… это как-то связано с тем, что они знали, что ты не немой? – уточнил Кисараги. – Столько вопросов, и откуда они берутся у тебя, – вздохнул Сынмин. – Думай о себе. Кисараги пожал плечами: – Что тут думать? Мы можем умереть или можем остаться в живых. Третьих вариантов нет, и от нас ничего не зависит. Какая разница, что думать, если я все равно не могу ничего с этим сделать? Все, что от меня зависело – об этом я побеспокоился. Соквон повернулся к нему и пробежал по его лицу любопытным взглядом, а потом спросил: – А что вас связывает с Мидзуки-саном? У вас к нему какое-то особое отношение? – Он замечательный человек, и я обязан ему тем, что жив до сих пор, но ничего ужасного я к нему не чувствую, – довольно быстро ответил Кисараги. Он уже сообразил, что Соквон не был обычным человеком, в особенности если речь заходила о личных отношениях. Несмотря на свою любовь к разговорам, Кисараги был очень наблюдательным и быстро делал выводы. В другое время Цукаса бы даже поговорил с ним, но сейчас он слишком сильно устал. Его мысли все еще блуждали, и состояние казалось противным и вязким, словно он бредил или просто лежал в постели с тяжелой простудой. Очень хотелось что-то делать, но сил не оставалось, а мысли, которые он всеми силами подгонял, не могли никак разойтись. В какой-то момент граница между его мыслями, сегодняшними впечатлениями и реальностью размылась, и он почувствовал, что стал сползать по спинке дивана. В следующую секунду его подхватил Соквон, усевшийся рядом и перетянувший к себе. – В этом здании есть комната для отдыха, я могу отнести тебя туда, – предложил Соквон, прижавшись губами к его уху и опаляя дыханием кожу. – Ты совсем устал. – Нет, я должен поговорить с Исидой о них, – ответил Цукаса. – Я должен сказать, почему они живы и будут жить дальше. – Разве нужны какие-то оправдания или объяснения? Ты сделал больше, чем мог, и они обязаны выполнить любое твое желание. Любое твое требование. Цукаса очень хотел выпрямиться, но уже не мог – как только его голова коснулась плеча Соквона, глаза сами закрылись, и он с трудом шевелил языком, чтобы отвечать ему. – Разбуди меня, когда они придут, – попросил он. – Обязательно, – пообещал Соквон. Сон, в который Цукаса провалился следом, был очень странным и больше походил на галлюцинации. Цукаса не до конца понимал, что происходило – спал ли он или просто бредил. В этом сне мелькали лица, но он не мог зацепиться ни за одно из них, и постоянно терялся в этом огромном хороводе из людей, вызывавших у него только два очень простых, но сильных чувства – любовь и страх. Во сне постоянно повторялся отдельный фрагмент недавних событий – Цукаса вновь и вновь видел, как Рёхэй затягивал пояс для хакама, перекрещивая его за спиной. Он слишком сильно устал физически и морально, но не мог полностью отключиться, и даже слышал, как Кисараги переговаривался с Сынмином, спрашивая, что случилось с хозяином. Цукаса так сильно хотел сказать, что Рёхэй умер, но не мог проснуться окончательно, и как будто наблюдал за всем происходящим со стороны – его уши улавливали реальные голоса, а мозг дорисовывал картинку, и в результате то, что он видел в своей голове, было наполовину правдой, и наполовину сном. В этом странном видении все они были в каком-то саду с голыми деревьями и сидели прямо на земле. Цукаса лежал на коленях Соквона и слушал, что говорили Кисараги и Сынмин, а пальцы Соквона пробегали по его волосам, но в ушах стоял шепот Рёхэя. «Я любил тебя со всей страстью, на которую был способен». Цукаса вздрогнул и проснулся, и Соквон сжал его ладонь, лежавшую на колене. – Они идут, – сказал он. – Встретим их на первом этаже? Нужно передать тело. – Мы ведь не поведем их в тот зал, где он лежит? – спросил Цукаса. – Конечно, нет, – улыбнулся Соквон. Они поднялись, и Цукаса почувствовал просто дикую боль в пояснице. Он даже не думал, что его тело настолько измоталось, но теперь, после короткого отдыха, ему было сложно устоять на ногах. – Сынмин, ты идешь с нами, – сказал Соквон, и Сынмин без возражений поднялся. Через секунду вскочили Эбихара и Кисараги. – Мы должны быть там, – сказал Эбихара. – Они должны знать, что мы живы. Возможно, меня даже ищут. – Хорошо, – кивнул Соквон. Они спустились на первый этаж, прошли в фойе, и уже через несколько секунд в дверях показались Исида, Мориномия и три телохранителя. Их взгляды сразу же остановились на Эбихаре, и Цукаса поразился стойкости этого парня – он даже не вздрогнул, хотя и опустил взгляд. Затем они оба как по команде посмотрели на Цукасу, и Мориномия поклонился первым. – Рад видеть вас в добром здравии, – сказал он. Цукаса и Соквон поклонились в ответ, после чего Эбихара и Кисараги повторили за ними. Сынмин по каким-то своим причинам предпочел не кланяться, но думать об этом не было ни сил, ни времени. Они вели себя так, словно были врагами – телохранители, явившиеся с гостями, тоже поклонились только после того, как это сделали Исида и Мориномия. Как будто те, кто были рангом пониже, не могли задать почтительное настроение, не получив разрешение от тех, кто был над ними. Цукаса находил это весьма забавным и информативным. Значит, Мориномия и Исида уже приняли тот факт, что их сотрудничество с Соквоном закончилось. Теперь они больше не были деловыми партнерами, а после всего, что произошло, их и добрыми друзьями назвать не получалось. Впрочем, Соквон держался вполне дружелюбно – пригласил их в маленький зал переговоров, где они обсудили детали утренних процедур. Всего за полчаса они договорились, что Мориномия выставит своих людей вокруг «Акай Сора», и ни одного из сотрудников не впустят на территорию. Соквон сказал, что позднее переведет на счета сотрудников все их деньги, а также разошлет почтой или с курьерами документы и положительные рекомендации, чтобы они могли начать искать новую работу. Выяснилось, что ни один житель Эбины не умер этой ночью – люди Мориномия понесли потери, и двое из охраны Соквона были убиты, но все эти люди были из Токио. К тому же, как наемники, люди Соквона прекрасно знали, на какой риск шли, а потому заранее позаботились о делах на случай своей смерти. Замочную бомбу уже сняли, и теперь оставалось убрать тела. Чисткой отелей и всей территории Мориномия и Исида планировали заниматься в течение двух следующих дней. На этом моменте Цукаса вдруг подумал, что Мориномия будто отчитывался перед Соквоном – информация доходила до него очень медленно, и он пришел к этому простому выводу, только когда обсуждение официальной части подходило к концу. Мориномия благодарил за помощь, а также выражал сожаления по поводу переданной урны с прахом неизвестного человека, но Цукаса слушал его невнимательно – его мысли были обращены к обещанию Соквона разослать сотрудникам «Акай Сора» деньги, документы и рекомендации. Получалось, что этот сумасшедший был владельцем всего комплекса? Как так получилось? Сколько денег он потратил на покупку такого большого заведения? – Я полагаю, Эбихара и Кисараги находятся под вашей защитой, – осторожно начал Исида, отвлекая его от этих, бесспорно, очень интересных размышлений. – Да, – чуть позже, чем следовало, ответил Цукаса. – Эбихара и Кисараги – люди, которые должны жить. Я надеюсь на ваше понимание и заранее благодарю. Исида поклонился, не вставая с кресла, а потом сказал: – Конечно. Кисараги – человек, за которого поручился Маэда Рёхэй-сан. Его смерть не входила в наши планы. И если вы готовы поручиться за Эбихару, мы обещаем не делать попыток навредить ему. – Я уже за него поручился, – также поклонившись, ответил Цукаса. – Мы вас поняли, – очень почтительно завершил этот этап разговора Исида. – Однако Эбихара не может вернуться в дом Маэда, поскольку вдова Маэда Ёдзиро будет скорбеть и вряд ли сможет принять его. – Об этом я позабочусь, – сказал Цукаса. – В таком случае Эбихара должен отправиться в другое место для проживания, не заезжая в дом Маэда, а позднее мы пришлем ему вещи, если это необходимо. – В этом нет необходимости, – глухо ответил Эбихара. – Благодарю. Уже собираясь прощаться, Мориномия очень формально и четко сказал, что все условия, касавшиеся членов семьи Мидзуки на Хоккайдо, отменены. Он пообещал забыть об их существовании и больше никогда не возвращаться к этому разговору. – К сожалению, сегодня нет возможности обсудить все оставшиеся дела, но к следующей встрече мы подготовим все необходимое, – пообещал он, поднимаясь из-за стола. Напоследок Цукаса сказал им, где находилось тело Рёхэя, и они также пообещали позаботиться о нем. Наконец, можно было покинуть «Акай Сора». Цукаса не чувствовал ничего, кроме усталости и желания оказаться где-нибудь подальше, и только проводив гостей до фойе и взглянув на часы, понял, почему его опять так клонило в сон. Переговоры были завершены только в половине шестого утра. Бессонная ночь подошла к концу. * До Токио доехали на двух машинах – Эбихара и Кисараги были в одной, Соквон и Цукаса в другой. За час дороги Цукаса успел еще немного поспать на заднем сидении, и Соквон начал опасаться, что у него разболится шея или спина, но когда они подъехали к аэропорту Цукаса выглядел немного лучше. Оставалось дождаться отправки рейса, пережить три с половиной часа в самолете и встретиться с семьей на Хоккайдо. Уже в здании аэропорта Кисараги пообещал позаботиться об Эбихаре – он еще в Эбине сказал, что возьмет его к себе на некоторое время, и Цукаса очень его за это благодарил. Соквон отдал им обоим деньги, сказав, что это благодарность за то, что они провели с ними всю ночь и присутствовали на встрече с Мориномия. Конечно, они отказались от оплаты, но потом Цукаса как-то очень укоризненно посмотрел на Эбихару и сказал, что они слишком устали, чтобы уговаривать кого-то взять деньги. Они ждали в терминальном кафе, и Кисараги, который держался бодрячком, вдруг заговорил: – У меня есть теория, – сказал он, покачивая в руках чашку с кофе. – И что за теория? – спросил Цукаса, который выглядел еще лучше после завтрака. – Маэда-сан был одержим вами, потому что этот господин тоже одержим. Это заразно. Но не как болезнь, а просто как естественная реакция. Вот я смотрю, как он вами дорожит, и начинаю думать: «Значит, в этом человеке и вправду что-то есть». И начинаю приглядываться. Эбихара посмотрел на него искоса и вздохнул. Его вздох был таким выразительным, что Цукаса даже улыбнулся. – И много чего увидел? – спросил Соквон. – Этот человек все равно тебе не достанется. А Маэда-сан поехал крышей еще до того, как узнал о моем существовании. Так что не работает твоя теория. – Ну, попытаться стоило, – легко ответил Кисараги. – Я в любом случае весь месяц размышлял над этим. Для меня это было, знаете ли, удивительно. Я ведь нанялся обычным водителем, потому что денег обещали больше, чем в стандартной системе, а потом пошли задания похуже. В том числе и следить за Мидзуки-саном. Так что тут поневоле задумаешься. Кисараги оставался разговорчивым до самого конца, и потом, когда объявили посадку, он даже обнял Сынмина напоследок. Только в самолете, оказавшись среди людей, жизнь которых вряд ли еще несколько часов сотрясали выстрелы, бомбы и казни, Соквон, наконец, смог немного отпустить себя. Он усадил Цукасу у окна, взял его за руку и заснул. * Проспав всего четыре часа, Фредди проснулся. Ребята, которых он оставил для охраны, уже успели смениться, остальные спали. Он все еще не мог поверить, что все угрозы были устранены, поэтому позаботился о круглосуточном наблюдении, но даже так он не чувствовал себя в безопасности. Умывшись и переодевшись, Фредди вышел в тот самый коридор, в котором до этого прятались хозяйка дома со своей дочерью и детьми Соквона, и тогда услышал, что с первого этажа доносились какие-то звуки. Он немедленно спустился, на ходу застегивая легкую куртку, в которой решил ходить дома – на Хоккайдо было еще очень холодно. В зале кафе хозяйничала Киока-сан – она осматривала стулья и столики, уцелевшие после вчерашнего побоища. Пара ребят сидела у входной двери, и они сразу же отчитались, что ничего подозрительного не видели. – Я приготовила завтрак, – оставляя в покое очередной стул и выпрямляясь, сказала хозяйка дома. – Одной завтракать не хочется, когда в доме так много людей, а встаю я рано и думаю, остальных уже не дождусь. Вы не против позавтракать со мной? Она была очень спокойной и доброжелательной, будто это не в ее доме вчера убили и ранили несколько человек. Фредди посмотрел на нее и сразу же согласился – он не мог отказать человеку, от которого исходило почти физически ощущавшееся тепло. Киока-сан отвела его в кухню, где уже было чисто и свободно. – Ребят я уже накормила, – сообщила она, поднимая крышку чайника и заглядывая внутрь. – И тех, что пошли спать, тоже. Славные ребята – очень вежливые. Еще бы они не были вежливыми. Впрочем, сейчас Фредди подумал, что стоило бы отпустить этих людей пораньше, иначе Киоке-сан будет просто нечем их кормить. – Кафе сегодня уже не откроется, а до завтрашнего дня я успею подобрать что-то из старой мебели. У нас есть стулья и столики, которые Цукаса починил еще до того, как Ю Соквон забрал его в Корею, – сказала Киока-сан, поставив перед ним тарелку с рисовым омлетом. – Он немного остыл, прошу прощения. – Все в порядке, я не люблю горячую еду, – признался Фредди. – Спасибо вам, – поблагодарила его Киока-сан, усаживаясь напротив с другой тарелкой. В небольшой кухоньке было уютно и очень тепло от топливной плитки, на которой Киока-сан держала чайник. Фредди заметил, что в этой части дома пахло как-то иначе. Этот воздух не был ему знаком, но если бы его спросили, как можно описать это ощущение, Фредди бы сказал, что именно так пахнут родные дома. Чайник прерывисто и тоненько попискивал, пуская вверх прозрачную струйку пара, и этот звук почему-то не раздражал, а напротив, как-то очень гармонично дополнял всю эту атмосферу. – Вы хотите уже завтра открыть кафе? – спросил он, через некоторое время. Киока-сан улыбнулась, и Фредди опять поймал себя на мысли, что на него смотрели очень знакомые глаза, которые он много раз видел в Корее. – Конечно, – кивнула она. – Не могу же я держать кафе закрытым. Плита работает, стойка цела. Ничего важного не сломали, только мебель, но у нас есть временная замена. Или сегодня днем Цукаса купит что-то новое. – Цукаса заботится об этом месте, верно? У меня ощущение, что он здесь присутствует. – Вы заметили? Надо же, – улыбаясь еще теплее, удивилась Киока-сан. – Я тоже постоянно чувствую, что мои дети здесь. Вытяжка, духовка, плита, водонагреватель – все это выбрал Цукаса. Выбрал и установил. Посуду выбрала Наоко. Сушилку тоже она установила. Этот дом наполнен доброй памятью. А теперь к памяти этого дома прибавится другая – отвратительная, связанная с убийствами. – Простите, – опустив глаза в свою уже пустую тарелку, извинился Фредди. – За что? – еще раз удивилась Киока-сан. – Ничего ужасного не произошло. Во времена, когда мой муж еще был жив, здесь разное случалось. И кровь в кафе проливается тоже не впервые. Всякие времена бывали, вы не должны чувствовать себя плохо. Если бы вы не позаботились о нас вчера, то сегодня и меня с Наоко бы уже не было. Я говорю о доброй памяти, потому что ее здесь гораздо больше, чем той, что связана с болью. Но когда воспитываешь двух детей и ведешь маленький бизнес разве можно обойтись без боли? Супружество само по себе уже и боль, и радость. А уж когда дети рождаются, без этого никак не обойтись. – Вы очень смелая, – сказал Фредди. – И Наоко-сан тоже. – Надеюсь, – вздохнула Киока-сан. – Но вчера лестницу на второй этаж охраняли не мы. Я знаю, что вы стояли внизу, пока мы прятались в жилой части. Вот это по-настоящему смело. Нет, настоящая смелость – это спокойствие перед лицом опасности. Фредди пытался представить любую из своих знакомых на месте Киоки-сан, и думал, что вне зависимости от возраста и происхождения все эти женщины были бы под сильным впечатлением от всех событий. Они бы делились с подругами подробностями пережитого, пили успокоительные капли или даже звонили своим докторам, чтобы обрести душевное равновесие. Киока-сан ни с кем не делилась – она точно не вела с кем-то долгих разговоров по телефону, иначе когда бы она успела навести порядок в кухне, накормить всех ребят и даже подсчитать убытки и проверить технику. Она никуда не спешила, но успела много чего переделать. Они закончили завтракать и вернулись в кафе, где Фредди присоединился к ревизии, которую продолжила хозяйка. Он двигал столы и стулья, осматривал углы и сообщал ей, если замечал что-то странное. Примерно через полчаса сверху донеслись звуки первых шагов, довольно быстро сменившиеся настоящим топотом. Киока-сан посмотрела на потолок, улыбнулась и попросила Фредди осмотреть шторы. Из-за капель крови ткань пришлось снять, и Киока-сан как раз складывала ее, чтобы отнести наверх, когда со второго этажа спустились дети. Следом за ними вышла и Наоко. Конечно, Фредди знал, что она была красивой – иначе ее шансы на поступление в агентство для стажировки были бы ничтожно малы. Однако он не думал, что сестра Цукасы была настолько красивой. Наоко была буквально идеальной – с очень аккуратным и немного вздернутым носом, четкой линией губ и большими глазами с почти по-европейски четким двойным веком. Впрочем, ее внешняя нежность никак не была связана с характером. Она успела умыть и одеть всех трех детей, и после утреннего приветствия буквально загнала их в кухню на завтрак. Младшая девочка еще пыталась сопротивляться, но Наоко была непреклонной. Завтрак проходил очень шумно, но, насколько Фредди успел понять, Наоко очень неплохо справлялась, а сразу после еды из кухни выбежал мальчик и спросил, можно ли ему поиграть с собакой. Киока-сан охотно разрешила, но попросила немного подождать, пока она наденет пальто – она боялась отпускать ребенка на задний двор без присмотра. Фредди даже не знал, что в этом доме была собака, но когда через пару минут в кафе спустилась Арым, держа на руках огромную белую кошку, он совсем растерялся. В доме была еще и кошка, о которой он тоже ничего не знал. Он был так занят всеми кровавыми делами, что ему было не до подробностей. Пока Киока-сан гуляла на заднем дворе с Бином и собакой, Наоко продолжала осматривать кафе, выбирать треснутые стулья и стирать пятна крови, которые они пропустили во время первой уборки. Девочки сидели в кафе за одним из уцелевших столиков и игрались с кошкой, которая, судя по всему, была немного в шоке от свалившегося на ее пушистую голову внимания. – Дайте Нянкити отдохнуть, – строго сказала Наоко, когда кошка стала совсем уж жалобно мяукать. – Пусть пойдет и полежит на втором этаже. – Я тоже пойду, – сразу сказала Рин. – Нет, – отрезала Наоко. – Пусть одна идет. – Но я не буду ее трогать, – пообещала Рин. – Все равно здесь сиди. Бедная Нянкити убежала, как только ее отпустили, и Фредди почти рассмеялся. Наверняка эта кошка привыкла жить свободно, а тут ее буквально взяли в плен. – А почему Нянкити устала? Она же ничего не делала, – спросила Рин, подпирая щеку кулачком. – Потому что вы ее замучили, – ответила Наоко. – Она не любит, когда ее много обнимают. – А я люблю. – Проверим? Она в секунду оказалась рядом с девочками и сгребла обеих так, что Фредди показалось, что он даже услышал, как заскрипели их косточки. Впрочем, девочки не возражали – в пустом кафе эхом разнеслись их довольные голоса. – Хотел бы я взглянуть на тебя и Пёнхи в одной комнате, – сказал Фредди, отодвигая последний сломанный стул. – Вот это было бы здорово. – Может, как-нибудь, – неопределенно ответила Наоко, не отказываясь, но и ничего не обещая. В ней было больше жесткости, чем в Пёнхи. В Наоко чувствовалась сила, не соответствовавшая ее внешности и возрасту. Зато в ней вообще не было кокетства или желания кому-то понравиться, она не боялась выглядеть грубой или очень уж серьезной. В ее глазах не плясали искры, как это бывало у Цукасы, и на первый взгляд в этих двоих было сложно распознать родственников, хотя сейчас, немного понаблюдав за ней, Фредди заметил сходство в манерах, выражении лица и интонациях. * К дому они подъехали только во втором часу дня – в аэропорту с плеча Соквона слезла повязка, и пришлось идти в медпункт накладывать швы. Сынмин говорил, что мог и сам это сделать, но у них не было с собой ничего подходящего, а штопать рану обычными нитками Цукаса не разрешил. Поэтому пришлось немного заплатить за молчание, но зато получить очень ровные швы, выполненные специальной нитью. – Наверное, они уже пообедали, – предположил Цукаса, когда вдалеке показался дом. – Если они отдыхают после обеда, придется всех разбудить, что поделать. – Что это за мальчик? – выглядывая из окна и прищуриваясь, спросил Соквон. – Это Бин, – ответил Цукаса. – Кто еще это может быть. – А что за одежда? Выглядит как… Еще до того, как машина остановилась, Цукаса узнал клетчатое драповое пальто, в котором был Бин, игравший с собакой прямо перед домом. На двери кафе висела табличка «Закрыто», а Бин бегал под окнами вместе с собакой и заливался таким смехом, будто его кто-то щекотал. Это было очень странное ощущение – Бин был одет в его детское пальто и бегал возле дома, играя с собакой. Цукаса вышел из машины и остановился, глядя на него. Уже через секунду Бин заметил их, а потом понесся к ним со всех ног, размахивая руками. Цукаса пошел к нему навстречу и поймал буквально на ходу, поднимая и усаживая на бедро. У Бина был очень холодный нос, которым он зарылся в его шею, крепко обняв его и что-то бормоча. Почти вся его одежда еще двадцать семь лет назад принадлежала Цукасе, и от этого встреча казалась какой-то фантастической, будто все происходило во сне. Потом подошел Соквон, и Бин повис уже на нем, а Цукаса двинулся к дому, но даже не успел дойти до двери, когда она открылась, и появилась Наоко с девочками. Наверное, они сидели в кафе и увидели их через окна. – Ниичан! Он даже растерялся, потому что не знал, кого обнять в первую очередь, и в результате пришлось обхватить всех троих, а после первых объятий взять Рин на руки, потому что она была слишком маленькой и доставала только до пояса. Их голоса слились в один прекрасный звук, и Цукаса не разбирал ни слова, но был готов поклясться, что мог бы слушать их бесконечно. – Ниичан, я тебя убью, точно говорю, убью тебя, – прошептала Наоко, когда первая радость немного схлынула. – Разве можно так поступать с нами? Кто так делает? Наоко была истинной дочерью своей матери, и Цукаса поцеловал ее в нос, а потом в обе щеки, ощущая, как сердце заныло от бесконечной любви. Казалось, столько любви нельзя вместить – от нее становилось действительно больно. Потом Рин засобиралась к дядюшке, и Цукаса отпустил ее. Они с Арым побежали к Соквону, и Цукаса краем глаза заметил, как Сынмин прошел в дом. Наверное, ему было не очень удобно наблюдать за всеми этими эмоциями. Цукаса хотел что-то сказать, но Наоко опять обняла его, сдавив почти так же сильно, как это делал Соквон. – Убивай, сколько хочешь, – обнимая ее в ответ, улыбнулся Цукаса. – Я на все согласен. – Знаешь, как я боялась? – Не могу представить. – Мама для тебя прут приготовила, – начиная смеяться, сказала Наоко. – Так что приготовь штаны поплотнее. – А ты поздоровайся с Соквоном уже, – отпуская ее, сказал Цукаса. – А то дети его задавят. Через пару минут они уже сидели в кафе, и Цукаса думал, что ему действительно достанется от матери. Киока почти не смотрела на него, а когда их взгляды пересекались, она специально хмурилась, показывая, что была недовольна. Когда Цукаса был маленьким, она делала так же, только теперь все было гораздо серьезнее. Они сдвинули столы в опустевшем зале кафе, чтобы можно было усесться всем вместе, и только тогда выяснилось, что Фредди был в комнате для гостей – отсыпался после очень сложного дня и почти бессонной ночи. Соквон попросил Наоко рассказать, как все ощущалось для них на втором этаже, и ее рассказ немного их успокоил. Оказалось, что они действительно не видели ни одного из нападавших – ни живыми, ни мертвыми. Все время, пока в кафе разлеталась мебель, они сидели, собравшись в коридоре и погасив свет. Фредди разрешил им спуститься вниз только после того, как все тела были убраны. Когда они осматривали кафе, не увидели даже крови на полу. Мелкие следы побоища они убрали утром, и уже завтра хотели открыться. Цукаса обещал осмотреть всю уцелевшую мебель и после обеда заказать еще. Теперь, встретившись со всеми, кого он так любил, он совсем не чувствовал усталости, хотя они с Соквоном проспали всего три часа в самолете. Он понимал, что со временем ощущение тяжести и слабости настигнет его, но сейчас он чувствовал себя очень хорошо. После обеда он взял машину, и вместе с матерью поехал в Саппоро, оставив Соквона с остальными. Вопрос с мебелью нужно было решить как можно скорее, поскольку в аэропорту Соквон сказал, что они, возможно, не смогут задержаться на Хоккайдо – их ожидали дела в Сеуле. Соквон настаивал на том, чтобы с ними поехал Сынмин, и Цукаса не возражал, но зато Киока извинилась и отказалась от сопровождения, прямо сказав, что им нужно было о многом поговорить наедине. В машине, сидя за рулем и глядя на дорогу, он, наконец, рассказал, что происходило в течение последних месяцев. Киока слушала его очень внимательно и не перебивала, временами задавая уточняющие вопросы, если он сбивался или не знал, как продолжить. Она была очень спокойной, но Цукаса знал, что этот вид мог быть очень обманчивым. Его рассказ длился до самого Саппоро, а в городе они занимались выбором мебели, и Киока держалась очень хорошо. В магазине она была внимательной и собранной, и Цукаса поражался ее самообладанию. Они вместе подобрали подходящие наборы в домашнем стиле, оплатили часть товара и заказали доставку на завтрашний день. Цукаса на всякий случай также позаботился о том, чтобы вместе с мебелью приехала пара грузчиков. Когда они сели в машину и поехали обратно, солнце уже заходило, и Цукаса посмотрел на часы – шел шестой час вечера. – Я ведь действительно хотела тебя отколотить, – когда они выехали из Саппоро, сказала Киока. – Даже прут приготовила. Серьезно. Я была так зла на тебя, ты даже не можешь себе представить. Так и знала, что что-то происходит, но уже в который раз ты ничего мне не рассказываешь! Какие сыновья так поступают со своими матерями?! Настал его черед слушать, так что Цукаса не пытался возразить или оправдаться. – Зачем ты так поступаешь со мной? С самой осени ты занимался опасной работой, и тебя могли убить в любой день… а если бы это произошло? Мне бы хоть что-то от тебя осталось? Хоть нить от твоей рубашки? Хоть один волос? Что у меня осталось бы от тебя?! Она все-таки ударила его по бедру, причем довольно сильно, но Цукаса подумал, что это было меньшее, что она могла сделать. – И опять мужчины рядом с тобой. Всегда какие-то мужчины, у которых есть власть и деньги, и им нужен ты. Почему ты не мог сразу меня предупредить? Почему ты не сказал, что Соквон связан с мафией? – Это был мой груз, а не твой, – ответил Цукаса, зная, что после этих слов ему опять достанется. На сей раз Киока ткнула его в плечо, и его рука чуть не соскользнула с руля. – У тебя все органы на месте? – спросила она, вытирая слезы. – Или ты еще что-то скрываешь? – Все в порядке. – Твой груз, значит… твой груз? А что мне остается делать? Я даже не могла разделить с тобой эту боль. – Это была бы пустая боль – ты страдала бы, не зная, чем помочь. Я не мог допустить этого. Мой выбор должен был остаться со мной, а тебе все эти беспокойства ни к чему. Ты жила бы день за днем, беспокоясь впустую. – Не впустую! Я бы беспокоилась о своем сыне, о человеке, которого родила! Это что – пустые беспокойства? – Но зачем тебе это, мама? – вздохнул Цукаса. – Я хотел защитить тебя от этого. От последствий своего собственного выбора. – Защитить… – Киока скрестила руки на груди и вжалась в спинку кресла. – Это правда, ты хотел защитить. И защитил. Мне так непривычно от этого… я уже давно должна была привыкнуть к тому, что ты нас защищаешь, это ведь уже лет десять продолжается, но я все равно думаю, что это мой долг – ограждать вас от боли. Не вы должны делать это для меня, а я для вас. – Нет, ты сделала для меня столько, что я просто не могу попросить больше. И желать больше нечего, – сказал Цукаса. – А это был мой выбор – быть с Соквоном, даже зная, с чем ему приходится иметь дело. – Пусть этот якудза отрежет себе палец, – глядя на дорогу, мрачно сказала Киока. Цукаса улыбнулся. – Как же все-таки отцу повезло встретить тебя, мама, – сказал он, подъезжая к дому. – И нам повезло родиться твоими детьми. * Поездка в Саппоро отняла у Цукасы последние силы, и когда он вернулся, выглядел так, словно пробежал марафон Хаконэ Экиден в одиночку. Соквон вообще не хотел отпускать его за мебелью, но Цукаса сказал, что не сможет успокоиться и поспать, если не сделает это сегодня. Пришлось сдаться и разрешить ему уехать. Все это время, пока Цукаса и Киока-сан были в Саппоро, Соквон говорил с Наоко. Они сидели на заднем дворе, и Соквон смотрел на пустошь, уходившую к самому горизонту. Сейчас, в самом конце апреля, этот пейзаж выглядел уныло, но дети ничего не замечали. Они играли с собакой и периодически прибегали домой, чтобы попить или перекусить. В этом доме не было качелей, гамака и горки с лесенками, но дети были так счастливы, будто их впустили в парк аттракционов без присмотра. Пришлось самому все рассказать Наоко, хотя изначально Соквон хотел поговорить с ней в присутствии брата. Она выслушала все без лишних вопросов, а потом спросила, убил ли он Рёхэя, и будет ли он дальше работать с семьей Мориномия. Ответы на эти вопросы ее вполне удовлетворили. Потом к ним присоединился Фредди, которого до этого Соквон уже успел поблагодарить и даже обнять, хотя обычно он этого не делал. – Собаку назвали Ринго в честь Ринго Старра? – спросил Фредди, усаживаясь на скамейку рядом с Соквоном. – Нет, ее назвали в честь японского слова, означающего «яблоко», – ответила Наоко. – А кошку тогда в честь кого назвали? – Просто так. «Нянкити» переводится как «котенок удачи», – объяснила Наоко. Может быть, Фредди спросил бы что-нибудь еще, но в этот момент за дом зашли Киока-сан и Цукаса, и тогда-то Соквон и увидел, насколько тот устал. Он почти упал на скамейку рядом с Соквоном и растекся по сидению и спинке. – Посижу пять минут, а потом спать, – пробормотал он, находя руку Соквона и сжимая ее в ладони. – И буду спать до завтрашнего утра. – Я с тобой, – сказал Соквон. – Еле дождался, честно. Думал, вы никогда не вернетесь. Цукаса улыбнулся и кивнул, поднимаясь со скамейки. – Тогда я сейчас пощекочу этих засранцев пять секунд, и пойдем спать, – сказал он. Соквон смотрел, как Цукаса возился с детьми, и с трудом верил, что еще вчера в это же время дня они оба были в Эбине, и их жизни могли оборваться в любой момент. Сейчас все казалось каким-то далеким, и если бы не присутствие Фредди, Соквон мог бы легко подумать, что они просто приехали на Хоккайдо, чтобы отдохнуть. * Ощущение тяжести нарастало, но Цукаса не открывал глаза, пока не начал совсем задыхаться. Первым, что он увидел, оказались глаза Соквона – они были совсем близко, и Цукаса даже улыбнулся. Он потянулся и поцеловал его – получилось в нос. Такие поцелуи были обычным делом с детьми или Наоко, а Соквона он так целовал только пару раз. Тот даже сморщился и потом потер кончик носа, как будто подавляя желание чихнуть. – Мне так тяжело поверить, что все закончилось, – прошептал Соквон. – Так что спать дальше я тебе не дам. Ты и так спал целый час. Всего лишь час? Цукаса почти захныкал от досады. – В доме полно людей, и все они услышат, что мы трахаемся, – предупредил он, почувствовав руку Соквона, скользнувшую под его футболку и забравшуюся до самой груди. – Стены здесь очень тонкие. – И как твои родители умудрились заделать Наоко, если здесь все так слышно? – Они не очень переживали. Для меня это всегда было чем-то нормальным – что родители занимались любовью, пока я спал в соседней комнате. В конце концов, что еще им оставалось делать. Я слышал это с рождения, так что даже не помню, когда понял, что именно происходило за стеной. Меня это вообще не волновало. А когда дошло окончательно, смущаться было уже поздно – я годами это слышал. – Вот это да, – почти с восхищением протянул Соквон. – Но сейчас на верхнем этаже никого нет. Цукаса прислушался и даже прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Потом кивнул и вернулся к Соквону, сказав: – Они в кухне на первом этаже. Так что все хорошо, эта комната находится над кафе, а там сейчас пусто. – Значит, можно? – с надеждой спросил Соквон. Вопрос звучал по-детски наивно, но смысл в него был вложен совсем не детский. Цукаса взялся за его плечо и притянул к себе для поцелуя, одновременно сгибая ногу и прижимаясь внутренней стороной бедра к его бедру. Все-таки Соквон уже успел улечься сверху, пока Цукаса спал, так что стесняться было нечего, да и поворачивать назад было поздновато. – А если Фредди и Сынмин с ребятами из охраны сидят в кафе? – после поцелуя, все еще касаясь его влажных губ своими, спросил Цукаса. Соквон с силой выдохнул, обдав его лицо теплым воздухом, и его взгляд наполнился такой обидой, что Цукаса засмеялся. – Издеваешься опять, – прошептал Соквон. – Давай на пол ляжем. – Это идея, – согласился Цукаса. Они с трудом сползли с постели, и Цукаса успел постелить футон рядом с кроватью, когда Соквон обнял его со спины и прижался всем телом, давая понять, насколько он был рад всему происходящему. Судя по тому, что удалось почувствовать, радость распространялась на все его тело. Цукаса повернул голову так, чтобы поцеловать его в щеку, и Соквон счастливо вздохнул, сжимая его чуть крепче. Улечься на футон было легко, и по ощущениям все было правильно. Цукаса успел стянуть футболку и бросить ее на кровать, и Соквон сразу же подтянул его к себе за ноги, оказываясь между ними и заползая сверху. Он все еще был в домашней рубашке, которую Цукаса отдал ему из своих старых запасов. И Бин, и Соквон ходили в его одежде. – Я очень соскучился, – сказал Соквон, прежде чем поцеловать его еще раз, на этот раз уже настойчивее и глубже. – Я скучал, – ответил Цукаса, а потом сжал руками его талию, чтобы Соквон немного сосредоточился. – Мы не успели об этом поговорить, но я думаю, ты должен знать. Между мной и Рёхэем ничего не было. Мы спали в одной постели, но ни разу не были близки. Взгляд Соквона был очень внимательным и цепким, но в нем не было недоверия, и Цукаса был ему за это благодарен. – Даже если бы тебе пришлось ему уступить… даже если бы ты сделал это осознанно, между нами ничего бы не изменилось, – сказал Соквон. – В дни, когда я думал, что тебя больше нет, в моей голове всякие мысли появлялись. Больше всего пугала именно необратимость, а многое другое, чего я раньше очень боялся, уже не казалось смертельным. Однако мне все-таки очень приятно знать, что этот козел не узнал, каково это. Если бы узнал, то он не смог бы умереть так просто. Ему бы захотелось остаться в живых, чтобы снова и снова получать это – возможность спать с любимым, обладать им и забирать его себе без остатка. – Но ничего такого не происходило, – сказал Цукаса, осторожно расстегивая пуговицы на рубашке Соквона и спуская ее с плеч так, чтобы не задеть зашитую еще утром рану. – Тебе вообще можно напрягать руки? – Конечно, – кивнул Соквон. – Ты думаешь, я сейчас что-то чувствую? Кроме этого, – он прижался к нему, проехавшись твердым членом по его бедрам. – Кроме этого я вообще ничего не чувствую. – Боль будет отвлекать тебя, – предупредил Цукаса, невесомо касаясь кончиками пальцев повязки, под которой находились швы. – Ну, и прекрасно, – согласился Соквон. – Не кончу раньше времени. Боль хорошо тормозит этот процесс. – Хорошо, – скользнув по его плечу ладонью и перекладывая ее на спину, сказал Цукаса. Под пальцами оказалась теплая кожа, и Цукаса с удовольствием провел ладонью вдоль позвоночника, наблюдая за тем, как глаза Соквона почти затянуло пеленой удовольствия. В сексе с ним все было волшебным, но этот момент, когда Цукаса понимал, что любое его движение или внимание воспринималось как нечто ценное, выделяло Соквона и делало его особенным. Местами гладкость кожи прерывалась, и под ладонью проскальзывали шероховатые участки. Цукаса знал, что это был псориаз, который, очевидно, обострился за прошедший месяц. – Неприятно? – спросил Соквон, заметив его задумчивый взгляд. Цукаса покачал головой. – Я же еще в первый раз сказал, что не вижу в этом ничего неприятного, – напомнил он. – Просто не хочу раздражать эти места. Они ведь зудят? Соквон кивнул. – Пиздец как чешутся. От одежды особенно. – Я любил бы их так же, как и все в тебе, если бы они не доставляли тебе такие неудобства, – сказал Цукаса, и Соквон тут же прижался лицом к его шее. – Когда ты говоришь такие вещи, я думаю, что все это нереально. Что происходит что-то невероятное. Он покрыл поцелуями всю шею Цукасы, и одного этого уже было достаточно, чтобы умереть счастливым, но им еще много чего предстояло переделать. Большие и сильные ладони Соквона успевали прикасаться к его телу почти везде – к груди, бокам, плечам и бедрам, они скользили между коленей и поднимались выше, и Цукаса кусал губу, чтобы не застонать. Он старался отвечать на каждое движение и делать то, чего так долго был лишен, но Соквон умел перехватывать инициативу и заполнять все собой. Он умел это не только физически – его присутствие вытесняло из головы абсолютно все. – Ты мой, – глядя на него сверху и уже касаясь головкой подготовленного входа, прошептал Соквон. – Я с самой первой встречи знал, что ты мой. – Твой, – согласился Цукаса. Ему понадобилось гораздо больше времени, чтобы понять, что Соквон также принадлежал ему. Эти мысли касались его сознания и тут же уплывали, пока Соквон медленно двигался внутри него, продолжая целовать в губы. Цукаса был очень занят этими ощущениями, и не мог ни о чем нормально думать – его разум мог сейчас вместить только Соквона, который был буквально везде. – И ты мой, – шепотом сказал Цукаса, когда Соквон отодвинул его колено и принялся гладить внутреннюю сторону его бедра. – Весь целиком, – подтвердил Соквон, горячо дыша в его ямочку над ключицей, а потом целуя в основание шеи. На одну руку Соквон опирался – он перенес на нее свой вес, а второй, той, на которой были швы, он потянулся к члену Цукасы, одновременно ускоряясь. Ощущения становились ярче и нарастали очень быстро, так что Цукаса даже не мог сказать ему, чтобы он немного подождал. Он мог только держаться за его плечо и дышать, повторяя своим дыханием ритм, в котором двигался Соквон. Его сердце колотилось так быстро, что он боялся не выдержать и просто потерять сознание, не дождавшись, пока все закончится. Чтобы прижаться ближе и теснее, пришлось обвить его бедро своей ногой и приподняться, и Соквон воспринял это как знак – он остановился всего на секунду, а потом вновь начал толкаться, только теперь почти не выходя из него и одновременно двигая рукой. Цукаса прижался лбом к тому же плечу, за которое так отчаянно держался, и через несколько мгновений почувствовал, как волна тепла, зародившаяся в глубине тела, разогналась и затопила его, разлившись по бедрам, животу и поднимаясь почти к груди. Он уже пережил самые сильные ощущения, когда Соквон достиг своего предела, и Цукаса чувствовал, как он дрожал всем телом и сжимал его в своих руках, упав сверху. Его все еще покачивало на волнах собственного оргазма, и этот момент был самым тихим и безмятежным. Они больше ни к чему не стремились, потому что уже все получили. Как будто не было в этом мире никого другого, кроме них двоих. – Я так сильно люблю тебя, – прошептал Соквон. – Так сильно. – Всегда хочу сказать это первым и не успеваю, – улыбнулся Цукаса, обнимая его. – Я люблю тебя. Уже потом, когда они оба достаточно оправились, Цукаса уселся за его спиной и рассматривал пятна, расползшиеся под лопатками и вдоль позвоночника. Он очень осторожно поцеловал каждое, отмечая, что при каждом касании губ Соквон вздрагивал и почти подбирался. После этого они еще раз занялись сексом, только теперь спокойнее и медленнее, и никто не думал, что на второй этаж могут подняться дети или кто-то еще. В прошлом, когда их отношения только начинались, Цукаса нередко ловил себя на мысли, что секс с Соквоном казался чем-то опасным. Были времена, когда именно это обстоятельство и заводило – ощущение чего-то неизвестного обостряло все чувства. Однако сейчас все было по-другому, и это нравилось гораздо больше. Близость с Соквоном дарила ощущение безопасности – совершенно противоположное тому, что было в самом начале. Находясь с ним, доверяясь его рукам и позволяя себе многое, Цукаса точно знал, что ему ничего не угрожало – между ними было только то, чего они оба хотели. Казалось, что пространство между их телами было самым надежным в мире – именно они создавали место, в котором можно было спрятаться от всего на свете. * В десять часов Цукаса забеспокоился, потому что дети не поднимались на второй этаж, а значит, спать совсем не собирались. Пришлось одеться и спуститься вниз, где Киока-сан, Наоко, Фредди и все три сорванца продолжали сидеть в кухне. Киока-сан с дочерью лепила гёдза, Фредди уткнулся в телефон, а дети играли у него под боком. На коленях Арым дремала Нянкити. – Кафе откроем после обеда, – сказала Киока-сан, когда Соквон и Цукаса уселись за стол, чтобы помочь им. Посмотрев на детей, уютно пригревшихся на своем диванчике, Цукаса решил, что сегодня можно было позволить им лечь чуть позже. Тем более что Наоко и Киока-сан почти справились со всеми гёдза, а ему очень хотелось с ними посидеть. У Соквона гёдза не получались, и Наоко сказала ему даже не пытаться, чтобы не портить тесто. Оказалось, что это были заготовки на завтрашний день – в кафе это блюдо пользовалось особой популярностью, и уже сегодня звонили некоторые клиенты, интересуясь, можно ли будет прийти завтра. Так что лепить кривые гёдза запрещалось, и Соквону сказали, что все, что он успел наделать, ему придется съесть самому. Впрочем, ничего другого от Наоко можно было и не ожидать. – Бину очень идет эта рубашка, – сказал Соквон, глядя на племянника, сидевшего между старшими сестрами. – Я сегодня целый день на него отвлекаюсь, – улыбнулась Киока-сан. – Целый день вижу его и застываю. Он всю свою одежду успел извозить во дворе, пока играл вместе с собакой, так что я вытащила для него старые вещи Цукасы, а в результате сама несколько раз чуть не умерла. Смотрю в окно, вижу его, и думаю… думаю, что это мой маленький сын на улице играет. Потом вспоминаю, что собаки у нас не было тогда, и понимаю, что это не он. Соквон в очередной раз удивился силе, с которой Киока-сан любила своих детей. У нее сохранились их детские вещи – те, от которых прочие родители привыкли избавляться за ненадобностью. Судя по всему, вещи были в отличном состоянии, хоть и немного выцвели. Их очень бережно хранили, и это о многом говорило. Они вспоминали о детских вещах, и Соквон даже рассказал, что когда пошел в первый класс очень полюбил свою форменную курточку, так что потом даже взял ее с собой в Америку на каникулы. Наоко рассказала о первой юкате, которую ей купили на праздник три-пять-семь, и Киока-сан сказала, что этот парадный наряд лежит в ее спальне вместе с остальными детскими вещами. Цукаса вспомнил про зеленые вельветовые штаны, которые он носил, пока они не стерлись на попе, и выяснилось, что эти многострадальные брюки тоже еще были здесь, но их по понятным причинам Бину не отдали. – Конечно, когда нас не станет, кто-то избавится от вещей, которыми мы дорожим, – убирая в морозильную камеру готовые гёдза, сказала Киока-сан. – Но смысл их пребывания в этом доме – дарить воспоминания и ощущения, которые ценны для меня. Они радуют меня, поэтому я их храню. А когда я умру, я не хочу, чтобы вы хранили их только потому, что я так делала. Если они будут мешать вам, просто поступите так, как сочтете нужным. Когда меня не станет, смысл их хранения исчезнет. Вещи ценны не сами по себе, а как память. Это было правдой. Киока-сан хранила память, и в этом была ее сила. Она не закрывала кафе не потому, что хотела, чтобы оно работало вечно или выполняло какую-то миссию в этой деревне, а потому что хотела поддерживать жизнь в месте, которое было дорого ее сердцу. Даже вчерашние события не остановили ее – уже сегодня она заказала новую мебель, а завтра после обеда планировала открыть двери для посетителей. После этого немного грустного, но все-таки светлого разговора Цукаса и Наоко забрали полусонных детей наверх и принялись купать их перед сном, а Соквон задержался с Фредди на первом этаже. Он много раз благодарил Фредди, но все еще чувствовал, что не сказал и сотой доли того, что было в его голове. – Твой старший брат хочет завершить процедуру, которую запустил еще пару месяцев назад, – сказал Фредди. – Я проверил новости, пока вы с Цукасой спали. Наверное, тебе нужно с ним связаться. Соквон с ним согласился и почти сразу же проверил почту. В ящике было почти двадцать разных писем, но его интересовали только послания от Чонвона и доктора Сон. Первый написал, что уже на следующей неделе сможет привлечь Соквона к ответственности за похищение детей. После того, что рассказал Фредди, это было неудивительно. Наверняка Чонвону оставалась всего пара шагов, чтобы лишить жену юридических полномочий, после чего ее разрешение на выезд детей за границу автоматически должно было аннулироваться. «Соквон-а, у тебя очень мало времени. Чонвон-ши нашел трех специалистов, чтобы они подтвердили недееспособность Даён-ши. После этого я лишусь лицензии, а она дееспособности. Узнав, что детей нет в стране, он просто взбесился. Если ты жив, то сделай что-нибудь и обязательно верни детей в страну. Если ты не ответишь мне до утра вторника, то я буду вынуждена начать дело, которое ты мне доверил». Уезжая из Кореи, Соквон передал доктору Сон контакты людей, а также все материалы, которые сумел найти. Этого было достаточно, чтобы оповестить прессу о том, что в семье Чонвона происходили ужасные вещи. Соквон сделал это на случай, если не сможет вернуться. Но теперь он был жив и здоров. Конечно, ему хотелось бы провести в этом доме еще пару дней. Он и Цукаса еще не успели отдохнуть и провести время вместе, но откладывать возвращение в Корею было нельзя. Предстояло решить последний вопрос.